Голодное время года

Сяо Чжань неплохо справляется со своей нежизнью. Спустя 13, 16 уже лет? Четыре города и две страны, он чувствует себя вполне уверенно. Собрался было уехать из-за тотальной идентификации по лицу, но тут так удачно все стали носить маски, а рынок поддельных электронных айди становится не менее насыщенным, чем бумажных, и к даркнету он уже привык, как к супермаркетам. Последний переезд оказывается даже удачнее предыдущих. Его всегдашнее беспокойство немного улеглось, и Сяо Чжань в конце концов решает, что это значит, что теперь они с Создателем в одном городе. Это всего лишь его догадки, про вампирскую жизнь и общество, если такое вообще есть, он ничего не знает, потому что родитель ему попался безответственный и ничего ему не объяснил, а с другими он предпочёл не связываться. Зачем, если можно жить в своё удовольствие. Он замечал иногда слишком быстрые движения, слишком несовременные лица и брал себе на заметку, — вот тут надо внимательнее, тут когда-нибудь придётся внимательнее. Ну и главное, что их всех сдавало, — запах. Кровь фонила почти всегда и почти ото всех его «собратьев» так сильно, что можно было составить их ретроспективное меню на пару месяцев. В том, чтобы разобраться с этим вопросом, Сяо Чжаню очень помог американский сериал «Декстер». В технической части. А вот концепцией выбора жертв он, поразмыслив, пренебрёг. Ему незачем быть хорошим. И поиски и наказание преступников его совсем не развлекали. Поэтому он ел тех, кто посимпатичнее. Ну или почище. Ну, или кто случайно попадётся.

***

Ибо никогда не ездит в Чунцин. Там его мёртвый мальчик. Его потерянная вечность. Человек, которого он мог бы любить всю их очень длинную жизнь, но убил, и ни жизни теперь, ни любви. Ему кажется, что если он не едет, не смотрит, то всё там так и есть, как той ночью. Что до сих пор там едва тёплое тело с закрытыми глазами оленёнка, залитое спермой, потом и кровью из прокушенной шеи. Скользкое от смазки и крови, всё ещё там. Не истлело, не пропало, не отпускает его. Не даёт зажить потере. Его создательница, безалаберная и весёлая Одилия, создаёт своё второе дитя. На это мало кто решается, нежизнь в них пробуждается, а сознание почти никогда. Но Одилия рискует. — Ты так красив, детка, так идеален, я не могла оставить наш мир без тебя. И их мир, вообще, ты такой чудесный, ты должен оставаться, — говорит она Ибо, перебирая его волосы, когда он лежит у неё на груди в постели. — Но она — любовь всего моего существа, моей жизни и нежизни, я не могла облажаться. Одетта немного ебанутая, и Ван Ибо любит над этим подшутить, мол, вторая, понятно всё, но они познакомились до обращения, и он знает, что она была такой и при жизни. Для Одилии она идеальна, эта её безуминка, её лицо, голос, форма её груди и её похотливость. Поэтому совершенно не удивительно, что при словах о любви всей жизни и нежизни Одетта, лукаво улыбаясь, сползает по телу Ибо вниз, облизывая ладонь, и он знает, что она вцепится сейчас без лишних нежностей в его член и начнёт совать в него пальцы, и закончится всё это, в лучшем случае, к завтрашнему вечеру. Ван Ибо так ужасно ревнует и завидует — их парности, их успеху, их завершившимся поискам, — что никогда не отказывается от приглашений. Но даже обе эти ненасытные тигрицы, любящие его по-своему, не могут полностью унять его тоски, никакие умелые руки, губы, страпоны и взятая в постель еда не могут дать ему покоя и забвения. Он неудачник, он-то облажался, и его мёртвый мальчик смотрит на него с жалостью и презрением. Он хранит тот вечер посекундно в памяти, когда его мальчик, его Сяо Чжань, смотрел на него с восторгом, с желанием, с упоительным обещанием вечного счастья. До самой последней секунды, когда он внезапно умер, не успев принять его дар.

***

Сяо Чжань арендует квартиру в дорогом большом кондо. Такие комплексы не всегда его первый выбор, он больше любит богемное распиздяйство и толерантность к любому образу жизни, кроме скучного офисного. В старых живых кварталах, где обычно селились такие люди, никто не обращает внимания на то, как поздно и с кем ты приходишь и куда делся вечно в разъездах сосед с третьего этажа. Но как раз в таком месте Сяо Чжань провёл последние четыре года, и ему хочется тишины и роскоши для разнообразия. После мучительного перерождения он не начал бояться солнца и крестов, но и мысли читать не научился. Попробовал всё, что сообщала ему поп-культура, но негативных эффектов не ощутил. Положительные определённо были — он был быстр, силён, его чувства были обострены. Даже, кажется, чувство стиля, вот уж социальный навык, улучшилось. Поэтому он ценит хорошую звукоизоляцию, канализацию, вентиляцию и регулярно принимающих душ соседей почти так же, как возможность этих соседей немного незаметно проредить. Через несколько дней Сяо Чжань понимает, что выбор жилого комплекса был не очень удачным для его вампирского инкогнито, но решает пока не слишком переживать, удавалось же ему как-то до сих пор не раскрывать себя. В доме явно живут ещё вампиры, и немало. Даже супермаркет внизу оборудован специальной комнатой, примыкающей к энотеке, где можно приобрести пакеты с кровью. И самое бесстыжее, что Сяо Чжань встречал в своей нежизни, — в холле стоит огромный кофейный аппарат, который некоторым желающим добавляет в напиток кровь. Наверное, для этого надо знать какие-то коды или иметь специальный ключ, но нюх Сяо Чжаня не подводит и пару раз он в изумлении наблюдает за процессом, внешне абсолютно невинным: и крышечку выдают, и трубочку, — пиздец нахалы. Сам Сяо Чжань решает быть, наоборот, поосторожнее, по понятным причинам ни секретная комната, ни автомат ему недоступны, и он думает, что и искать еду стоит подальше от дома. Он знакомится с городом, неспешно выбирая свою новую профессию — он любит новые занятия, — и подыскивая убежища, в которых сможет без лишнего риска питаться. Пока приходится дважды съесть соблазнённых в клубах парней у них дома. Он использует и плёнку, и защитный костюм, и маски для прохода через камеры, но всё равно нервничает. Не любит неожиданностей. А, к примеру, у первого парня был сосед по квартире только чудом отсутствующий. А со вторым он даже, оказавшись в давно забытой домашней обстановке с разгорячённым партнёром, пробует заняться сексом, потому что он отдалённо напоминает ему Ибо. Его Создателя, бросившего его, как ненужный хлам. Шептавшего ему про любовь на всю вечность. Можно было и не шептать, Сяо Чжань бы всё для него сделал, всё отдал. Всё и отдал.

***

Ван Ибо говорит: «Давайте повеселимся». Говорит: «Давайте устроим праздник». Говорит: «Давайте устроим вечеринку». Одетта и Одилия уезжают путешествовать, а Ибо с ними не едет. Он остаётся без них и заговаривает про вечеринку впервые за 13? 16 лет? Давайте сделаем красиво и развратно, я видел в фильме, как все нарядные, в масках и даже в плащах. Хорошая дата, американский день всех святых, как наш фестиваль голодных духов. Только мы не святые и не духи, но голодные, ха-ха. Да ничего, я буду в порядке. Перееду в пентхаус в кондо, а тут, в особняке как раз всё и устроим. Я буду в порядке. А если нет, я найду вас. Мне стало как-то спокойнее в последнее время. От этих его слов Одилия задирает брови, но высказать ничего не решается. Звучит всё так, будто его Дитя близко. Но его неслучившееся дитя окончательно мертво, уж кому как не ей это знать, они оплакивают его уже дюжину лет. Одилия не знает, встретит ли Ибо кого-то взамен, и не врёт ему в утешение. Счастливых историй она знает буквально пару, и там не вполне ясно что к чему. Поэтому она говорит: «Да, детка! Отличная идея! А особняк потом отремонтируем заодно».

***

Сяо Чжань обустраивает свою жизнь удобно, без риска, стерильно чисто. Он нуждается в этой стерильности, потому что не хочет иметь дела с другими, не хочет соблюдать их правила, если они есть. Потому что боится встретить Ван Ибо, вызывающего у него бурю противоположных друг другу эмоций. Он не может простить ему предательства, растерянности и ужаса его посмертия, одиночества в вечности, в которой он обещал ему любовь. И он так любит и так хочет его, что отдал бы всё снова, только бы он взял. Сяо Чжань нуждается в этой стерильности для своей одинокой вечности, потому что только люди продлевают её. Он вначале очень проникся идеями вампирского вегетарианства и прожил на животных заменителях несколько лет. Опять же, сказалось его полное незнание вампирских обстоятельств. За эти несколько лет он изменился так же, как изменился бы обычный человек, — он повзрослел. Пожалуй, он даже рад этому, быть молодым мужчиной намного проще, чем подростком, хоть и накануне взросления. Но больше он такой ошибки не совершит. Он реализует то, что всколыхнулось в нём при виде парня, похожего на Ибо. Он ищет специально, и находит, попутно отмечая, что не впервые, стоит признаться себе, юношу, хотя бы смутно напоминающего, типаж: широкоплечего грациозного астеника с пухлыми губами. Юношу заводит в Сяо Чжане всё, включая его заявления о медицинских кинках и садомазохистских кинках, и он с энтузиазмом располагается на столе в обтянутой плёнкой комнате. И Сяо Чжань, сразу после того как всласть трахает, убивает его ужасно жестоко, раздирая ему горло в своей жажде мести, в своей обиде больше чем в голоде.

***

Администратор кондо, ужасно приятная девушка, к которой надо было обращаться по любым вопросам от парковки до смены внешних придверных ковриков и слишком большого числа насекомых, разбившихся о сплошное остекление, попросила о визите и пришла к Сяо Чжаню в двадцатых числах октября, в рабочее время, красная, как варёный рак. Она сообщила, что уполномочена передать ему приглашение на вечеринку от хозяев комплекса, в знак признательности за выбор. Вечеринка состоится 31 октября в особняке неподалёку, дресс код white-tie и венецианская маска. Сяо Чжань с благодарностью принимает конверт и видит, что румянец девушки всё ещё с ней и слова, которые она хочет сказать, тоже ещё не сказаны. Сяо Чжань ласково её поощряет и слышит робкое: «Прошу прощения, там будет совсем... очень... неприличная вечеринка, имейте, пожалуйста, в виду». Сяо Чжань заверяет её, что он очень внимательно отнесётся к её предупреждению, и всё проверит, и подумает. И девушка, поклонившись, уходит. Сяо Чжань возвращается в квартиру в смешанных чувствах. Он благодарен девушке за предупреждение — будь он человеком, оно могло бы спасти ему жизнь. Его позвали на вампирскую оргию. Как человека. Как корм. Буквально, выебать и высушить. Конечно же, ходить туда нельзя, это огромный капкан, из которого не предполагается выхода. Но любопытство разбирает его с каждой секундой всё больше. Всё дело в масках — они дают иллюзию безопасности. Он сможет прийти неузнанным и уйти, когда станет опасно. Он сможет выбраться, в отличие от людей. Наверняка. Он сможет посмотреть на других вампиров, не раскрывая себя. Возможно, узнать пару секретов. Возможно, там будет Ибо. Он сможет посмотреть на Ибо. Не показывая лица. Конечно, это главный аргумент и повод пойти, но Сяо Чжань от себя эту мысль прячет. Хотя надежда на это так велика, что перехватывает дыхание, а мурашки предвкушения вздыбливают волосы на затылке.

***

Сначала Ибо не понимает, что это за струна, звенящая на краю сознания, на границе видимости, раскалённая, беспокоящая, вымывающая постепенно слова окружающих, комплименты хозяевам вечеринки, объятия, грязные намёки, всё затмевает чувство дежавю. Узнавания. Кого же он узнаёт в этой разодетой толпе. Кто это? Чьи это ноги? Бесконечные ноги, подчёркнутые формальным костюмом. Высоченный, с узкими плечами и кистями, с изящной линией подбородка. Так похож, что впору подумать, что у него галлюцинации и голодные духи не простили ему шуток над ними. Всё же, чуть выше? Чуть крепче? Потом Ибо слышит смех, и ему приходится прислониться к стене, чтобы иметь возможность сделать следующий шаг. Он следует за мужчиной в маске по анфиладе комнат собственного дома, держится в отдалении. Праздник начался уже несколько часов назад, реки шампанского и сервированный в будуарах кокаин уже разогрели гостей настолько, чтобы начались фривольные танцы, двусмысленные глупые игры, будто они тут не цвет города в смокингах и бриллиантах, а гормонально избыточные первокурсники в общаге. Пока только в нишах и затемнённых альковах, в анфиладных залах всё ещё светло и прилично. Человек со смехом и ногами его мёртвого мальчика с любопытством разглядывает и вальсирующих, и целующихся. С готовностью отвечает комплиментами на комплименты, но делает вид, что не понимает намёков на продолжение. Идёт, и Ибо идёт за ним.

***

— Как твоё имя? — спрашивает Ибо, выйдя за своим таинственным гостем на балкон, где никого кроме них нет. Он едва заставляет губы шевелиться. — Шон, — отвечает мужчина, так невероятно болезненно похожий. Такой невероятно болезненно прекрасный. — Шон... — говорит Ибо. — Шон, тебе нравится мой праздник? — и прикасается к рукаву смокинга Шона кончиками пальцев. И ведёт ими вдоль предплечья. И слышит серебряный смех. Ибо чувствует себя предателем по отношению к своему мёртвому мальчику. И эти чувства: счастья, обретения, вины, вожделения, — так огромны и так велики для него одного. Что ноги у него подгибаются. И он разрешает себе упасть, и встаёт на колени, и с трудом расстёгивает брюки Шона. С трудом, потому что ткань на застёжке сильно натянута стоящим членом, и Ибо прижимается щекой к бедру Шона, пальцы дрожат и не слушаются, он в таком страшном отчаянии, его побеждают чёртовы пуговицы. Но в конце концов он справляется и не даёт себе даже секунды полюбоваться, надевается на член ртом, и сосёт, и ласкает открывшуюся кожу, и ведёт пальцами по блядской «блядской дорожке», ещё одно сходство. И так мечтает, чтобы его хотя бы потрогали в ответ, но Шон не двигается, не говорит ничего, руки его вцепляются в перила балкона вместо волос Ибо. Он не отвечает. Ван Ибо слышит крики с верхнего этажа, слишком тихие для человеческого уха, но все вампиры в здании знают, что настоящее веселье началось. Намного раньше, чем рассчитывал Ибо. Скоро оно скатится вниз, и кто-то из людей будет убит быстро и милосердно, за кем-то поохотятся, а кого-то станут пытать, людей много и вампиров много, вкусы у всех разные, хотя во внимание принимаются только пристрастия последних. В других обстоятельствах он бы только порадовался своим способностям раззадорить публику, но теперь у него есть Шон, безопасность которого зависит от того, насколько спокойно они смогут покинуть здание. Ван Ибо неохотно отрывается от члена, с сожалением лижет вокруг головки напоследок и встаёт с колен. Он обнимает свой подарок судьбы, целует его щёки, глаза, нос, гладит по волосам и говорит: «Шон, прости, Шон, постой здесь минутку, пожалуйста, одну минуту, и я вернусь, и мы уйдём. Умоляю, не уходи, не заходи внутрь и не смотри туда. Одну минуту. Прошу тебя». Ибо внезапно начинает бояться событий, вероятностью равных падению метеорита: «А вдруг с человеком на руках я не смогу спрыгнуть на землю? А вдруг мы упадём? А вдруг я его уроню? А вдруг он испугается и умрёт? Вдруг он умрёт, умрёт, снова умрёт!!! Вдруг я убью его? Вдруг я снова облажаюсь?» Он торопится найти плащ, чтобы завернуть человека и уйти с ним тихо из особняка. Чтобы никто не видел, как он уводит живого, чтобы живой не видел, как погибают люди. За плащом, похоже, придётся идти к самому входу, и он плюёт, и срывает плотную гардину с окна, и возвращается через 32 секунды. На совершенно пустой балкон. Сяо Чжань застёгивает брюки и спрыгивает с балкона сразу после того, как за Ибо закрывается стеклянная дверь, он перемахивает через ограду, и через тридцать две секунды он уже почти на половине пути к дому. Он смеётся, и слёзы текут по его лицу, он прячется в тенях, слишком шикарно и легко одетый для такой погоды. Крадёт с верёвок на уровне невысокого третьего этажа сушащиеся куртку и шапку и идёт дальше со скоростью и походкой обычного человека. Хотя слёзы продолжают стекать по его щекам, холодя подбородок, а член хочется всё время поправить, потому что его идеально сидящие узкие брюки были посажены на спокойные объёмы и формы.