Печаль, полынь и серая машина

180205 - Южная Корея, Сеул, 12:00

Его хоронят в полдень. Что примечательно, мир не переворачивается, земля не трескается и не наступает вечная мерзлота. Нет, всё происходит куда прозаичней: Чимин как в бреду наблюдает за тем, как в землю погружают гроб, игнорируя всяческие нехорошие мысли, рождающиеся в голове, и родственников, и знакомых умершего, подходящих со своими никому не нужными соболезнованиями. … И головой он понимает, что никто здесь не симулирует свою боль: всем так же тошно и плохо, как и ему, но с каждым сочувствующим словом в него будто вбивают гвоздь, как в крышку гроба несколькими минутами ранее. Он отчаянно пытается отвлечь себя, удержать наворачивающиеся на глаза слёзы, но стоит очередному скорбящему подойти с краткими словами сожаления и поддержки, как крупицы самообладания разбиваются к чертям, заставляя обессилено глотать прорывающуюся наружу истерику, оседать на понимающем человеке напротив и чувствовать себя как никогда ничтожно и жалко. Финальной точкой становится тётя умершего: она выжимает Чимина, как половую тряпку, пространно рассуждая о том, как они хорошо смотрелись вместе с ним; как были дружны; как гуляли и дрались за девчонок-одноклассниц, которые, по иронии судьбы, нравились им обоим в одно и то же время. На словах про их внешнюю схожесть Чимин уже не может плакать, а потому лишь прерывисто всхлипывает. Тётушка, которую он, если честно, видит впервые, удовлетворённо продолжает свой словесный поток, когда её резко прерывает чей-то голос, раздающийся позади Чимина. — Женщина, ради всего святого, чего вы добиваетесь? Довели до истерики несчастного человека, поспорили с батюшкой… Будьте любезны, оставьте парня в покое. — А вы ещё кто? — тётушка смеривает стоящего позади Чимина презрительным взглядом. — Неужто его троюродный брат, который в загуле уже как полгода? — Побойтесь Бога, — голос усиливается, — некто подходит к нему, и Чимин мелко вздрагивает, когда на продрогшие от прохладной февральской погоды плечи приземляются тёплые мужские ладони, — и хватит превращать похороны в мыльную оперу. Тётушка, имя которой никто так и не удосужился узнать, возмущённо набирает воздух в лёгкие, чтобы высказать всё, что думает по поводу такого «вопиющего хамства», но ни Чимин, ни загадочный незнакомец этого уже не слышат. Тот, продолжая придерживать его за плечи, мягко отводит слегка трясущегося от эмоций и холода парня в сторону, после чего протягивает ему термос с чем-то красным внутри. Чимин делает глоток и чувствует, как глинтвейн приятно оседает на языке и разливается теплотой в грудной клетке. — С-спасибо, — выдавливает он, едва заметно ведя плечами. — Кажется, мы не встречались до этого? Меня зовут Чимин. — Юнги, — Чимин отмечает мелодичный голос собеседника и только сейчас понимает, что всё это время смотрел куда-то вниз, а потому так и не смог разглядеть человека, спасшего его от ещё парочки красочных описаний, ударяющих по и без того подорванной психике. — Вы его родственник? — на порядок тише спрашивает Чимин, осторожно поднимая взгляд. Исходя из слуховых ощущений, он думал, что разговаривает с мужчиной лет сорока с лишним, но нет: человек, стоящий перед ним, старше него разве что на пару лет. Чёрные волосы, опущенные уголки губ, несколько серёжек в ушах и пирсинг в брови — выглядит так, будто сошёл с обложки «PlayBoy» для женщин, а говорит, как диктор на экзамене по иностранному языку. Приятно, но напрягает излишним спокойствием в тоне. — Я — муж его сестры. Теперь уже, правда, бывший, но это не отменяет того факта, что он был потрясающим человеком, по которому я буду скорбеть. В отличие от его сестрицы, — Юнги, до этого выглядевший максимально серьёзно и сосредоточенно, вдруг озорно улыбается, подмигивая Чимину, впрочем, в ту же секунду возвращаясь к прежнему скудному спектру эмоций. В какой-то момент Чимин даже думает, что ему это померещилось, но что-что, а визуальное восприятие мира пока что его не подводило. — Послушай, — тем временем легонько трогает его за плечо Юнги, — мы уже встречались на одном из семейных ужинов, но я не удивлён, что ты этого не помнишь — тогда мы только поздоровались и пару раз кивнули друг другу. Я понимаю, насколько тебе остоебенило слушать бесконечный поток чужого сознания, но я действительно хотел бы тебе помочь. Юнги суёт руку в карман и извлекает оттуда ручку, на ходу подхватывая салфетку с наспех собранного раскладного стола: — Здесь мой номер: звони и пиши в любое время суток, если почувствуешь, что тебе нужен собеседник, собутыльник или кто-либо ещё. И Чимин бы отказался в любой другой ситуации, но Юнги смотрит на него так ободряюще и поддерживающе, что это читается даже сквозь абсолютно равнодушное на первый взгляд лицо. — Спасибо, — вновь шепчет он, забирая салфетку из чужих рук и заранее прикидывая, куда её выкинуть, а то и разорвать сразу после или даже во время поминального обеда, чтобы уж точно не сорваться и не позвонить.

***

180215 - Южная Корея, Сеул, 02:35

… И всё-таки Чимин ему звонит. Переводит дыхание после очередного ночного кошмара, в котором его мёртвый, но в то же время такой живой друг протягивает к нему руки и зовёт к себе, и радуется, что так и не выбросил злосчастную салфетку с похорон. Сейчас ему как никогда нужна поддержка, а Тэхён, его сосед по квартире и, по совместительству, хороший приятель, который обычно ею занимался, как назло уехал на длительные каникулы, чтобы хоть немного побыть со своей семьёй, живущей в Тэгу. — Да? — отзывается довольно бодрый для поздней ночи голос по ту сторону экрана. Чимин только сейчас задумывается о том, что в такое время все нормальные люди обычно спят, как и он спал буквально три минуты назад, но Юнги сам сказал, что ему можно звонить в любое время, поэтому пусть теперь самостоятельно разгребает последствия своих решений. Вполне удовлетворённый своим выводом, Чимин откашливается и говорит: — Доброй… эмм, ночи, Юнги. Вы дали мне свой номер десять дней назад, на похоронах Дж… — Да-да, я помню, Чимин. И, ради всего святого, обращайся ко мне на «ты» — я старше него всего на три года. Ага. А у Чимина с ним разница в два года. Получается, Юнги двадцать девять лет и он на пять лет старше. — Что-то произошло? — уточняет голос в динамике, выводя Чимина из состояния лёгкой задумчивости. — Да, — кратко отвечает он, прикладывая руку тыльной стороной к голове. — Мне приехать? — Да, — вновь отвечает он и сбрасывает звонок, скидывая адрес смс-кой, после чего обессилено отбрасывает телефон на соседнюю подушку. Немного непривычно думать, что абсолютно незнакомый ему человек, как-то косвенно связанный с его умершим лучшим другом, готов побросать все свои дела и в три часа ночи помчаться к нему домой, чтобы помочь. В подобных мыслях Чимин мается ровно до тех пор, пока не слышит звонок домофона: нехотя поднимаясь с кровати, он нажимает на кнопку, открывает замок и присаживается на диванчик возле входной двери. Юнги входит бесшумно, осторожно прикрывая за собой дверь, после чего, немного подумав, присаживается рядом, осторожно опуская руку, покрытую татуировками, на его плечо. — Всё хорошо, — то ли спрашивает, то ли утверждает Юнги, слегка поглаживая оголённую из-за сползшей рубашки кожу. — Всё хорошо. Какое-то время они проводят в уютной, ничем не обременённой тишине, но потом Чимин открывает рот и уже не может остановиться. — Я не могу заснуть, — неожиданно для самого себя отзывается парень, после чего продолжает: — Мне каждый день снится он, улыбается, протягивает руки и зовёт с собой. Ну, сам понимаешь, куда. Какой-то сраный ситком, ей-Богу, в какой-то момент мне даже захотелось пойти с ним, ну так, чтоб проверить, что будет. — Примета плохая — за мёртвыми идти, — флегматично замечает Юнги, ненавязчиво вплетая пальцы в волосы насыщенного пшеничного цвета. — Я могу тебе чем-то помочь? Позднее эта фраза сыграет огромную роль в жизни Чимина, но сейчас он и не подозревает об этом, а потому кивает и, замявшись на пару секунд, добавляет: — Хочу сбежать отсюда. Куда-нибудь подальше, к чертям собачьим. От воспоминаний, от боли, от него. Помоги мне, Юнги-хён, потому что я не знаю, куда от этого деться. Чимину надоело плакать, поэтому всё, что у него получается — бессвязное бормотание и неосознанные поддавки чужой руке, всё ещё зарытой в его волосах. Юнги словно окутывает аурой спокойствия и умиротворения, есть что-то такое у него во взгляде, мимике и действиях. Чимин расслабляется, измученно прикрывая глаза, и чувствует, как истощённый организм мгновенно отзывается на предоставленный комфорт. Да, назвать его положение удобным трудно — они всё ещё теснятся на максимально небольшой кушетке, его голова неестественно вывернута в сторону большой по сравнению с его ладони, покрытой россыпью причудливых татуировок, но впервые за затяжной период кошмаров Чимин чувствует себя… пустым. Свободным от волнений, слёз и нервных срывов. Свободным от таблеток, прописанных психологом, искусанных наволочек и изгрызенных до крови губ. Приятно-опустошённый, уставший, но наконец-то цельный и прибившийся к призывно зазывающему причалу, Чимин чувствует, как неумолимо проваливается в сон, и честно хочет предупредить об этом Юнги, но губы будто отказываются шевелиться. — Я тебя услышал, — доносится до него будто сквозь вату, и лишь тогда измождённый организм позволяет процессам внутри небольшого тела на какое-то время отключится, даруя долгожданный покой.

***

180215 - Южная Корея, Сеул, 22:05

Чимин выныривает из забытья, отчаянно щурясь и механически хватаясь за раскалывающуюся пополам голову. Следуя первой мысли, пронёсшейся в голове, он, слегка покашливая и потягиваясь, тянет руку к аккуратно лежащему на прикроватной тумбочке телефону, разблокируя экран и подавляя невольный вскрик при взгляде на время. Начавший свою деятельность мозг услужливо подкидывает ворох воспоминаний, а вместе с ним и пищу для размышлений. Вместе с обрывками ночных кошмаров и ощущением лёгкого стыда у ошалевшего Чимина возникает несколько закономерных вопросов. Первый: каким образом он оказался в своей спальне, если точно помнил, что заснул на кушетке в коридоре? Второй: неужели он действительно проспал практически сутки? Ну и третий: куда, собственно, делся его спаситель? Не успевает он как следует развить эти мысли, как дверь, до этого слегка приоткрытая, с лёгким скрипом отворяется, являя взору Юнги в чёрной футболке и иже с нею штанах, держащего в руках пакет с логотипом круглосуточной пекарни, располагающейся в нескольких кварталах от его дома. Чимин при виде старшего мгновенно подбирается, приосанивается и устремляет взгляд в совершенно по особенному мерцающие в приглушённом освещении комнаты, необычные, практически лисьи глаза. — Доброе утро, — хмыкает Юнги, протягивая младшему упаковку, как оказывается, довольно свежих круассанов, и бутылку с чем-то, напоминающим ягодный морс. — Или, правильнее сказать, ночь? Я не хотел будить тебя, поэтому, пока ты спал, съездил за вещами в свою квартиру и по дороге захватил тебе выпечку в какой-то пекарне — у тебя в холодильнике мышь повесилась, а переживания просто необходимо заедать вкусной едой. Такое это дело… Энергозатратное. — Вещи? — цепляется за проскользнувшее слово Чимин. — Ага, — как само собой разумеющееся отвечает Юнги, а потом, сталкиваясь с недоуменным взглядом младшего, растягивает губы в улыбке. — Ты хотел свалить отсюда, и вуаля: моя машина уже внизу, так что тебе остаётся только взять вещи первой необходимости и доверить себя мне на ближайший… Хм, думаю, месяц. — Месяц? — растерянно вздёргивает брови Чимин. — У меня же работа послезавтра! — Ах, та работа, на которую я уже позвонил и выбил для тебя продолжительный отпуск? — невинно хлопает ресницами Юнги. — Ты сделал что?! — ещё больше офигевает младший, вспоминая своего донельзя сурового босса. — Расслабься, — машет рукой тот, — мне даже почти не пришлось привирать! — Обалдеть, — бормочет Чимин, лихорадочно бегая взглядом по комнате. — Ты грёбаная Тинкербель, пришедшая в мою жизнь в мужском обличии, чтобы решить все мои проблемы? — Может быть, — Юнги озорно подмигивает ему, после чего протягивает руку, помогая подняться и размять затёкшие от долгого лежания конечности. — Итак, ты готов? Я дам тебе время собраться и поесть, а также торжественно клянусь по окончанию нашего небольшого путешествия вернуть тебя туда, откуда взял. Чимин слегка рассеяно кивает, поспешно впихивая в себя уже остывшую выпечку, после чего в некой прострации следует от кровати к шкафу, при помощи Юнги доставая из него вместительную дорожную сумку. Всё ощущается как никогда волнительно и странно, но Чимин понимает, что нуждается в этом путешествии, как не нуждался ни в чём все эти годы. Вне зависимости от того, куда они поедут и чем это вообще закончится, парень каждой клеточкой ощущает потребность сдвинуться с места, подхватить вещи и убежать от надвигающегося на него торнадо из давящих воспоминаний и чувств. Возможно, когда-нибудь он научится с этим жить. Возможно, что не научится никогда. Так или иначе, идея провести в пути какое-то количество часов без знания конечной цели и точного плана на руках подкупает, а потому он, не раздумывая, наскоро кидает в сумку всё самое необходимое, после чего сигнализирует Юнги о своей готовности. Они выходят на улицу, слабо освещаемую фонарями, и Юнги галантно открывает перед ним дверь серого BMW, в полутьме выглядящего не хуже знаменитого Хогвартс-экспресса. Чимина охватывает волна непонятного ему самому предвкушения, и он понимает, что впервые с его смерти чувствует что-то, кроме сожаления и отчаяния. — Располагайся — это наш дом на колёсах на ближайший месяц, — будничным тоном сообщает Юнги, закидывая его сумку в багажник и усаживаясь на водительское сиденье. Чимин оглядывает салон, вдыхая запах кожи и лёгкого освежителя воздуха. С машинами у него долгая и не самая приятная история, связанная со спонтанным укачиванием в зависимости от абсолютно непонятных ему факторов, однако ни в момент рассадки, ни после того, как Юнги мягко трогается с места, у него не возникает желания выблевать свои внутренности на панель управления, что Чимин расценивает, как хороший знак. Будто все звёзды сложились так, чтобы он мог сорваться в одну из самых безумных поездок в своей жизни, в компании одного из самых безумных людей. Они удаляются из привычных ему мест довольно быстро, и Чимин с волнением и надеждой смотрит, как перед ними проносятся высотные здания, магазинчики и редкие прохожие. Юнги, очевидно, замечая чужой прилепленный к стеклу взгляд, решает не отвлекать его ненавязчивыми разговорами, а потому просто закидывает в рот жвачку и включает музыку на минимальной громкости. За это Чимин проникается к нему ещё большей симпатией: такое чувство, что человек, знающий его без году неделя, тем не менее абсолютно верно угадывает разнообразные оттенки его меланхолии, и точно знает, когда Чимину нужно помолчать, а когда — быть выслушанным. Под сладкие напевы на корейском они проезжают ещё какое-то расстояние, прежде чем Чимина снова начинает клонить в сон. Как раз на моменте, когда граница реальности и сновидения начинает едва заметно истончаться, чтобы окончательно исчезнуть под давлением нечеловеческой усталости и стресса, Чимин слышит первые аккорды «LMM» Хвасы, и этого хватает, чтобы пробормотать невнятную просьбу жениться на нём прямо здесь и сейчас. Последнее, что Чимин отчётливо помнит перед погружением в сон — это чужая тёплая ухмылка, и рука, секундно зарывшаяся в его волосы.

***

180216 - Южная Корея, Чхунчхон, 00:55

Чимин выныривает из полузабытья довольно резко: в последние дни его сон назвать крепким можно только с большой натяжкой, и это при том, что каждый раз он засыпал в мягкий кровати — что уж говорить о не совсем удобном для этого сиденье автомобиля. Которое, кстати, кто-то услужливо откинул, пока он спал. Первое, что делает Чимин при пробуждении — автоматически выглядывает в окно, пытаясь понять, как далеко они успели уехать с тех пор, как он снова заснул. Часы на панели услужливо мигают, показывая, что он дремал где-то полтора часа. Этого времени должно было хватить, чтобы выехать за пределы Сеула, но… куда? — Мы буквально только что пересекли границу Чхунчхона, — всё так же спокойно ответствует Юнги, будто рассказывая прогноз погоды на государственном телевидении, а не посвящая его в очередной безумный план. — Ага, Чхунчх… Погоди, что?! Мы в Канвондо*?! Что нам вообще здесь понадобилось?! — Восточное море*, — в той же пофигистичной манере отвечает Юнги. — И вообще, кое-кто, кажется, доверился мне, так что не удивляйся ничему из того, что будет происходить в этот месяц. — Ладно, — кивает обескураженный Чимин, гадая, сколько ещё приятных неожиданностей свалится на его плечи в ближайшие дни. — Кстати, — вдруг спохватывается он, — когда ты последний раз спал? В самом деле, вопрос более, чем уместный: в отличие от Чимина, которого, подобно Спящей Красавице, неустанно клонит в сон последние сутки, Юнги в это же время мотается, как белка в колесе, организовывая ему спонтанные трипы и вагон незабываемых впечатлений. По его скромным расчётам мужчина не спит примерно столько же, сколько Чимин проводит в полузабытье. Нет уж, так дело не пойдёт! — За меня не волнуйся, — хмыкают с водительского сиденья. — Сейчас остановимся в одном симпатичном местечке, тогда и посплю. Безусловно, в каком-нибудь отеле было бы намного удобнее, но я решил, что для аутентичности мы просто обязаны ненадолго стать теми чокнутыми европейцами, которые готовы вечность провести в своих коробках на колёсах. Чимин усмехается в ответ, наклоняясь и выуживая на свет Божий приятно-прохладную бутылку воды. Смотреть на непроглядную темень оказывается не очень весело, поэтому, немного помявшись, младший решает, что настало самое время разговорить своего нежданного спасителя, о котором, как ни странно, он действительно так и не вспомнил ничего, кроме имени и статуса в семье Д… Впрочем, неважно. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — просит Чимин, слегка опуская стекло и с наслаждением вдыхая прохладный воздух уходящей зимы. — Что именно ты хочешь узнать? — раздаётся немного удивлённый вопрос в ответ. — Всё, что ты сочтёшь нужным сказать. Оказывается, Юнги — более, чем интересный собеседник. За то время, что они добираются до обещанного «симпатичного местечка», Чимин узнаёт о нём целый ворох маленьких милых мелочей. Оказывается, у старшего есть небольшой, но довольно прибыльный бизнес, который усердно пыталась отжать его — хвала Господу, уже бывшая, — жена, обломавшаяся примерно так же, как и все пассии до неё. Плюс, в данный момент Юнги воспитывает своего очаровательного пушистого четвероногого «сына» — Мин Холли, которого обожает всеми фибрами своей довольно закрытой души. По утрам он предпочитает пить эспрессо без сахара, ибо сахар в кофе, с его слов — извращение, а из-за бешеного ритма жизни ему случается довольно часто пропускать обеденный перерыв, что объясняет его пугающую худобу. — Приехали, — сообщает Юнги, дёргая серёжку в форме креста в правом ухе — милая привычка, которую ещё в начале поездки приметил Чимин. Симпатичным местом оказывается то ли парк, то ли небольшой садик, однако вопреки ожиданиям Чимина въезд туда является абсолютно свободным даже в ночное время суток. Проезжая по аккуратной дороге, они заныривают в небольшое пространство между деревьями, которое невооружённым глазом, да ещё и в такую темень, разглядеть чисто физически не представляется возможным. Юнги паркуется в своеобразной «потайной» нише, отстёгивая ремень безопасности, после чего перевешивается с переднего сиденья и лезет назад, извлекая пару пледов с небольшими подушками для себя и Чимина. Они откидывают кресла на максимально возможный уровень, после чего подкладывают подушки под головы и укрываются неожиданно мягкими пледами. Чимин блаженно выдыхает, чувствуя лёгкие порывы ветра из всё ещё приоткрытого окна. — Итак, Восточное море, да? — уточняет он, слегка ёрзая, силясь поудобнее устроиться на откинутом сиденье. — Ага, — подтверждает Юнги, задумчиво разглядывая что-то под самым верхом машины. — Обещаю, что ты поймёшь всё, стоит нам только попасть туда — ещё где-то день на машине с учётом сна и дозаправки с перерывом на потрясающие хот-доги, что готовят в местных забегаловках. — Ну, если ты так говоришь… — бормочет Чимин и улыбается, когда вместо ответа сбоку раздаётся мерное сопение.

***

180217 - Южная Корея, Сокчхо, 06:34

В черепашьем темпе — в самом деле, а куда бы им торопиться? — Чимин с Юнги добираются до Восточного моря через оговорённые сутки, сделав небольшой перерыв на сон всё в той же машине. Чимину-то, может, он и не нужен вообще, учитывая ударную дозу сна в Сеуле и возможность подремать в дороге, но беспокойство за Юнги заставляет его строго следить за временем, которое тот проводит за рулём, и не позволять ему бодрствовать слишком долго, даже если тот заявляет, что у него всё в порядке. — Раздевайся, — бросает Юнги, после чего, не дожидаясь выполнения со стороны Чимина, начинает стягивать с себя свитер, чуть ёжась от неприятного морозного покалывания. — Что? — не понимает Чимин, завороженно следя за тем, как обнажается целая Вселенная из татуировок, до этого скрытых от него слоем одежды. — Раздевайся, говорю. Будем плавать. — Что, в середине февраля? Да ты с ума сошёл! — вскрикивает Чимин, начиная нервно хихикать и уворачиваться от вездесущих рук Юнги, расправившегося с собственным верхом и теперь принявшегося за кремовый свитер младшего. Какое-то время они проводят в шуточной борьбе, в которой Чимин к собственному удивлению терпит поражение. Спустя примерно пятнадцать минут он оказывается практически полностью голым, не считая боксёров, и всё, что ему остаётся — невразумительно блеять о риске подхватить грипп или банальную простуду. Смеющийся Юнги взваливает его на плечи, как мешок картошки, и, продолжая хохотать, идёт в воду со своей ношей, останавливаясь лишь тогда, когда ледяная жидкость достигает уровня груди. Чимин зажмуривается: ноги, уже погруженные в воду, неприятно пощипывает от холода, а мысль о последующем погружении вызывает судорогу во всём теле. Юнги замирает, словно раздумывая, что делать дальше, но младший чувствует, как крепко сомкнутые на его спине пальцы медленно разжимаются, грозясь обрушить несчастного Чимина прямиком в ледяную преисподнюю. Издавая истошный визг, он изо всех сил цепляется за крепкие плечи старшего, что закономерно приводит к тому, что у последнего подкашиваются ноги, а едва удерживаемый баланс летит к чертям. Они оба падают в воду, погружаясь в неё с головой, и сцепляются лишь сильнее, с трудом выкарабкиваясь на поверхность. Хватая лёгкими воздух и даже не задумываясь о гриппе, который так беспокоил его несколькими минутами ранее, Чимин чувствует себя как никогда весело и свободно. То ли дело в адреналине, то ли в освежающем холодке, продолжающем мурашками бегать по беззащитному телу, но все гнетущие мысли буквально вымывает брызг оседающих на коже капель, прицельным пинком отправленный ему со стороны Юнги. — Вот значит как, да? — притворно возмущается Чимин, мгновенно включаясь в игру. Они обмениваются всплесками воды ещё с пару минут, а потом, истерично смеясь, выбираются на берег, наперегонки стремясь к заветным пледам и тёплому салону машины. Юнги забирается первым, услужливо подавая беспорядочно раскиданную одежду подоспевшему Чимину, а последний невольно задерживает взгляд на посветлевшем лице старшего, думая о том, что у него необыкновенно красивая улыбка. — Надеюсь, это стоит простуды, которая нам теперь обеспечена, — проговаривает он сквозь начинающие постукивать друг о друга зубы. — Несомненно стоит! — подтверждает Чимин, чувствуя, как у него внутри зарождается что-то до невозможности нежное и хрупкое, но в то же время сильное и устойчивое в своём желании жить. С его смерти Чимину казалось, что где-то в грудной клетке выдрали кусок мяса, предварительно впившись в сердце грязными, тупыми когтями. А потом в его жизни появился Юнги, который без всяких на то причин начал методично, шаг за шагом отстраивать разрушенные замки в голове, пришивать недостающие куски к телу, и делать это всё с такой неповторимой, чуть ироничной ухмылкой… Чимин впервые смотрит на Юнги не как на добродетеля, с чего-то вдруг решившего вмешаться в его жизнь, а как на… И в самом деле, кого? Друга? Привлекательного мужчину? И действительно: встреться они при других обстоятельствах, младший нашёл бы его более, чем симпатичным, но сейчас о таком и думать грешно. Во-первых, Юнги просто человек с ненормально высоким состраданием к чужим проблемам, во-вторых, Чимин ещё не отошёл от случившегося с… Ну, оно и ясно. Ну и в-третьих: за всё то время, что они знакомы, Юнги не разу не упомянул о своей ориентации — бывшая жена и «другие девушки» делали всё понятным и без того. «Так что, Чимин-щи, можешь даже и не пытаться, — мысленно заключает он. — Не твоего полёта эта птица, вообще не твоего».

***

180228 - Южная Корея, Муан, 22:43

Чимин улыбается уголками губ, наблюдая за тем, как Юнги агрессивно расчёсывает спутавшиеся волосы. С начала их безумного трипа прошло уже две недели, и в конце концов от аутентичности решили временно отказаться в пользу банальных удобств. Оно и ясно: в машину вернуться они всегда успеют, а вот поспать на нормальной постели, впервые за всё это время разогнув спину, а также элементарно побриться и помыть голову — не факт. Поэтому решение остановиться на ночь и часть утра в отеле Муана обоим показалось более, чем закономерным. Впереди у них — ровно половина таких же безумных приключений, хотя даже за эти две недели у Чимина накопилась целая гора впечатлений. Помимо спонтанного плавания в Канвондо, после которого оба шмыгали носом ещё с неделю, они также успели прокатиться по большей части Кёнсан-Пукто, за которым последовал Кёнсан-Намдо, и наконец-то — Чолла-Намдо, в котором они находятся на данный момент. За это время они успели поесть в десятках кафешек по всей Южной Корее, устроить ещё парочку коротких заплывов в Восточном море, а также увидеть великое множество городов их не то чтобы необъятной, но несомненно красивой родины. Безусловно, за это время поменялись не только пейзажи за окном, но и их с Юнги отношения. Чимин сопротивлялся, как мог, но в конце концов даже он с его инфернальной наивностью понял, что увяз в старшем по самую макушку. Это было даже не сложно: в таких мужчин, как Юнги, очень легко влипнуть, как в жвачку, и застрять на месте, беспомощно дёргая ногой. Гораздо больше его беспокоит другое: в последние дни Юнги всё чаще останавливает на нём задумчивый взгляд карих глаз, и, кажется, начинает что-то подозревать. — Спокойной ночи, Мин-и, — раздаётся с противоположного края кровати, и Чимин чуть нервно дёргается, вспоминая, что из-за резкого наплыва туристов в связи с какой-то конференцией в Муане свободных номеров с раздельными кроватями не оказалось. Сначала он даже обрадовался недолгой близости, которую можно будет украдкой урвать у спящего Юнги, однако потом вновь занервничал, до дрожи в коленках боясь выдать себя и свои неустойчивые, до глупого неловкие чувства. Старший меж тем, словно издеваясь, придвигается ближе, вынуждая Чимина чуть ли не вжаться в стену, со стороны которой он лежит. — Мин-и? У тебя всё хорошо? — сонно бормочет Юнги, поворачивая к нему голову. Чимин вглядывается в до боли знакомый лисий прищур, мажет взглядом по умильно припухшим губам, опускаясь к таким манящим татуировкам, к которым не раз с величайшей осторожностью прикасался во время ночных остановок, когда Юнги крепко спал и не мог застукать его за этим неблагородным занятием. Старший смотрит со смесью интереса и беспокойства, а Чимин обречённо думает, что если не поцелует его сейчас, то умрёт. — Чимин? — поражённо выдыхает Юнги, и младший с ужасом понимает, что нависает над старшим, в то время как его губы слепо тычутся тому в подбородок. — Прости, — шепчет он в ответ, впрочем, совершенно ни о чём не жалея. Вероятно, в своей лихорадочной влюблённости Чимин доходит до той точки кипения, когда уже совершенно всё равно, к каким последствиям приведёт один неловкий рывок. Да и, если быть честным, какие последствия могут быть при худшем развитии событий? Юнги перестанет общаться с ним? Высмеет? Ну и пусть! Зато Чимин надолго запомнит нежность чужой свежевыбритой кожи, еле уловимый запах отельного мыла, а также бесконечное тепло, исходящее от тела под ним. Чимин откатывается к стене, отворачиваясь от старшего в твёрдом намерении ничего тому не объяснять. Проходит несколько секунд, или же парочка судорожных вдохов в пересчёте Чимина, когда к его плечу слегка прикасаются длинные пальцы, а в затылок выдыхают следующие слова: — Чимин… Скажи честно: это был жест отчаяния, благодарности, или ты действительно… что-то ко мне чувствуешь? — А что, если и чувствую? — решает идти ва-банк младший, перехватывая чужую руку и оказываясь с Юнги лицом к лицу. — А то, — неожиданно тепло отзывается старший, — что в таком случае тебе достаточно было просто попросить. Чимин прикрывает глаза, чувствуя, как к его губам максимально осторожно прикасаются чужие, а в волосы зарывается так нежно любимая им татуированная кисть. Юнги обращается с ним, как с хрустальной вазой, словно боится разбить или поранить, а Чимин охотно ластится к нему, как бездомный, напуганный котёнок, пытаясь вжаться в него, раствориться в нём, спрятаться от такого жестокого и недружелюбного внешнего мира. В какой-то момент, когда воздуха в лёгких перестаёт хватать, а продолжать поцелуй становится просто невозможно, Чимин отстраняется от Юнги, зарываясь носом в его футболку. Старший хрипло смеётся, оставляя парочку едва ощутимых чмоков на чужой макушке, после чего переплетает их пальцы, второй рукой возвращаясь к не дающим ему покоя осветлённым чиминовым волосам. — Ты не говорил мне о том, что тебе нравятся парни, — немного обиженно бурчит Чимин, не желая отрываться от ключиц старшего. Тот хмыкает, принимаясь перебирать рукой чужие пряди, а затем всё же отвечает, напоследок оставляя на шее Чимина ещё один невесомый поцелуй. — А кто сказал, что мне нравятся парни? — притворно-удивлённо уточняет он. — Ради всего святого, Мин Юнги, если ты сейчас скажешь, что это было ошибкой… — Чимин отрывается от чужой грудной клетки, кидая на старшего полный ярости взгляд. — И в мыслях не было, — поспешно отговаривается Юнги, утягивая Чимина обратно, к себе под бок. — Просто до этого мне действительно не нравились парни, хотя предубеждений по этому поводу особых и не было. Но когда я увидел тебя там, на похоронах… Ты был такой разбитый и беспомощный перед той сукой, что я посчитал нужным вмешаться, да так и не нашёл в себе сил бросить тебя и пойти дальше. Не знаю, в какой момент я понял, что то, как я воспринимаю тебя, выходит за рамки обычной заботы, но я хочу, чтобы ты знал одно. Ты — удивителен, Пак Чимин, и набор твоих гениталий не имеет к этому совершенно никакого отношения.

***

180301 - Южная Корея, Кванджу, 13:51

Чимин выходит из машины и вдыхает свежий воздух полными лёгкими: как ни крути, в жизни всё ещё есть мелочи, которым получается радоваться, и которые хотят, чтобы им радовались, тоже. Первый день весны встречает их в дороге, и есть определённое место в самом сердце Чолла-Намдо, ради которого они и оказались здесь по очень убедительной просьбе Чимина. Первая за день остановка происходит рядом с полем: сейчас как раз тот сезон, когда земля постепенно сбрасывает своё зимнее оперение и реинкарнирует в яркое зелёно-жёлтое безумие. Юнги кивает Чимину, когда он говорит, что хочет немного пройтись, но сам остаётся стоять у машины, облокотившись на капот и закурив свои отвратительно пахнущие Dunhill — дурацкая привычка, развившаяся у него в ходе поездки. Чимин перебарывает в себе желание полезть целоваться: настолько эстетично выглядит старший со своими татуированными пальцами, обхватывающими сигарету, кожаной курткой, небрежно накинутой на плечи, и невыносимо задумчивым взглядом, устремлённым куда-то вдаль. Конечно же, он скоро вернётся, и, само собой разумеется, претворит свои желания в жизнь, но сначала ему нужно кое-что сделать. Да, в Кванджу сейчас самый сезон для подобных прогулок: чем дальше он продвигается в сторону поля, тем явственнее видится спелая пшеница, которую с часу на час приедут скашивать и развозить по Корее, но далеко не она является предметом интереса Чимина. Судорожно бегая глазами по местности, он отчаянно вспоминает координаты одного старого дерева, на котором два совсем юных мальчика оставили свои инициалы, клятву в вечной дружбе и… любви. Они с ним всегда были чуть большим, чем просто друзьями, но за всю недолгую жизнь одного из них никто так и не нашёл в себе сил перейти незримую черту, неизменно отделяющую друзей от возлюбленных. Бывало, что Чимин, как в случае с Юнги, ловил на себе его продолжительные взгляды, а он лишь отмахивался на встречные вопросы, не желая пояснять причины собственной задумчивости. Положа руку на сердце, Чимин не жалеет, что у них не сложились более тесные отношения: тогда ещё неизвестно, смог бы он справиться с потерей, свалившейся на него удушающим камнем, и смог бы он подпустить к себе такого понимающего и поддерживающего Юнги. Для того, чтобы добраться до памятного дерева, у него уходит минут пятнадцать: небольшая зелёная зона посреди поля ничуть не изменилась с тех пор, как они, будучи совсем сопливыми мальчишками, бегали сюда с фермы Сульхён-аджуммы — чиминовой бабушки, у которой они нередко останавливались на каникулы. С тех пор, в самом деле, будто и не поменялось ничего: всё те же сваленные брёвна, имитирующие скамейки, и всё те же греющие сердце буквы «Ч+Д», расположенные аккурат там же, где он запомнил. … И лишь Чимин, пришедший сюда, стал другим: детский блеск в глазах сменился горечью пережитых потерь, когда сначала мать, потом — Сульхён-аджумма, а затем и он покинули его, оставив наедине с ударами судьбы, выпадавшими на его долю с завидной регулярностью. Лишь сейчас, стоя лицом к лицу с местом, с которым его связывает так много удушающе-нежных воспоминаний, Чимин понимает, насколько свободным можно почувствовать себя, если просто отпустить. Отпустить всё то, что причиняло боль долгими ночами, позволить умершим уйти на небосклон, присоединиться к бесконечному ряду небесных светил и наблюдать за теми, кого им пришлось оставить там, на Земле. Чимин не очень верит в теорию о жизни после смерти, однако в неё отчаянно верил он, поэтому младший искренне надеется, что его хён нашёл свой покой в «вечном сиянии», в окружении таких же светлых и хороших людей, как он сам. Подумав об этом, Чимин не выдерживает: улыбается, смеётся и плачет одновременно, выплёскивая из себя всё гнетущее, не дающее нормально жить, оставляя место лишь тёплым воспоминаниям и тёплым людям, один из которых наверняка уже извёлся, ожидая его у капота серой BMW. Он смеётся, и в какой-то момент ему кажется, что Джонхён смеётся вместе с ним, ненадолго спустившись с небосклона, чтобы посидеть, как раньше, у старого дерева, и обменяться новостями. Наконец-то Чимин чувствует, что ему совсем не больно от мыслей о старом друге. Наконец-то он чувствует, что ему больше не больно произносить его имя вслух.

- Примечания -

1 | Канвондо — провинция в Южной Корее, с административным центром в городе Чхунчхон. 2 | Восточное море — альтернативное название Японского моря, используемое корейцами то ли из врождённой вредности, то ли из исторически обусловленной ненависти к японцам.