The Healer/Целительница

The healer

конец XIII века

— Чёрт бы тебя побрал, Крис, — Вильям негодует. Облокотив на себя Криса, он тащит его вниз по улице, где, по словам сына трактирщика, находится небольшая лавка то ли лекаря, то ли целителя. Оруженосец тяжело опирается на него. У Криса из наспех перевязанной ноги кровь хлещет, обагряя штанину и край ботинка, а справа, напротив сердца глубокий порез, края которого чем-то зелёным шипят. Вильям в этой схватке тоже пострадал. У него висок рассечён и в ребре где-то ноет, но сейчас это меньшее, о чём ему хочется думать: все мысли крутятся вокруг его друга, и про̀клятого клинка, которым его резанули. — Меня вырвет сейчас, — предупреждает оруженосец, и немного наклоняясь вперёд, словно даёт понять, что он не шутит. — Твою мать, — они успевают уйти с дороги прежде, чем Криса выворачивает. Вил глазам своим не верит: у Криса губы в крови и подбородок. Ему страшно становится так, что тело дрожь пробирает. Он Криса опять на себя облокачивает и шагает уже быстрее, пока тот под боком от боли стонет. Слова трактирщика он помнит смутно. Кажется, почти на окраине северной стороны города должна находиться эта лавка. Почему так далеко — он не знает, да и не до этого сейчас. Лишь только добравшись до цивилизации, Вильям буквально пинками отбивается от цирюльников, ясно понимая — обычным кровопусканием здесь не поможешь. У Криса взгляд — мутнее воды в болоте, лицо горит, нога раздолбана, едва ли в сознании находится. Что это за чертовщина — Вильям не понимает. Понимает только, что медлить нельзя и наспех Крису ногу перевязывает, параллельно слушая рассказ сына трактирщика. По его словам это единственный целитель в городе. Сам лично он его не знает, но его мать покупала у него лекарство для своей дочери, которая мучилась от зубной боли. Они дошли почти до конца улицы, а ни одной вывески он ещё не увидел. Сын трактирщика не сказал ни номер дома, ни то, как он должен выглядеть. Сказал лишь, что как только они его увидят — они сами всё поймут. Вильям злился. У него под боком мучился от боли его друг. Его товарищ. А он не может понять, куда ему смотреть. Он оглядывается по сторонам, просит у Господа хотя бы небольшую подсказку, совсем не чувствуя, как ослабший Кристофер тянет его за рукав. И только когда он совсем слабо зовёт его по имени, он смотрит на него, а потом и туда, куда направлен взгляд его друга. В темноте хижину едва ли можно различить. В конце улицы факелов нет, поэтому не заметить этот домик — раз плюнуть. Обычная хижина, вполне себе средневековая: дверь, окно, стены, никаких лишних табличек, домик максимум на 2 комнаты. За исключением одного: прямо изнутри через крышу возвышается крона дерева. Поэтому посчитать этот домик за дерево в темноте — так же раз плюнуть. — Сюда, — уверенно произносит рыцарь и направляется прямо к хижине, пока оруженосец за ним еле передвигает ноги. Они врываются без стука — дверь оказалась не заперта — с одной только репликой: — Помогите!

***

В хижине свет горит тускло. Освещение представляет собой лишь камин посреди комнаты и пара масленых ламп на стенах. По столу и некоторым поверхностям расставлены свечи, но от них толку мало, поэтому в комнате сумеречно. Рядом с камином спит чёрная кошка. Рыжеволосая девушка тщательно перетирает в ступке сухие листики Сон-травы и неспеша произносит заговор. Шёпот её голоса отражается от стен, от этого создаётся впечатление, что параллельно с ней говорит кто-то ещё. Возможно, это жутко, но девушка привыкла. Завтра с рассветом должен вернуться Теодор — её младший брат — и принести некоторые горные травы, запасы которых у Эвы закончились, затем заглянет к священнику и возьмёт пару новых свечек из натурального воска и может быть пару кусочков древесной смолы, но это вряд ли. Эве последнее время она не особо нужна (И слава Богу), но на всякий случай лучше пусть бы лежала. Вообще, Эва старается не допускать, чтобы запасы какой-либо травы заканчивались полностью — мало ли, когда какие листики или коренья понадобятся, поэтому ведёт чёткий учёт на каждый сухоцвет, а если он заканчивался, она сообщала об этом Теодору, и он планировал свои походы так, чтобы ещё и добыть трав для сестры. Эва не представляет, что бы она делала без Тео. Он всегда старался быть полезным, никогда не отказывал в помощи сестре, да ещё и к тому же являлся основным доходом в их семейке. Для своих семнадцати Теодор занимал достаточно неплохое место в кузнечной лавке, являясь помощником кузнеца. Имел необъятную любовь к морю и был чертовски хорош в рыболовном деле. В общем, перенял всё самое лучшее от отца, которого совсем не помнил. Из своих мыслей Эву вывел шум на улице, затем топот у порога дома, а потом дверь распахнулась и внутрь ввалились двое мужчин с громкой просьбой о помощи, причём один прямо-таки действительно ввалился, потому что второй его не удержал, и застонал от боли. От неожиданности, Эва подскочила и практически уронила ступку с травой, но вовремя поймала её прямо на краю стола, ошарашено глядя на мужчин. Но когда в голову пришло осознание того, кто перед ней стоит, она еле слышно произнесла имя: —Лорд Вильям… А затем взгляд её упал на лежащего на полу мужчину, и она подбежала к нему.

***

Пока Лорд Вильям размещал Кристофера на тюфяке во второй комнате хижины и раздевал его, Эва в ускоренном режиме смешивала нужные сухоцветы, параллельно читая в травнике какое растение для чего применяется. Для начала следует сварить обезболивающее: мучительные стоны рыцаря слышны даже в другой комнате. Смешав Аконит, Арнику горную и Осенний Безветренник она ещё раз заглянула в книжку и всё-таки взяла в руки баночку с полки со стебельками Белёны чёрной, посчитав, что лишними они точно не будут. В глаза сразу бросается пометка «После сбора тщательно промыть руки», а в памяти всплывает момент, когда Теодор отравился этой травой, обрывая стебли и не промыв руки после этого, а потом его рвало целые сутки. Тем не менее, эта трава являлась очень сильным болеутоляющим, а в небольших дозах являлась успокаивающим средством. Небольшое количество воды Северного моря целительница добавляет во все свои отвары: йод и минералы благоприятно воздействуют на организм, однако в больших количествах она может быть вредна для него — почки могут не справиться. Аккуратно помешивая и нашёптывая заговор, она готовит травяной отвар максимально быстро, насколько может, ясно понимая: медлить нельзя, иначе может быть хуже. Лорд Вильгельм в подробностях объяснил все детали случившегося, и это привело Эву в ужас: они явно столкнулись с чёрной магией. Кроме этого ей предстояло обработать раны, полученные мужчинами во время боя, потому что, торопившись, Лорд Вильгельм сделал это некачественно и это может привести к худшим последствиям. У Эвы кипятятся тряпки в отдельной посуде в целях обеззараживания их, и отвары готовятся, а Вильям в это время всем богам молится, чтобы только обошлось всё. Чёрная кошка обнюхивает оруженосца и под бок ложится, наверное, чувствует что-то. У Криса руки трясутся, и губа дёргается, как будто он шепчет что-то, кожа вокруг раны красная, воспалённая; зрачок расширился, полностью слившись с некогда янтарными глазами, от чего создавалось впечатление, будто они абсолютно чёрные, а у Вильяма капелька пота холодного по спине течёт от вида всего этого. Спустя минут пятнадцать появляется целительница — он так и не спросил её имя — и ему приходится отойти, чтобы не мешать. — Как я могу помочь? — почему-то шёпотом спрашивает рыцарь, вроде бы смутно понимая, что тут вряд ли может пригодиться его помощь, поэтому добавляет — Может воды там принести? — лишь бы руки занять чем-нибудь. — Здесь Вы мне ничем не поможете, Лорд — она суёт ему в руки какую-то чашечку, из которой пар вздымается и идёт какой-то приятный аромат — Выпейте это. И улыбается. Мягко так, успокаивающе. Далее она подходит к тюфяку, на котором Вильям расположил Криса, и присаживается рядом, разложив вокруг себя и на ближайшие поверхностях некоторые предметы, которые пригодятся ей во время заговора и обработке ран. — Кристофер, — голос целительницы нежный и спокойный, гласные звуки немного растянуты, от чего создаётся ощущения лёгкости в её голосе, — Послушай меня, — она аккуратно берёт его огненную — Вильям уверен — ладонь и не спеша начинает оглаживать её большим пальцем. — Постарайся расслабиться, смотреть на меня и ни о чём не думать, — девушка буквально примагничивает взглядом и визави послушно расслабляет плечи. Кошка под боком начинает тихо мурлыкать. Как завороженный, Вильям наблюдает, как целительница омывает грудную клетку Кристофера, его лицо и руки, при этом что-то очень тихо нашёптывая, но Вильям и не старался услышать. Он слышал только своё дыхание и свои мысли, а ещё отвар, который дала ему рыжеволосая, оказался очень приятным на вкус, словно он выпил стакан низкоградусного бренди, после которого во рту ощущается целый букет вкусов. А потом Вильям видит тёплый свет, исходящий из-от рук целительницы и словно забывает, как дышать, не в силах отвести взгляд от созерцания этой волшебной картины. Руки девушки плавно взлетают над телом оруженосца, начиная от головы, спускаются вниз по шее к ключице и парят над плечами, затем возвращаются к грудной клетке, задерживаются там, и снова продолжают путь. Она не разрывает зрительного контакта с Крисом и не перестаёт шевелить губами в немом слове. Вильяму кажется, будто огонь в камине гореть стал ярче, или это из-за выпитого отвара?.. К концу этого обряда Эва слегка приподнимается с колен и обращается к Вильяму. — Помогите мне приподнять его, пожалуйста, — и только после этих слов Вильяму удаётся отмереть. Он подходит к ложу, на котором они расположили Криса, и опускается рядом. Лицо оруженосца не искривлено в гримасе боли, только дышит слегка загнанно и смотрит на Эву так непонимающе, словно потерявшийся ребёнок. — Аккуратно обхвати его за шею и лопатки и медленно приподними, потом я перехвачу его сама, — объясняет девушка и встаёт, чтобы взять с импровизированного стола из бочки, накрытой тканью, чашу, такую же, как у Вильяма. — Как тебя зовут? — явно не совсем вовремя спрашивает Вил, пока девушка перехватывает Криса, но ему просто необходимо знать её имя. — Ангел, — вдруг хрипит оруженосец, и два удивлённых взгляда припечатываются к нему, однако Вильям не может с ним не согласиться. — Тш-ш, — мягко шепчет девушка, поднося к губам Криса чашу с отваром, — Тебе нельзя говорить, — нежно поглаживает пальцем щёку и влажный лоб Криса, пока тот послушно глотает ещё не остывший напиток, а затем она поднимает взгляд на Вильяма. — Моё имя — Эва. Эва Квииг Мун.

***

Чёлка липнет ко лбу, и она сдувает её, не смея отвлечься от своей работы. Я подношу свою руку к её лицу и заправляю рыжую прядку ей за ушко. Она лишь на секунду поднимает взгляд зелёных глаз, а затем снова возвращается к работе. На её щеках выступает лёгки румянец, и это не укрывается от моего взгляда. Улыбаюсь. Растянувшись у меня под боком, мурлычет чёрная, как сама ночь, кошка. И зовут её так же — Чёрная. Она от меня почти не отходит, как и мой Ангел, мурлыкать начинает, когда мой Ангел отварами поит. А когда от боли в груди щемит, начинает лапками своими массировать мой бок. Мне щекотно и я улыбаюсь. Вильям ушёл в библиотеку, кажется, ещё вчера или это было полчаса назад. Я немного путаюсь во времени, но мой Ангел говорит, что это пройдёт и нужно подождать. Голова словно чугунная, а в тело будто бы залили раскалённый свинец, но мой Ангел поит меня волшебным отваром и мне становится не так больно. Меня мучаю кошмары, мне не удаётся долго спать и долго находиться в сознании, но мой Ангел рассказывает мне про разные травы перед сном и мне легче засыпать, а как проснусь — приносит мне чашу, наполненную уже новым отваром, после которого моя голова наполняется ясностью, и я могу говорить с моим Ангелом. Во время сильных болей она держит меня за руку и по моему телу разносится успокаивающее тепло, я льну к её руке, и мне удаётся уснуть. У неё прекрасные глаза, словно изумруды, и волосы, рыжие-рыжие такие, иногда они щекотят мне нос, когда она приподнимается, чтобы сменить чаши, и я морщусь, а она улыбается. Мне нравится её улыбка, от неё так спокойно на душе и боль затихает. У неё бархатный голос, мне хочется слушать его до конца жизни, но веки тяжелеют, и я снова засыпаю. А один раз просыпаюсь от того, что слышу шум и целых три голоса. Открываю глаза и вижу Вильяма, моего Ангела и ещё одного человека. Парень, явно младше меня, с такими же глазами, как и у моего Ангела, только волосы немного светлее, ближе к цвету Вильяма. Он смотрит сначала непонимающе на всех, а мой Ангел что-то очень быстро ему объясняет — словно через толщу воды — и он кланяется перед Вильямом, а потом смотрит на меня. И остальные тоже смотрят. И я смотрю на них в ответ. Он что-то говорит, но я ничего не понимаю и лишь хлопаю глазами и смотрю на своего Ангела. Она снова улыбается, и я улыбаюсь тоже. Мне снова больно в груди, но я стараюсь не подавать виду. Нога тоже болит, но по сравнению с этой болью, та совсем не чувствуется. От моего Ангела ничего не скроешь, и она снова за новой чашей уходит, лишь немного укоризненно улыбаясь, и мне приходится стыдливо опустить взгляд. Она вообще у меня добрая. Но расстраивается легко. Например, недавно (или это было час назад?), к ней пришёл человек и долго-долго кричал ей, что она шарлатанка и её лекарства не помогают. Обещал, что доёдёт до бейлифа и продолжал бы кричать, если бы Теодор его не выпроводил. Да мне и самому хотелось вставить ему чего доброго по самые яйца лишь за то, что он посмел прийти с какими-то претензиями к моему Ангелу. Пока мне удавалось только приподниматься на локтях и шевелить обеими ногами, я пообещал Ангелу разобраться с этим, как только выздоровею. Она лишь грустно улыбнулась и принесла новый отвар. Я хотел сказать, что не смогу без неё жить, а сказал лишь: — Ты настоящая волшебница, Ангел, — и она улыбнулась во второй раз уже более мягко, чем в первый. А ночью мне снова приснился сон, в котором будто бы был мой отец, от руки которого я чуть не погиб, когда он воткнул в меня клинок, а от любого движения там, во сне, всё тело пронзало болью, будто бы огненной стрелой. Я так и подскочил на месте, прямо к моему Ангелу в объятия. Она шептала мне успокаивающее «Тш-ш» на ушко, опаляя горячим дыханием, но я лишь слепым котёнком уткнулся её в шею, ведь всё тело как будто скрутило судорогой и мне стоило огромных усилий не закричать через плотно сжатые губы. Лёгкие сдавило, перекрыв кислород. Желудок скрутило и резко начало тошнить, в глазах помутнело, и хоть в комнате и горела свеча, я всё равно ничего не мог разглядеть. Меня трясло так, как трясёт при самом сильном приступе лихорадки. Я тихо проскулил: — Ангел… И уснул.

***

В хижине снова свет тускло горит. Над пыльными страницами три тела возвышается: Рыцарь, Целительница и почтиКузнец. У всех троих тени под глазами запали, у каждого по книге в руке и по бессонной ночи за плечами — Лорд, может быть этот? — Теодор тыкает пальцем на очередной клинок, — Под ваше описание подходит. Вильям взгляд переводит на страницу, в голове образ клинка возобновляя — Нет, у того лезвие из белого золота, крестовина латунная — рыцарь морщится. На улице ветер сильный раздулся и крона дерева шелестит, но в помещение по-прежнему тепло от горящего камина. У Кристофера под боком кошка чёрная неизменно лежит, к еде последние сутки не подходит, за рыцаря переживает не меньше, чем люди. Они прочитали уже несколько книг за эти два дня, а искомое так и не нашли. Глаза Эвы слипаются и на руках ожоги, ведь она магией пользуется постоянно, но она сильно жмурится, чтобы сон отогнать, и на рыцаря оборачивается, обеспокоенным взглядом окидывает. Он сутки в себя уже не приходит, признаков жизни не подаёт, и ей страшно так, что сбивается, когда очередной заговор читает, приходится начинать сначала. Трудно бороться, когда не знаешь, с кем у тебя битва. Насколько силён противник, и какие тактики нужно применять? Она рыцаря потерять боится, боится не справиться, не оправдать надежды Вильяма. У неё времени на остальные заказы не хватает, ей бы ещё одну пару рук и выспаться хотя бы немного, но она снова травы в ступке смешивает и на Вильяма не смотреть старается. Хотя тот, кажется, давно всё понял, да только тактично молчит и чем помочь снова спрашивает. Она эмоции в себе держит и спрашивает в пустоту, почему же она? Почему ей суждено было целителем родиться? Да только шелест листьев в ответ слышит и губу от досады закусывает. — Вот этот может быть? У него лезвие из белого золота, ручка чёрная — Теодор снова тычет пальцем в картинку на листе и оба взгляда туда приковываются. — И действие подходит — подключается рыжеволосая, опустив взгляд в книгу. -Да… Кажется похож, — Вильям внимательно рассматривает черен рукояти клинка, изогнутую крестовину и сам клинок, — Да, это точно он. — Довольно трудное заклятье, — целительница задумчиво читает название отваров и заговоров, которыми можно отменить проклятье — Но ты ведь справишься? — с надеждой в голосе спрашивает рыцарь. — Я сделаю всё возможное, — голос целительницы дрожит, и она из-за стола встаёт, — Скоро вернусь, присмотрите за ним. Пожалуйста. А потом из хижины выходит. — Куда она? — Молиться.

***

Слёзы жгут щёки, руки трясутся, и всхлипы неконтролируемые из груди наружу рвутся. Она домой зайти не может, потому что опять лицо осунувшееся увидит и глаза Вильяма надежды полные. Дверь тихо скрипит, кто-то (она знает кто) выходит и опускается на порог дома рядом с ней. — Не помогло? — Эву тотчас к себе прижимают сильно-сильно, и она снова в рыданиях заходится, уткнувшись в подставленное плечо, — У него жар. Предупреждение. Хватит реветь, ему становится хуже. Но она поделать с собой ничего не может, эмоции наружу рвутся, устали уже сидеть внутри. — Я не смогу. — Голос надорванный, осипший немного, потому что выла в лесу, как сумасшедшая, пока никто не слышал,. Кто увидел, перекрестился бы, — Он умрёт, если я … — она не договаривает, рубашку брата сжимает только сильнее и жмурится так, что в ушах шумит. Теодор по спине успокаивающе гладит, в макушку губами врезается, в жесте поддержки. Знает, как той нелегко, как страшно и как устала та за жизнь чужую бороться. — Ты помнишь его? Отца? Помнишь, что было так же? Помнишь, что я не смогла? Я не спасла его, он умер, ты помнишь?! — Она тараторит, захлёбываясь в слезах, — Он умер, я не смогла! — Успокойся, тебе было четырнадцать, никто не спас бы его, Эва, ты ведь не Господь! — он сжимает её в объятьях, будто бы вытеснить скорбь пытается, — Ты не всесильна, Эва, но ты не должна сдаваться. Понимаю, тебе было больно, ведь ты любила его, мы оба любили, но послушай, ты не должна опускать руки, не должна отпускать его. Ты ведь видишь — он к тебе тянется, хватается за тебя! Ты помогаешь людям, ты уже лучше половины людей этого мира, Эва, так не сдавайся, прошу тебя, — он смотрит в зелёные глаза напротив с невероятной поддержкой, Эва искренне благодарна ему — Ты прав, Он был исключением. Спасибо — она обнимает его так крепко, насколько только может, как в детстве, и Теодор обнимает в ответ. — Я уверен, мама поможет тебе, ведь есть ради чего, — щёки Эвы покрываются стыдливым румянцем, а Тео лишь снисходительно улыбается. В дом они возвращаются вдвоём и разу же натыкаются на Вильяма, который радостно сообщает:  — Крис пришёл в себя!

***

Он держит крепко, руку отпускать не хочет совершенно, потому что боится глаза не открыть больше. Она губами шевелит быстро-быстро, шёпот тихий, глаза закрыты, только ресницы подрагивают. Он ощущает её страх, от этого самому страшно немного, но свечение рук тёплое, успокаивающее, и он верит ей. Доверят себя полностью, вот, держи, делай что хочешь, хочешь, поставь у камина для красоты, только руку не отпускай, пожалуйста. Он своей боли не боится совершенно в отличие от Ангела. Она дышит сбито, шёпот не прекращая в течение часа уже кажется, а он в полудрём впадает периодически, и рука у обоих затекла уже, но не расцепляют, хватаются друг за друга, балансируют. Он видеть её чётче стал уже спустя десять минут шёпота, но сказать по-прежнему ничего не может, только смотреть куда угодно пытается, лишь бы не мешать, да вот не получается. Будто притягивает словно магнитом: вот смотри, какие волосы мягкие, ресницы, глаза цвета весенней зелени, губы алые, смотри на них! И он смотрит. Как голодный зверь смотрит на добычу. Ненасытно смотрит, на шею тонкую, на ключицы, виднеющиеся из-под ткани светлой рубашки, на груди округлые, знает, что мешает, да вот сделать ничего не может. Он губы сухие облизывает и по имени позвать хочет, но она вдруг зажмуривает глаза и шептать прекращает, между бровей складка, которую рука тут же разгладить тянется. Он взгляд обеспокоенный ловит на себе, но действия не прекращает, внезапный прилив сил почувствовав. Ангел не отстраняется, замирает, то ли в испуге, то ли в ожидании, а он себя не контролирует, губ алых своими касаясь и сжимая осторожно, словно возможность отстраниться даёт. Но Ангел не отстраняется, и он смелее губы покусывает и в глаза напротив смотрит. В них пламя свечи поблёскивает и ещё что-то, похожее на облегчение, смешанное со страхом, но он глаза закрывает, на вкусе губ акцентирует внимание. И всё таким правильный кажется, когда он улыбку сквозь поцелуй чувствует. Она отстраняется первая, но только для того, чтобы носом в скулу тёплую ткнуться, и воздух вдохнуть, которого резко мало стало, а его губы улыбка трогает и он вперёд подаётся, чтобы ещё ближе быть. Боль как-то перестала ощущаться совсем и говорить он может, поэтому молвит тихое «Спасибо» и носом об её трётся не сильно, отдачу получая. Ему выбившуюся прядь заправить хочется и к губам снова прикоснуться, но он ложится обратно, потому что Ангел не закончила. Они так и не расцепляют рук. Он улыбаться не перестаёт, смешанные ощущения, чувствуя, как будто это то, чего ему не хватало. А потом рыжеволосая руку опускает, чтобы ко второй части обряда приступить, а у него в глазах темнее и дрожь тело пробивает, и улыбка у обоих исчезает мгновенно. — Крис, — с настороженностью в голосе зовёт целительница, а ему будто бы язык отрезали и горло пережали: ни вдохнуть, ни сказать ничего не может, только шум в ушах усиливается — Кристофер, — уже громче зовёт Эва, да вот только толку от этого нет, и всё как в тот раз повторяется: Взгляд практически чёрный, руки у него трясутся, и дышит через раз. Её вдруг пот холодный прошибает и у самой руки трястись начинают, ступор полнейший и как помочь не понимает, зовёт только беспомощно: «Тео!» и в носу неприятно щиплет. Она оглядывается судорожно, пока рыцарь кашлять и хрипеть начинает. Вильям, а за ним и брат родной, оба тут же к ней подлетают — Что случилось? — в один голос — Я не знаю, — она безудержно всхлипывает, пока Вильям Криса хрипящего за руку хватает, — Я не понимаю, я руку отпусть-тила только и ему плохо стало, — в словах путается (и в мыслях тоже) — Успокойся, успокойся, тише, — Теодор за руки ловит её и гладит успокаивающе, и все изнеможённое «Ангел…» слышат, от чего только хуже становится, — Ты же можешь помочь ему, успокойся. — У меня не получится! Я всё испортила, — глаза наполняются слезами мгновенно, контролировать это не получается. Теодор что-то говорит и за руку ещё постоянно тянет, а у неё вдруг в ушах пищит и она жмурится сильно. И вдруг каждая буква противоядия в голове крутится начинает, а затем картинка складывается. — Тихо все! Гробовая тишина наступает мгновенно, кажется, даже Кристофер кашлять перестаёт. — Господи, сейчас, подождите, — она взглядом по комнате мечется, а когда нужное находит, будто бы камень с плеч падает. — Уйдите, — она к молитвеннику метнуться успевает, пока два ничего не понимающих мужчины поспешно выходят из комнаты. — Глотай это, — поднося очередную чашку к губам рыцаря, она в очередной раз руки горящие напрягает и снова по всему телу проходится, пока мужчина отвар проглатывает. — Читай вот это, — найдя нужную страничку, говорит целительница, — «Владыко господи…» Вот это. В слух читай, как можешь, давай, Милорд.

***

В лучах солнца её волосы кажутся будто бы золотыми и взгляда не оторвать. Кожа неизменно мягкая и ресницы всё такие же пушистые. Но жизнь её перевернулась на 180 градусов, после некоторых событий. Например, Теодору исполнилось 18 и он отправился в морской поход, вернётся только следующей весной. У Эвы теперь собственная лавка, и находится она прямо в центре города, ведь после новости о том, что она вылечила раненного рыцаря, горожане стали обращаться к ней за помощью, а лекари из соседних городов приходят к ней за консультацией. Ах да, ещё она теперь Миссис Шистад. Вот такие дела. В ступке снова замешиваются травы. Лепесточки альпийского клевера, которые Крис принёс из своего прошлого похода, бурлят в лечебном отваре. Завтра за ним придёт женщина, у мужа которой проблемы с почками, а в соседнем котелке варится лекарство от кашля для маленькой девочки, у которой отец работает кожевником. Девушка взглядом по всем полкам проходит и рукой все склянки перебирает, действия каждого в голове вырисовывая. Однажды Кристофер поинтересовался, как же ей удаётся всё помнить. Она тогда часа два рассказывала ему историю своего начала. О том, как она сбегала от разгневанного отца, чтобы запасы трав пополнить, ведь батюшка проклинал всё, что связано с исцелением, но Эва не винила его. На последующий вопрос «Почему?» она рассказала историю своей матери, которая тоже была целительницей, разбиралась в травах и помогала людям. До тех пор, пока её жизнь не была унесена безжалостным моровым поветрием, а отец не обвинил колдовство во всех смертных грехах. А потом он умер у неё на руках от проклятия какой-то неведомой колдуньи, которой он перешёл дорогу, пытаясь убедить всех, что то, что она делает — зло. — Но он же прав по сути, если она наложила на него проклятье, — задумчиво произнёс Крис, поворачиваясь вдруг набок, лицом к девушке, и подкладывая руку под её голову. Через окно пробивался лунный свет, они лежали на полу, в доме Криса, полностью проигнорировав массивное изделие из древесины, стоящее в соседней комнате. — Да, прав. Но с другой стороны он ведь нарвался сам. Сам начал отстаивать своё мнение, не принимая мнений других людей. Это из-за мамы. Он ведь всегда говорил, что если бы не её колдовство, её бы у него не забрали. Но мама ведь не выбирала то, чтобы родиться с Божьим даром, как и я не выбирала того же. Она просто исполняла то, что было ей предназначено. И я иногда думаю, что возможно он был прав, и не будь она целительницей… —Нет. Это дело случая, Ангел. В те времена многие умирали от чумы. Она просто попала в это число людей, здесь нет исключений. Тут как кому повезёт. А твой отец просто не мог найти другого оправдания для её смерти. — Мужчина ласково гладит плечо девушки, плотнее прижимая её к себе, и целует в висок. — Да, думаю, ты прав, — рыжеволосая жмурится от удовольствия и трётся щекой о колючую щетину. Лёгкий ветерок обдаёт ноги, потому что хлопнула входная дверь, и некоторые склянки, стоявшие на настенных полках, звякнули. Вглубь комнаты проходит мужчина, всё ещё в доспехах после службы. Целительница оборачивается с улыбкой на лице: он зашёл за ней, чтобы вместе пойти домой. — Привет, — вполголоса здоровается рыцарь — и о, бог ты мой, как же ему идёт кольчуга и доспехи — Милорд, моё почтение — Эва показательно кланяется, на что получает смешок. Кристофер тоже кланяется её в ответ, и да, ему нелегко это сделать. Эва смеётся. — Ты заканчиваешь? — рыцарь подходит к девушке и с любопытством заглядывает ей за плечо. У девушки действительно была привычка засиживаться допоздна, ведь работы увеличилось в несколько раз, и если дома она могла продолжить в любое время, то с учётом того, что её лавка находится на расстоянии от дома Криса, ей приходилось заканчивать работу либо там, либо на следующий день. Но девушка привыкла и к этому режиму, ведь мужчина в любом случает не разрешал ей сидеть слишком долго. — Да, только уберу в тёмное место, и можем идти, — она аккуратно подхватывает котелок руками в толстотканных перчатках и уходит в другую маленькую комнатку, именуемой подсобкой, снабжённую высокими стеллажами (спасибо Крису и Теодору), и холодным полом. — Ангел, — Кристофер проходит за ней следом, и как только Эва ставит котелок в укромное место, он прижимает её к стене этой самой комнатки. — Да, Мой Лорд, — на щеках выступает игривый румянец, и девушка окольцовывает шею рыцаря руками. — Люблю тебя. Ответ на признание утопает в дразнящем поцелуе.