сон

      снова на работу по московским пробкам. ей-Богу, уже проще было переехать в дом «Школы леди», стать одной из учениц, да вообще, вариантов была масса, лишь бы не тратить на поездку три часа (и более) каждый божий день, не опаздывать, и, в принципе, больше не задумываться о том, как с глазами по пять копеек влетаешь в здание, а там все только тебя и ждут. мило, конечно, но крайне неловко. тебе столь много доверяют, ты такая статная в глазах других, и такие промахи. мы все люди, безусловно, однако это всё же тяжкий груз на плечах. вместо всех возможных вариантов, Лукина просто сжимает руль в руках, мысленно ругая вселенную. и себя. надо ей это было?       радовало только одно – этот ад скоро закончится. а с ним и закончится возможность каждый день видеть Третьякову. Лаура уже и сама не понимала, в какой момент из взрослой, состоявшейся женщины стала девочкой, ждущей первого шага. цветочка там, поцелуйчика, намёков. ну или, хотя бы, ответного, чего уж там. с мужем уже давно как-то не ладилось, все скитался с детьми по съемным квартирам. она вообще не мать-эгоистка, скорее, даже, наоборот: каждые выходные детей к себе, парки, аттракционы, выставки, куда попадала благодаря связям с общественностью, мороженое-пирожное, конфетки, и другие радости жизни. и дети рады такой жизни. и она. почти. одиночество, порой, угнетало. а больше угнетало то, что все, по сути то, в твоих руках, а все равно не ладится.       пробка тянулась безумно долго, и создавалось впечатление, будто в этом городе машин больше, чем самих людей, и что каждый день, именно в это время, даже не в час пик, всем срочно обморочно потребовалось поскорее покинуть Белокаменную. закон подлости во всей его красе, не правда ли?       спустя бесконечно долгое, несоизмеримое время, Лукина таки добирается до съёмочной площадкой. украдкой глядя на наручные часы, выбирается из машины, едва ли не бегом направляясь в дом. надо же. успевает. ещё успевает. поздоровавшись со всеми, с кем только можно, да и нельзя тоже, Лаура попадает в свою гримерку и цепкие "лапы" Ангелины – непосредственно, гримера. они непринуждённо разговаривают о быте некоторое время, что Ангелина тратит на макияж, будто старые-добрые подружки, и вскоре Лукина, бросив краткое «Спасибо» гримеру, быстрым шагом направляется на задний двор, где уже все готовы, а усталый оператор пытается не уронить тяжёлую бандуру.       — прошу меня извинить, — проговаривает Лаура, вставая в одну линию с преподавателями. они с Марией встречаются взглядами, но лишь на пару секунд: затем начинаются съёмки, однако за весь процесс они обмениваются взглядами, по меньшей мере, раз двадцать, что само собой наталкивает на… определенные мысли.       ах, как же жаль, что нельзя залезть другому человеку в голову. не факт, что там будет что-то приятное о тебе, но ведь что-то должно быть? рядом с Третьяковой вообще все мысли терялись.       Лукина запинается в банальном месте, произнося итоги задания, и тяжело выдыхает, на пару секунд зажмуривая глаза. а после ловит на себе обеспокоенный взгляд Марии. под этим же взглядом, Лаура покидает съемочную площадку, заставляя и пацанок, и съёмочную группу смотреть ей вслед с ярым недовольством. такое у неё впервые. она женщина строгая, волю эмоциям не даст. дала. позволила.       Лукина забегает в гримерку, где, к ее счастью, пусто, закрывает за собой дверь и прижимается к ней, скатываясь вниз. сев на пол, Лаура обхватила колени руками, подобрав их под грудь. сейчас главное успокоиться. да. выйти к ним, не ударив в грязь лицом. должно получится, по-другому и быть не может. Лукина, зарывшаяся в свои мысли глубже, чем планировалось, не сразу услышала, как в дверь с неимоверной силой тарабанят уже с минуту.       собрав волю и свои стальные яйца в кулак, Лаура поднялась, отряхиваясь, и открыла дверь. ее лицо растянулось в удивлении, сердце пропустило три тяжелых удара, и уверенное настроение тут же отошло на задний план. самый задний.       — я зайду? — спросила Мария. по ней видно было, что сильно переживает, глаза выдавали. сделав шаг вперёд, девушка оказалась в гримерной, захлопывая за собой дверь. — ты как?       — в экстазе, — пространно ответила Лукина, все ещё пытаясь "включиться", после своей панической атаки. Третьякова тихо хихикнула, усаживая директора на мягкий кожаный диван, и сама села рядом.       — что случилось? — поинтересовалась блондинка.       ее кудри, кукольные глаза, плечи, талия… хотелось здесь и сейчас. разом. всю. касаться, не стесняясь движений, и целовать, не зная меры. целовать-целовать-целовать…       — а случилась ты, — на одном дыхании ответила Лаура, отводя взгляд на открытое окно.       — ч-что? — запинается. либо действительно не расслышала, либо делает вид. впрочем, оба варианта подходили бы, не будь она хреновой актрисой. значит, просто не верит? не хочет? эхом в голове раздаётся вопрос: «Лаура, что ты сделала только что?». два исхода. оба так себе, но один лучше. в него она и верит, но готовится к худшему.       Лукина снова тяжко выдыхает, несколько секунд смотрит в потерянные глаза девушки, что пытаются найти ответ, обдумывая ситуацию, взвешивая все "за" и "против", и… впивается в ее губы нежным поцелуем, наплевав на последствия и обстоятельства. с таким трепетом, но с такой жадностью она ещё явно никого не целовала, и вряд ли кого-то ещё поцелует, помимо Третьяковой. Мария, окончательно запутавшись, ошарашено глядит на директора ещё секунды три, даже, фактически, не дыша, а затем подаётся вперёд, отвечая на поцелуй той же нежностью.       следующие двадцать минут они проводят на этом же диванчике, сливаясь в нежности и любви, а затем, как ни в чем не бывало, возвращаются на съёмочную площадку. на лице царит плохо скрываемое удовольствие, которое подмечают все, но и это уже не важно. они рядом, вместе, а стало быть, уже ничего не страшно. всё пройдёт. усмешки, шутки… а любовь останется. пронесут это горе вместе.       а затем ранним утром звонит будильник. Лаура резко подрывается на постели, разочарованно глядит на пустое место возле себя, и выдаёт:       — всего лишь сон. а жаль.