Гиацинт для Виллисы

» действие первое: о том как маленький мальчик, маленькая девочка и большой папа свадьбу делали

      Чонин был одним из немногих, кто каждый день старался уходить с работы пораньше, чтобы встретиться со своей любимой. Таких людей вообще в последнее время осталось мало, а потому и Джой, отдавая всю себя на репетиции, с удовольствием и благодарностью падала в объятья своего мужчины, часто водя рукой по его черным волосам, — больше всего Ким Чонин любил, когда его гладят по голове. — Что сегодня будем на ужин? Не хочешь заехать куда-то? — остановившись на светофоре, Чонин повернулся к своей девушке, а та задумчиво провела ногтем по стеклу, издавая неприятный скрипящий звук, но быстро опомнилась и даже неприятно поморщилась, — это, видимо, звук дошел до её ушей. Джой даже на мгновение задалась вопросом: что же такого ей съесть? Но потом проблема решилась сама собой: на телефоне высветилась смс-ка от отца, в которой он говорил о шикарном ужине, ожидающем её и Чонина, если они заглянут. — Папа зовёт нас поужинать, ты не против? — Я всегда за, ты ведь знаешь, — закивал Чонин, а после удачно повернул налево на втором повороте от светофора. Там, если немного пройти от стоянки для машин, можно найти маленький, но уютный магазин «villIS» с любимыми цветами Джой. Чонин часто заезжал сюда перед тем, как забрать любимую из театра, но сегодня просто не успел: и сам задерживался, хотя и спешил, и Джой отпускали немного раньше из-за удачных концертов, проведенных ранее. Он быстро выбежал из машины, поправив брюки, и сразу же направился в магазин, в котором не задержался надолго  — уже через минуту он выходил чуть-ли не с королевской осанкой и самым милым букетом гиацинтов в руках. Такие маленькие цветы для такого величественного названия. Гиацинты, как признак смерти или дурной вести, скрываемые между очаровательными фиолетовыми соцветиями цветка.       Когда пара приехала к отцу девушки, в доме уже была и сестра-близнец Джой, Суын, и сам отец успел сделать все дела, поэтому, закинув ногу на подлокотник, смотрел баскетбольный матч. Но как только услышал, что Чонин громко прокричал «Здравствуйте, отец!» сразу встрепенулся, встал и обнял только что вошедшего будущего затя. Пак Сугын очень любил этого парня, который носил на руках его дочь — уверен, что будь он мамой, а не отцом, готовил бы ему пибимпаб или пулькоги каждый день. Уж больно тот был милым и добрым парнем, уж больно нравился Джой. Усадив всех за стол, отец Джой еще недолго пощебетал вокруг будущего зятя, а потом довольный уселся на место главы стола, наблюдая, как Чонин подкладывает его дочке еще немного мяса в рис. Она так быстро выросла, — мысль мельком пробежала в голове, будто за ней кто-то гнался, а Сугыну уже стало грустно, да так, что захотелось пустить слезу, смотря на этих двоих. Правда, Суын тоже выросла быстро, но… в сравнении с Джой, которая сейчас что-то рассказывает о новой современной постановке, она всё еще малышка: невинная и неприкосновенная, а сестра ведь старше её всего на минуты. — Аййй, Чонин, знаю, неприлично такое спрашивать, — как обычный родитель, который волнуется за свое чадо, начал Сугын, — но… когда вы планируете свадьбу? Вроде всё улажено, так… — Паап, правда? Я ведь говорила, что мы с Чонином поженимся на шестой день по лунному календарю в этом месяце. — Айгу, ну правда, прости за такое, зятёк! — засмеялся тесть. А потом, как бы между прочим, подмигнул Чонину, который улыбался, смотря на счастливых родителя и дочерей. Даже мрачная сегодня Суын улыбнулась, слушая эти споры по мелочевке. Чонин был счастлив. — Так ты говоришь, что уже всё готово? И платье купили? — Нет, па, ещё нет. Я хочу сделать это на этих выходных, так как утренней репетиции в театре как раз не будет в субботу, раньше я точно не вырвусь, — покивала головой старшая дочка, а потом повернулась в близняшке. — Ты ведь выберешь со мной платье, ведь так? — Онни, прости, но… — Джой, — мягко одернул любимую Чонин, которая уже собралась сказать о том, что этот день для неё важнее всех и для этого сестра может отложить все свои запланированные дела. Вообще всё может отложить, это ведь свадьба сестры, это ведь её, Джой, свадебное платье, черт его бы побрал! — Всё хорошо, тем более… О, а вот и оно, да, отец?       Сугын и Чонин между собой переглянулись, а потом заулыбались, как дураки. У Джой даже бровь задергалась: это они о чем вообще? Господи, она просто надеется на то, что эти двое не сходят с ума по чем зря, потому что разгребать за ними что-либо ей не хочется (такая ситуация уже была в прошлом, тогда Чонин и папа праздновали Чусок). Но глаз дергался недолго: спустя пару минут в комнату занесли платье, и Джой поперхнулась вином, которое любезно налил ей Чонин минут десять назад. До этого она к нему не притронулась, а сейчас как раз нужно было, чтобы поперхнуться!       Платье, которое подарил Чонин, было красивым, но Джой чувствовала себя удручённо. Оно было слишком прекрасным, видимо, Чонин слишком хорошо знал её: и любовь к атласу, и ненависть к рюшам, которые в последнее время стали так популярны. Черт возьми, он даже знал всё, абсолютно всё об украшениях, потому что к платью прилагался серебряный браслет, который так идеально подходил к сережкам, подаренным ранее. Джой не любила золото, она обожала серебряные изделия, представляя как однажды она будет сиять в полуночном свете, а отблеск будет виден даже в небе, в облике тысячи звезд. Но все-таки осадок оставался. Чонин выбирал это платье с сестрой? Пак не знала и не имела ни малейшего понятия, но было не очень приятно, они ведь близняшки... Да и вдобавок к этому Джой знала, что это плохая примета — видеть платье невесты до непосредственно свадьбы, но уже ничего не могла поделать. Платье куплено, а расстраивать будущего мужа простыми женскими капризами ужасно плохо, да ещё и Чонин опять будет возиться, бегая и суетясь. Он в иной раз бывает как курочка наседка, вот правда! Но это греет душу.       Радовалась или нет Джой платью было не особо важно, ведь она улыбалось по итогу, целуя отца и Чонина. Вот к чему был их разговор, вот к чему было это постоянное напоминание о свадьбе — они все спланировали! — Это плохая примета, Чонин, правда плохая… — пока они ехали в машине уже в свой дом, призналась девушка, на что Чонин лишь отмахнулся. Какие приметы в двадцать первом веке? Он в такое не верит. Эту чушь, которую придумали люди, чтобы оправдать несчастные случаи, произошедшие с ними. Не хотят ведь верить, что это они что-то сделали не так или им просто не повезло, — лучше говорить, что это чёрт какой-то подстроил! Лучше болтать, что нечисть промышляет.       Вот Чонин не верил, а чёрт на него обиделся, видимо. Обозлился, как Люцифер на Бога в лучшие времена, и забрал у него самое дорогое, что есть — его душу, его сердце, погрузив в полное отчаянье из боли и страданий, которые, казалось, никогда не завершаться.       Двадцать первого октября Джой умерла, не доехав на свадьбу в своем прекрасном белом платье.       Похожая на свою любимую Жизель она умерла, оставшись лишь невестой в белом платье. Которую всегда (или нет?) будут помнить.       Которую всегда, возможно, будут любить.

» действие второе: о том как порой бывают опасны танцы

      Ким Чонин только недавно приехал с работы, ужасно устав. Сегодня Суын должна была забрать часть вещей, которыми она пользовалась, пока была у него дома, прикрывая перед папарацци. От этого Чонин чувствовал себя спокойно, даже, сказал бы он, удовлетворённо. Теперь в доме остались только он, его одиночество и Джой. Здесь она была везде — даже воздух неуловимо пропитала собой, а по ночам, когда Каю было особо тяжело, он вдыхал сладкий аромат, который хранила в себе её подушка. Господи, Чонину иногда казалось, что он сходит с ума, но он успокаивал себя.       Это нормально. Он нормален. Просто скучает, чертовски.       Так, чтоб до дрожи в коленях темными ночами.       До соленых слез, которые так заливают постель, что потом спать не комфортно.       До чертовых ежедневных походов на кладбище, где он оставляет её любимые гиацинты.       Да Чонину уже претит запах этих цветов, но при этом… такой родной! Родной, поэтому и больно его вдыхать, ведь так?       Но когда Ким Чонин решил покушать, все перевернулось с ног на голову. Суын, которая обещалась зайти, буквально начала пробивать вход в его квартиру, стучась в дверь. Кай даже подумал сначала, что это какой-то алкоголик или наркоман спутал квартиру, но откуда им было взяться в этом районе? Здесь таких, насколько он знал, пока что нет. А потом проверил камеру, висящую прямо над дверью и чуть не поперхнулся: Суын, пьяная в стельку, тарабанила в дверь.       Кай уважительно относится к ней, пусть и не чувствовал, что сестра любимой сильно сожалеет об утрате. Но каждый справляется с болью так, как он хочет, в этом нет ничего удивительного, что кто-то не показывает свою боль, — так подумал изначально Чонин. И сейчас, смотря на побитую алкоголем Суын, он думал только о том, что, кажется, та сорвалась. Пришлось даже заботливо её погладить по голове, пуская в свои объятия, что бы не натворила чего, пока Кай провожал её в гостевую комнату, в которой, впрочем, она и жила некоторое время. — Это не она… это я, я должна была быть! — Тшшш, успокойся, — прошептал он, накрывая Суын одеялом, но та будто с цепи сорвалась в последний момент: с силой, несвойственной ей, вцепилась в руку парня, сжала её так, что осталось бы только молиться, чтобы шрамы не остались, и громко закричала.       Было страшно. Как в ужастике. Чонин любил ужастики, но не в реальной жизни. Просто когда смотришь такие фильмы кажется, что твоя жизнь не так уж и страшна, что она… не такое уж и дерьмо. — Ты блять не понимаешь! Не понимаешь! — закричала пьянь. — Я её ненавижу, Будда, правда ненавижу её всей душой! — Не говори так.       Он правда пытался как-то успокоить, но как успокоишь того, что не хочет этого? — Сука, ещё и ты… Чонин, не мог что ли любить меня? Не мог? Скажи мне, это так сложно? У меня такие же руки, ноги… хотя нет, ноги у меня красивее, у нее они вечно в мозолях были, уродство сплошное! — а Кай так не считал.       В голове сразу всплыл момент, когда они уже были на втором году их отношений. Джой тогда уставала ещё больше, чем обычно, потому что худрук решил, что ей стоит развиваться и начал ставить не только стандартные классические произведения, но и новые, неординарные и, можно даже сказать, слишком вызывающие современные постановки. А Джой так не любила. «Мне не нравится. Представь, что из кимчи уберут весь соус… останется капуста. То же самое с классическим балетом. Как можно убрать классические постановки, заменив их… этим?», — наверное, она тогда оправдывалась, потому что танцевать современный танец у нее выходило из рук вон плохо. Но Кая это безумно умиляло, он влюблялся из-за таких её рассуждений ещё больше, пусть и не показывал этого. Именно в тот период он впервые коснулся её ног — ступни были в ужасном состоянии, пусть Джой и пыталась что-то сделать со всем этим. Каждый день лечила, боролась с ранами, но как можно вылечить мозоль, на которой уже образовалось ещё две? Да никак, просто постараться сделать так, чтобы они не лопнули. Джой правда, искренне старалась, но не выходило. И тогда Чонин, улыбаясь — был довольный после их секса в душе, — сказал, что сделает ей массаж, всё будет хорошо, если она доверится. Она доверилась, и Чонин держал в руках будто весь её мир. Секс это одно, тело — второе, но ноги. Ноги это сокровище, которое до этого не доверяли никому. Чонин одернул себя тогда: звучит, как маньяк, ей-богу. Точно, не маньяк, просто влюбленный дурак. Так почему её родная сестра говорит, что ноги Джой ужасны? Они были прекрасны, черт возьми!       Пока Чонин задумался, Суын всё говорила и говорила, изливала свою душу — казалось, комната уже покрылась противной липкой субстанцией из глубин ада. Такая душа у тебя, Суын, правда? Тогда это не душа, а какая-то преисподняя. Но ей не нужно говорить об этом, она и сама знает… Сама знает, что чернота в ней это давно, надолго (навсегда!) и вообще иногда приятна. — Да сука, Чонин, будь ты хоть немного умнее, поверь… Этого всего бы не случилось, реально! Она бы была жива! А я бы не чувствовала себя так пиздецки, как сейчас! И всё ты, ты виноват! Я её от аппаратов отключила ненадолго не для того, чтобы она сдохла! Черт, нет… Я хотела, но не думала, что реально… Ебать, Чонин, реально, это ты виноват! Ты! Я люблю тебя так, что убила сестру… Но ты! Как ты можешь быть так холоден? У меня же то же лицо! Такое же! Так почему ни разу, даже пьяный, не поцеловал меня? Почему не путал нас?       Ну, а что ему ответить? У него внутри сейчас такой ебаный вихрь, что он может только схватить с силой всё болтающую и болтающую Су, спуская с кровати. Хочется снести ей лицо. Хочется выпотрошить, убить. Да что угодно.       Чувствует себя ужасно. Блядски ужасно. — Вали, блять! Вали отсюда! Живо проваливай! Ебнутая дура, блять.       С такими словами на губах Чонин плачет. Кричит. Разносит квартиру в пух и прах. Да что угодно, чтобы не чувствовать это. Не слышать. Хочется верить, что это пьяный несуразный бред сбрендившей от боли сестры. Хочется. Но не получается.       Нельзя забыть.       Можно только… что? — Прошу, прошу тебя… Джой, вернись ко мне… Я больше не могу так, прошу…       Чонин сжимается и трясется, скручивая в руках одеяло что есть силы, немного трется об него и жалобно, как побитый пёс, скулит, пытаясь почувствовать едва различимый запах любимых цветов Джой, но ничего. Будто время всё унесло с собой в потоке ветра, не оставив маленькому и забытому Богом Ким Чонину даже надежды. Жаль, что он забыл, что его надежда — одна из дочерей ада. Что именно она и убивала его. Чертова надежда на счастливую жизнь, на счастливый конец и сказочное «долго и счастливо».       Холодная рука коснулась щеки Чонина. Тот вздрогнул. Кто это? Зачем? Если это Суын, то он не готов себя сдержать — знает, взорвется не хуже атомной бомбы, выплеснув на неё все свои эмоции, а потом, вместо того, чтобы, как положена, засадить в тюрьму, убьет её. Скорее всего быстро, потому что Чонин не любит, когда мучаются другие люди. — Ты звал меня, дорогой? — Джой… это ты, родная, Джой??? — Я… да, это я! Конечно же, дорогой! Я так скучала… безумно скучала! — Я тоже… я тоже скучал, — затряслись руки, ноги, сам Чонин и его сознание. Это был сон? Прекрасный мираж? Если да, то он хотел остаться здесь навсегда. До этого Джой не посещала его мыслей, никогда не была во снах после своей смерти — эти дни он провел без нее, без малейшего напоминания, но неизменно с ней — в сердце, в голове, в душе. Господи, если этот миг реален, то Чонин просит лишь об одном: пусть этот сон никогда не кончается! Пусть сон длиться всю его жизнь, всю его смерть и всю его бесконечность — ему это необходимо! — Я люблю тебя, как же я рад, что ты здесь… Как же я рад, — он быстро перестал дрожать, когда коснулся своей любимой. Ласково обнял, прижимая к себе как можно ближе, будто хотел впитать под кожу её, вновь выучить черты лица и узнать запах, впитать в себя и слиться воедино. — Любимый, милый Чонин… подожди, прошу, подожди немного. Совсем недолго, всего до рассвета, и я буду с тобой. Мы будем вместе, клянусь… Навсегда! Прошу, любимый, всего до рассвета! Скажи, как любишь меня, и тогда… тогда всё будет хорошо, станет кошмаром, которого никогда не было в реальности, клянусь!       Шаг, второй, и они кружатся вместе. Чонин даже не осознает, как это произошло, просто чувствует, что больше не в кровати, что больше не один. Чувствует ледяное тело рядом с собой. А еще чувствует, как делает невыносимо ранящие шаги, толкая себя в омут танца Джой с головой. — Это наша новая постановка в театре, наша новая.... Там парень и девушка любили друг друга, как безумные! А ты любишь, любишь меня?       Джой не смеется, но чувствуется в ее голосе игривость. Она не улыбается, но почему-то Чонин видит ее опасные зубки и от этого даже подворачивается нога, но он пытается не подавать виду. Танцует дальше в просторной комнате с еле прикрытыми занавесками. Сейчас бы любой, кто взглянул в окно, увидел бы странное: молодой парень танцует сам, спотыкаясь и ударяясь, делая всё через боль. Но никто не может заглянуть в окно семнадцатого этажа так же, как Чонин не может оторваться от Джой, чтобы взглянуть хотя бы в отражение окна, хотя бы — огромного зеркала. — Я люблю тебя, люблю больше всего на свете, Джой, — клянется, легонько прикасаясь губами к коже, но тут же отодвигается. Недалеко, всего на пару сантиметров, но этого хватает, чтобы дать понять — что-то не так. Вот только что?       Но Джой молчит. Она ничего не говорит на эту маленькую осечку, а Чонин и рад: рассудок вновь затуманивается, закрывая разуму пути к управлению его телом и духом. Сейчас всем правит Джой. Или не она? Впрочем, какая разница, ведь исход всё равно один — правит явно не Ким Чонин. Он просто пешка в умелых королевских руках.       Как прекрасны миры, являющиеся во снах: они заманивают в свое царство, не беря ничего взамен. По крайней мере нам так кажется — просто потому, что мы не осознаем, что сны сами отбирают всё, чего хотят: наши эмоции, нашу любовь, наш хрупкий рассудок. Они совершают жестокие издевательства над нами, а мы даже и сказать ничего не может — уже в их власти, уже всего лишь куклы. Так было и с Чонином. Он даже не осознал, как его нога, опасно вывернувшись, сломалась, открывая миру его кровоточащую кость. Он закричал, попытался оттолкнуть любимую, но было поздно — та намертво вцепилась в него, прижимая к себе. Прижимая к самому аду.       Первые лучи солнца появились неожиданно. Занавески были чуть-чуть приоткрыты, свет коснулся его родной Джой. И он увидел, увидел нутро ада, закричав. С раненной ногой кое-как пополз к своему ящику, где хранил нож — большой, похожий на чертов охотничий кинжал, а не на средство самозащиты. Но было плевать. Набатом звучала мысль в голове: спастись. Спастись любой ценой от этого чудища, которое он ошибочно принял за любовь всей его жизни.              Сохранить жизнь от того, кто хотел забрать его.       Но было поздно: Джой, пока Чонин пытался дрожащими руками справиться с кинжалом, упала на кровать, не в силах более ничего поделать. Она смотрела на него глазами, полными любви, и не понимала. Нет, не хотела понимать: за что? Она ведь просила, молила подождать до рассвета и тогда бы всё было хорошо, тогда бы Тэмин дал ей свободу от своего личного ада, пустил бы обратно навсегда.       Последняя надежда в глазах Джой потухла. Она не смогла. Не доказала, что это любовь, ведь Чонин не понял, испугался, чуть не убил. Она такая дурочка...       Ким Чонин же улыбнулся в последний раз, посмотрев на утреннее солнце, которого практически не видно — а как же оно помешало Джой! — а после ослаблено осел. Глаза его потухли навсегда.       

» действие третье: о том как тэмин строение тела изучал

      Жизнь в преисподней не нравилась никому. Ха-ха, забавно звучит: «Жизнь в преисподней». Тэмин готов был поспорить, что такой рекламный ход привлек бы внимание многих безбожников или ещё кого-то, — он в принципе не вникал, но мог поспорить на всех своих виллис, что это так.       Вообще, Тэмин был мерзким типом здесь, в подвале этого мира, но некоторые считали его лучиком света. Иронично, что именно он втягивал их в ещё большую жижу крови, боли и страданий, утягивал их в ад, решительно закрывая перед ними даже возможность увидеть свет. Всё строится в этом мире — даже если это ад — на иронии, поэтому и усмешка у «сутенера виллисами», как его ласково называли некоторые знакомые, была вечно ироничной, кровавой.       Тэмин так-то хороший парень. В прошлом. Сейчас же — кровавый тиран. Часто, когда он ходил по коридорам, от него веяло безумием, и это чувствовали все. От его улыбок было непонятно что ждать, ведь один раз это значит безмолвное одобрение, а иной — неминуемую гибель, жестокую и беспощадную. Его волосы в такие моменты, когда он отдавал приказ о смерти, неконтролируемо отрастали, кончиками задевая адовы отходы из крови, боли и страданий его жертв. Везде, куда бы он не пошел, этот мрак следовал за ним, — впивался в вечно голые ноги иглами, раздирал кожу на пальцах и опалял волосы. Превращал Ли Тэ в страшного монстра, которого нельзя было скрыть нигде, ни под какой личиной… но, честно, это всё было в моменты безумия и восхваления своей власти, а поэтому и скрывать не хотелось. Хотелось показать, вытащить наружу и распотрошить себя, их, всех, черт их дери!       К Тэмину никогда не стучались. Низшие, падшие виллисы — хотя, куда ниже падать было, он не понимал. Они уже и так мертвы, а, значит, бесполезны, — это ли не худшее из всех унижений? Но условно всё-таки Тэмин разделял всех на ранги, создавая для себя и элиту, и отбросов. Этакая старшая школа Преисподней. Со своим дьяволом и своими устоями. — Прошу, отпустите, прошу! Я не… не хочу умирать! Я правда хочу жить! Отпустите меня!       Когда до ушей дошел этот крик, пришлось неприятно поморщиться, схватившись за лежащую на столе банку с сердцами. Тэмин сейчас занимался изучением чувств и для этого ему было необходимо сердце, а так как свое давно сгнило, понадобилось вырвать пару на входных. На банке, которой он резко стукнул по столу, коряво было выведено: «любовь». Забавно, всё так в жизни Тэмина: коряво.       Выйдя на балкон, он увидел потрёпанную девушку. Она, как и все до неё, была в белом платье. Когда-то белом. Сейчас же оно всё было в тэминовской жиже преисподней, крови и грязи. Мерзко. Но Тэмину такое нравится. А ещё нравится, когда такие вот, как она, ломаются, а ещё лучше — умирают. Ха-ха, черт возьми, это вообще напоминает экстаз: умереть дважды! Это же какими неудачниками надо быть? По меркам Ли, который ещё кое-как, но жив, это ужасно.       Девушка была вся мокрая не пойми из-за чего. Неужели, так боится переехать реку Сандзу? Полу-красное, полу-чёрное платье ошметками свисало с её тела, засматриваться на которое не хотелось: трупный цвет без должного ухода проступил очень заметно, грудь была вся исцарапанной и приводила в омерзение, а ноги… Ладно, ноги были красивы. Прямо как у его прошлой любимой игрушки.       Но к чему ей ноги, если Тэмина стоит приветствовать на коленях? — Я хотел изучить сердце, а вы шумите, — растянул слова, сделал так, чтобы эта ненормальная перестала кричать и привлек всё внимание к себе. Конечно, он ведь король, как иначе? — Ты новое мясо, но ведёшь себя ужасно, знаешь это? — Господин, здесь… Её внешность такая же, как и была. Господин, это невозможно! — Так хочется жить? — Тэмин гортанно засмеялся, а потом сплюнул куда-то рядом с «новым мясом». Идиотка. — Выпустите меня, прошу… умоляю, я не сделаю вам ничего плохого, никому ничего не расскажу, но прошу! Прошу, отпустите!       Она ползет, чуть не провалившись в дыру на своем пути, а Тэмин смотрит на это бесстрастным взглядом. Внешность не изменилась. Вообще ничего не поменялось в ней, наверное потому, что она похожа на жалкого человека, конечно, которому Тэмин из-за яркости восприятия жизни завидует, но при этом которого всей душой ненавидит. За то что слабы, за то что как куклы в чужих руках, более опытных, сильных или же искусных. Тут уже кто как пожелает. На этой мысли Тэмин улыбнулся, одергивая ногу от слабой девки. Противно. Безумно. А ещё скучно, потому что от своеобразного изучения взаимосвязи между сердцем и любовью его отвлекли. — Думаешь, из ада можно выпустить? — Я… вы же похитители, вы… Прошу…       Маленькая виллиса истерично дёргается, трясется и опять тянется к ноге Тэ, сжимая штанину что есть мочи. Это правда мерзко — так думает каждый присутствующий здесь. Их немного: пару девушек у столбов слева, ещё пара — на самом входе в большую залу; и пёс, привязанный, давно сгнивший — только кости его и держит поводок, сделанный из алмазов. Внешне красиво, но внутри уродливо, — вот девиз Тэмина. Его жизненное кредо — никогда не быть красивым. Как? Внешне или внутренне? Это уже другой вопрос, который он не позволит разгадать. — Окстись, девочка, — он вырывает ногу из тисков этой сумасшедшей ещё раз, глядя куда-то поверх нее.       Напоминает, навевает давно забытые воспоминания. Делает больно, сознание выворачивая наизнанку. — Кто тебя такую похитил бы? Ты сдох-ла. Умерла. Откинулась.       И вновь смеётся, смотря на слабовольную, глупую и просто никчемную. Таких ещё не было. Были глупые, были те, кто просились домой. Были те, кто не мог вытерпеть, и таких Тэмин убивал особенно долго: разрезал сначала горло, лечил, разрезал вновь… и всё по чертовому кругу, пока они не захлебнуться наконец-то — Тэ хоть и делал это, но был ужасно нетерпеливым! — в своих слезах, крови или темной жидкости преисподней. Пока не захлебнуться в его черноте, погрузившись навсегда во мрак преисподней, не добравшись даже до Сандзу. — Я хочу жить… жить, прошу… Мой жених, мой отец! Они не смогут без меня! — Ты так уверена в этом? Правда? — Тэмина прям током обдало, хотя он никогда и не знал что это такое. Но было чувство, что над ним поиздевались, иронично подкинув фразу из прошлого. «Прошу, мой отец не сможет без меня… Господи, прошу». Ли быстро открестился от этих мыслей, закинув их в дальний ящик. — Да, прошу! Отпустите, я никому ничего не скажу! Такая наивная? Притворяется? Нет, Тэмин за версту чует ложь. Есть и у него свои таланты кроме препарирования. Тогда, возможно, только возможно, попробовать поиграть с ней? Она ведь не умрет на первом же разе, ведь так? — Отпустить? О да, я могу, — ха-ха. Смеется, как черт, но, если честно, если бы вслух ему кто-то это сказал, он бы порвал несчастного на куски. Просто потому, что он не черт. Он лучше, опаснее в разы. Он тот, кто руководит такими чертями. — Но ты должна мне доказать, что существует любовь, по рукам? — Да, конечно да! — громко закричала маленькая потерянная на дороге… смерти Джой. А потом что есть сил попыталась встать, потянувшись рукой к руке Тэмина — так её учили скреплять договор, но тот лишь брезгливо убрал руку, скривившись. Как она посмела? — Я сделаю всё, что надо! — И еще одно… На случай, когда у тебя ничего не выйдет. Если хочешь хорошо жить — делай так, чтобы другие вертелись вокруг тебя, а если уж ты будешь жить в преисподней, то это основное правило, запомнила? — понимая, что несет бред, Тэмин перенес вес тяжести с одной ноги на другую — если проще, то просто покачался на ногах, пока наблюдал за реакцией глупой девчонки. Такая забавная, такая смешная, такая уродливая и такая мертвая. Скоро стошнит. — Я должна заставить других людей вертеться, чтобы жить. Должна… — Хорошая девочка, — перебивает, поднимая руку вверх, и кидает, как кость собаке, похвалу. Она для него точно ничего не значит, но он знает — не только для него. — А теперь скажи: что ты должна сделать? — Заставить поверить… Вас в любовь.

***

      Тэмин легко коснулся тела Джой. Она была еле теплой, но Ли уже чувствовал, научившись за годы жизни различать такие моменты, что жизнь из Джой медленно уходит, так и не успев задержаться в её теле надолго. Что ж, такова её судьба, — глупая девчонка, которая теряет свою жизнь так же, как Тэмин сейчас — понимание происходящего. Он не понимает почему, у него много вопросов. «Почему она такая дура?» — этот мучает больше остальных, печет и выжигает на языке тысячи язв, заставляя даже на секунду содрогнуться, дергаясь в теперь уже пустой комнате — трупы не в счёт.       Тэмин видит всё: и Джой, и Ким Чонина. Тело второго всё страшное, искореженное, поломанное, как ненужная кукла. Кость противно торчит на сгибе, а Тэмин хочется смеяться: сколько таких он уже видел? Сотни, тысячи? Не сосчитать. Но ему хочется, хочется вернуть в голову каждое воспоминание, каждый труп. Чтобы помнить, помнить… и улыбаться, так искреннее необыкновенно, упиваясь этим могуществом. Тэмин даже, оставив тело Джой, подходит к Чонину, пихает его пару раз, а потом, присев рядом с бездыханным телом, хватается за кость, торчащую из ноги, чтобы посмеяться. Черт, он тот ещё олух.       Когда тянут за кость — это больно, но труп не чувствует. Тэмин руководствуется тем же, сначала пошевелив вправо-влево ненужной для Ким Чонина частью, а потом, немного нагнувшись и, сначала взглянув в окно на начинающийся рассвет, выдернуть её из ноги. Она Киму ни к чему, а вот для Тэмина как трофей — повесит в очередной квартире, как люди с диким наслаждением вешают рога оленя, и будет первые несколько дней любоваться. Это приятно. А потом выкинет, забудет, потому что Чонин лишь один из. Мелкая деталь механизма, но такая желанная. Ким Чонин только и делал, что мозолил ему глаза, появляясь на кладбище, поэтому сейчас деталь и пришла в негодность.       Тэмин ещё раз посмотрел на окно, а потом, прокрутив чониновскую кость в руке пару раз, ею же задвинул штору, желая избавится от надоедливого солнца.       Он не любил солнце и закрыл занавески, чтобы не видеть рассвет. В этой комнате рассвет больше никто не увидит, но это явно не из-за занавесок. Но Тэмин не только этого не любил. Также ему претила глупость, разумеется, слабость и, ещё, такое незначительное словечко, как любовь. Как иронично, он просил показать ему любовь, но сам не видел — оставался и слеп, и даже глух к ней. — Ты бы справилась, будь другое задание. Но, маленькая Джой, тебе не повезло. Я не верю в любовь.