Бумажная хроника

Вторая ишварская посылка по адресу Резенбург, дом с мезанинами. В этой посылке вы найдете: самый первый выстрел, кучу винных бутылок и сапоги с сюрпризом.

Мысль за мыслью лейтенант распутывал ком ишварских событий. Это стало его повседневным развлечением с того момента, как жёлтый песок набил карманы форменных брюк, въелся в скрип черных армейских сапог. Резаная тропа под ногами бередила старые раны, заставляя Роя бесконечно воскрешать события его собственной военной хроники. Когда они шли на восток и еще не знали, в какое пекло их закинет командование, Мустанг думал им выпала великая честь. Думал они будут защищать этих смешных фермеров в широкополых соломенных шляпах, их жен с крепкими мозолистыми руками, детей, беззубых сорванцов, засматривавшихся на синие шинели с золотыми погонами. Они шли поселок за поселком, шумным многотонным шагом подбирались к границе Ишвара. Приказы командования становились все страннее. И как-то незаметно прекратились разговоры о мирном подавлении восстания. На горизонте уже свистели пули и грохотали первые взрыва, а молодому майору-идеалисту все не верилось, что их вот-вот закинет в мясорубку из крови, крика и пыли. Наконец, смерть их заметила. — Да простит тебя наш бог, Ишвара. — скрипит Рою ветхий старик и смотрит не на холодное дуло, а прямо в глаза. Смерть ТЕБЯ заметила. Руку сотрясает оглушительный выстрел. Первый выстрел, за которым тянется кровавая каша монотонных месяцев слез и смертей. И Рой слышал этот оглушающий выстрел снова. Снова, и снова, и снова, и снова. Но роса каплями собиралась на его ботинках, было 10е августа, он находился в Ризенбурге, и, стоя на середине пути, чувствовал отросшие ногти ладонями, кажется, даже слышал хруст собственных кулаков. Пистолет в кобуре грел бок, тропа вела вдаль, на самую вершину холма, в чемодане звенели бутылки, сзади слышался тихий тяжелый шаг, в нем угадывался скрип сухого песка. В пустыне не спасали даже портянки, песок все равно забивался под ткань и тер ноги до кровавой трухи. За холмом гас алый рассвет. Ноги все еще болели, кобура оттягивала плечо, на гражданском костюме висела черная простыня форменного плаща. «Всего две бутылки — подумал Рой — …Хьюз ужасно пожадничал. Две бутылки в такой глуши… не известно на сколько.» — Дело пахнет керосином… Путь вперед казался майору бесконечной иллюзией — «…и почему только нельзя выращивать спирт, табак-то можно…» — и чем дольше он шел, — «…что там Маэс говорил? Светлый дом, большой сад, яблони цветут, поправишь здоровье, да?..» — тем сильнее ему хотелось вернуться. Поезда, пистолеты, винтовки, смерть и приказы были его близкими знакомыми, Мустанг свыкся с ними и не знал, как жить за пределами этих категорий. Имел ли он право существовать за пределами этих категорий? «И правда… яблони цветут…» — когда Рой наконец-то поднялся на холм, то увидел последние рыжие лучи рассвета, запутавшиеся в белом саду. За ветвями, под красным мезонином прятались старые окна — «… светлый дом, да?.. а окна-то действительно с возвышенности не просматриваются…». Может Рой и не знал, как теперь жить, но ему нравилось, то что он видел. Это был вариант, который мог сработать. Хотя подобные намеки со стороны Хьюза зачастую и оказывались обременительными, лейтенант был благодарен. Его всегда забавляло стремление друга состряпать из него примерного семьянина. «Хах, Хьюз!.. Вот тебе дерево, вот тебе дом, сделай-ка сынишку до моего возвращения, и, возможно, я прощу тебе ту зверскую попойку, когда мы были кадетами? Ты это хотел сказать? …Боже, я прямо вижу, как мерзко он лыбится… Надо будет поискать в доме записку…» — Керосином дело пахнет? Тут уже лет как 10 все погорело. Какие, блять, Хьюз, яблони и сыновья?.. С вершины холма виднелся жилой поселок. Лейтенант прикинул, на глаз до него был час ходьбы. Получалось, что дом стоял на возвышенности особняком ото всех остальных, у самой границе небольшой деревушки. Бумажка с кривой маэсовской картой, которую Рой все это время отчаянно мусолил в руке, указывала на него же — правда понять по размазанным чернила было сложно, Мустанг скорее угадывал по продавленным ручкой линиям. «…Не удивлюсь если с его рабочего стола можно с делать оттиски как минимум половины секретных документов из военно-полевого суда» Рой смотрел вперед и в светлой громадине цветов и красных крыш чувствовал себя маленьким черным пятном, вылетевшем из печной трубы. Старая побелка на крепкой каменной кладке все еще выглядела достойно, у тяжёлой деревянной двери с хлипкими петельками, стаяло что-то похожее на рассохшуюся хлипкую лавочку. Получался такой себя очаровательный деревенский пейзаж. Все это нагромождение света нервировало. Казалось, дом и внутри будет выглядеть этаким сельским идеалом простоты и уюта. Мустангу вдруг подумалось, что с Маеса сталось бы уболтать какую-нибудь милую девушку позаботится о комфорте друга, навещать лейтенанту на уши лапши и отправить к этому эквиваленту сиделки, чтобы Мустанг не упился хотя бы в первые месяцы, пытаясь корчить из себя порядочного человека. Думать об этом было противно, но Рой признавал: вариант рабочий. В кармане пальто болтались ключи и Мустангу предстояло открыть очередной ящик Пандоры, не суливший ни черта хорошего. Вся эта акция с заботой о здоровье походила на попытку убрать его из централа, подальше от командования. Впрочем, особого смысла это не имело, вряд ли кто-то стал бы беспокоиться о солдате в отставке, без связей и покровителей из высшего эшелона. Лейтенант пару минут отчаянно шуршал ключами в замке и, наконец открыв его, окончательно понял насколько сильно прогадал с опасениями. И зал, и прихожая с маленькой кухонькой выглядели абсолютно нежилыми запыленными помещениями в клоках паутины и мышиного помета. Несмотря на открытую форточку в одной из комнат первого этажа, дышать было нечем, спертый воздух давил на грудь. От осознания предстоящей работы разболелась голова — Мустанг знал, что не успокоится, пока не осмотрит каждый уголок дома. Очевидно никто здесь не жил последние лет пять так точно, но тревога гнала его удостовериться в этом самостоятельно. Ревизия с уборкой только первого этажа грозилась затянуться до вечера, не радовала и предстоящая борьба с мышиным выводком, замена замка, пожелтевших от времени тюлей на окнах и очередных ковров-пылесборников. Хотелось плюнуть на все, лечь в вонючую кровать, прикончить обе бутылки разом и забыть о переезде, как о страшном сне. Естественно ничего из это лейтенант не мог себе позволить — жизнь в одиночестве быстро учила базовым навыкам заботы о собственном благополучие, фронтовые будни бетонировали этот навык намертво. Были ли в этом доме ведро, вода, веник и хотя бы пара тряпок, становилось одним из важнейших вопросов. Бытовая неустроенность самого лейтенанта, не взявшего с собой хоть одной простыни, теперь резко бросалась в глаза: вдруг выяснилось, насколько он был не готов к жизни в деревенском ветхом домишке. И пока Мустанг осматривал своё новое приобретение, его как обухом ударило реальным положением дел. Большая часть сбережений осталась в Центральном банке, денег, привезенных с собой, должно было хватить хотя бы на месяц, но это не отменяло необходимости искать работу; непонятно было у кого можно купить продукты, взять воду, был ли тут газ или придется рубить дрова, чтобы не околеть ночью, когда закончатся теплые дни. Куча насущных вещей, который раньше казались номинальными условностями, отходящими на второй план в сравнении с тем эмоциональным кризисом, который переживал лейтенант, вдруг обрушались на него так стремительно и неумолимо, что отступать было уже некуда. Мустанг вновь побитым щенком осмотрел пространство вокруг, кинул чемодан на пол, подняв облако едкой пыли, сбросил на него же пальто и пиджак, закатал рукава и нехотя снял с себя кобуру, спрятав ее под комом одежды. Ишвар и его собственное прошлое вдруг поблекли, уступая место первоочередным боевым задачам. Паранойю Рой задушил ещё на подходе, нащупав нож, заправленный в массивный армейский сапог под широкой штаниной. Его ждало выматывающее знакомство с новой жилплощадью. Вода нашлась в колодце за домом и это, конечно, радовало, а со всем остальным вышла промашка: полы видимо придется мыть руками и какой-нибудь своей шмоткой, о венике не шло и речи, вместо газа была пара вязанок отсыревших дров, валявшихся в подвале дома. Единственным плюсом кроме колодца и не просматриваемых окон оказался тот самый подвальчик с дровами и запасами домашнего вина. Это нисколько не меняло плачевной ситуации, но все равно как-то роднило Мустанга с пыльной свалкой в обертке из беленого кирпича. Утро, а затем и день превратились в калейдоскоп из грязи, песка, паутины и бесконечного таскания ведер с водой на пару с бесплодными попытками выбить пыльный матрас, не задохнувшись. Рой уже жалел, что остался без воображаемой маесовской сиделки. Полы лейтенант вымыл ветхой тюлью, решив, что и без неё кухня не слишком оскудеет, и теперь пялился на уродливые разводы. Хозяюшки из него не вышло и представления лейтенанта об уединенной жизни на отшибе не оправдались. Утро, полное привычной для него меланхолии, превратилось в тайфун из бытовых неудач и уже к вечеру он перестал тешить себя бесплодными надеждами о порядке. Спину ломило хуже, чем после целого дна неподвижного отсмотра целей и редких перебежек с одной точки на другую — маленький белый домик с мезанинами сожрал последние силы, не став чище и вполовину. Закат, растекшийся красный за кухонным окошком, провожал ещё один безрадостный день и вся проделанная Мустангом работа, казалась песчинкой, упавшей на дно часов с бесполезными и утомительными днями, которые ещё остались до конца его неласковой жизни. Рой подумал о кое-как приведенной в порядок спальне, перетащил туда неразобранный чемодан и заново оделся, не забыв ни кобуру, ни фирменный плащ. Не то чтобы тут было кому стрелять в лейтенанта, но паранойя не позволила ему оставить оружие без присмотра. Мустанг вспомнил о дневнике, который просил вести его Хьюз, беспокоясь о состоянии друга, и связке писем от девочек из борделя Крис, переданных полковником Хоукай. Перед отъездом Риза смотрела на него строго и понимающе, и Рой стыдился своей слабохарактерности, стыдился за то, что вообще согласился на этот побег из Централа, стыдился и бесплодных попыток не думать о странных приказах командования, о всех тех жутких вещах, которые уже совершил, наивно успокаивая совесть верой в непоколебимые идеалы фюрера. Наконец, махнув на все рукой, Мустанг полез за вином, надеясь, что старые знакомые Рокбеллы ни сном ни духом о его приезде, и телеграмма или письмо дойдут до них хотя бы через неделю-другую. Пить Рой начал с каким-то болезненно странным азартом, которого и сам не понимал. Бутылка ушла в него как родная, он и не заметил, как та закончилась. Терпкое, сладкое, душистое вино пить было приятно — совсем не так как те две тары крепкой обжигающий дряни, что он прихватил из Централа. Чувство потери контроля пришло неожиданно вместе с потерей координации — в потемках Мустанг долго пытался подкурить фильтр и когда наконец понял это, вышел на улицу, прихватив ещё бутылку и до сих пор зажимая в зубах плотно скрученный табак. Не хватало Ризы. Пока Мустанг окончательно не упал в это состояние вязкого страха и паранойи, они иногда ходили в бар мадам Кристмас и Риза подкуривала ему пьяному прямо с рук. Рой эти моменты молчаливой поддержки действительно ценил, хотя и не понимал, каким образом самого полковника занесло к военным. Мустанг знал, как её отец относился к государственным алхимикам и часто думал, как могли бы сложиться их жизнь если бы не общая ишварская трагедия. Может все они были бы немного счастливее, может он сам мог бы улыбаться отражению в зеркале по утрам. От едкого табачного дыма слезились глаза и щипало в носу. «…Конечно от дыма, старик…» — повторял Мустанг, сжимая бутылку и стараясь не вспоминать, вообще ничего не вспоминать. Но Рой все равно видел кроткую улыбку Хоукай и счастливое лицо Элисии, обнимающей Хьюза в мятой домашней рубашке.