Огонь в твоих глазах

Can't seem to hide what it feels like This time, it's hard to hold on to your love*

      Безмятежность и свобода. Две вещи, что находятся всегда где-то близ друг друга, сейчас наполняли нутро мужчины, даруя ему долгожданное спокойствие и лёгкий отдых от всего мира, от всех обязанностей, что ежедневно ложились на эти сумасбродные плечи. Он дышал томно, глубоко: грудь медленно то вздымалась, то опускалась, веки были умиротворённо прикрыты, а на самом лице играла спокойная улыбка, которую, кажется, и вовек не свидешь на вечно усмехающейся и самоуверенной физиономии рыцаря. Руки мужчины были сведены сзади, а поверх них он удобно уложил свою голову, являя собой самого беззаботного человека на свете. В эти минуты и моменты он был донельзя уязвим, открыт со всех сторон и, случись вдруг что, моментальная и выработанная реакция тут уж точно не сработает, но волновало ли сейчас это самого капитана? Ответ и без того был ясен.       И даже оживлённая природа, олицетворяемая пением птиц и скрежетом ветвей, ему не была помехой, и ни на миг не мешала полуденной дрёме. Сейчас он был с головой погружен в свой мир, свои детские и такие тёплые воспоминания, которые каждый раз разжигали и вместе с тем больно кололи что-то внутри, заставляя не то горько съёжиться, не то заплакать от столь нежного спектра эмоций. Да, эта поляна, увешанная пышными бутонами хрупких одуванчиков, находилась в нескольких минутах ходьбы от именитой Винокурни, в которой ему посчастливилось вырасти в заботе и ласке. И иногда он натыкался на альтернативную мысль в своей голове: «Куда привела бы меня судьба, окажись я не в этой семье или вовсе где-то в подворотнях?» И мозг машинально давал ему неоднозначный, всегда странный и обескураживающий ответ, что он явно не повстречал бы его. И каждый раз, осознавая полученный ответ, сердце его необъяснимо и незнакомо пропускало с десяток ударов, горло словно перехватывало, а ноги превращались в некую вату. Он пока ещё не мог дать ответ на собственную же реакцию, но нутром ощущал, что здесь замешано нечто большее, чем простой скулёж из-за несуществующего, вымышленного прошлого.       Быть может, Кэйа, с его неплохой интуицией и чувствительностью к разным вещам, на сей раз слишком ослабил свою бдительность, не замечая того факта, что за ним уже как с десяток, если не больше, минут, наблюдает пара ярких глаз. Пристально, очерчивая каждый изгиб и подмечая даже малейшую деталь, словно голодный хищник в разгар своей охоты, выжидая ничего не подозревающую жертву. Он не спешил давать о себе знать, да и явно того не желал — он наслаждался чужой беззаботностью, ему нравилось следить за всем со стороны, не вмешиваясь в естественный ход событий. Дилюк был подобием молчаливого читателя, в то время как Кэйа был для него тем самым вдохновляющим произведением, в которое он с упоением вчитывался, изучал и проникался с каждой новой строчкой. Он мог бы продолжать сидеть поодаль, оставаясь тихим наблюдателем, однако что-то в груди со скрежетом дало ему знак и толчок к действию: он сглотнул, сжал руки в кулаки с силой, немного напрягся и даже на секунду прикрыл глаза, словно желая взять под контроль эти необузданные эмоции. Ему не впервые приходится ощущать этот необычный спектр эмоций, подкреплённый чувством окрыления и лёгкой эйфории при виде назойливого рыцаря, но несмотря на эту положительную ажитацию, отчасти подобное его раздражало — неизвестность раздражала. И особенно та, которую невозможно с чем-то сравнить.       Тяжёлый вздох в мгновение унял все сомнения и рокочущее сердце мужчины, от чего тот наконец принялся к смелым действиям: он в конец убедился в том, что капитан находится в царстве Морфея, чтобы аккуратно, словно огненная рысь, подобраться ближе к умиротворённому телу, дабы воплотить задуманное и столь желанное. Тихими и практически неслышимыми шажками Дилюк стал верно подбираться к намеченной цели, одновременно с этим следя и за окружением, и за своими действиями, чтобы ненароком не потревожить чужой, возможно, чуткий сон. И по мере сближения, нутро мужчины наполняло приятное, пульсирующее ощущение, которое можно было сравнить разве что с тем, как невтерпёж дожидаешься какого-то значимого события, только здесь он сам приближал это событие к себе быстрее. И когда расстояние было преодолено, а между стоящим Дилюком и дремлющим Кэйей оставалось всего ничего, Рагнавиндр, взяв всю свою смелось в руки, идёт на последний, отчаянный и такой безрассудный шаг: он аккуратно, всё так же бесшумно спускается на колени, встаёт на них, а после ставит сначала одну руку сбоку от головы рыцаря, а затем и вторую, тем самым нависая над столь безмятежно дремлющем лицом. Он боится сделать следующий шаг, мнётся и поджимает свои губы из-за неуверенности, но его горячий, полный огня взгляд всё так же скользит по смуглой коже, по щекам и прикрытому глазу Кэйи. И эта повязка... Ему всегда хотелось содрать её и выкинуть подальше, чтобы, как в детстве, с особым пристрастием вглядываться в эти сине-голубые глаза, точно описывающие его Глаз Бога. Но он не мог этого сделать, он, хоть и со стороны холодно относился к названному брату, но всё ещё уважал его, как человека и того, с кем он вырос бок о бок.       Дилюк почти не дышит — боится, что даже его тёплое дыхание в миг разбудит мужчину — он продолжает всё так же наблюдать, пока где-то со стороны постепенно не поднимается лёгкий ветер, что начинает ласково колыхать непослушные локоны. И затем следует ещё одно дуновение ветра, после которого с цветков хрупких одуванчиков начинают слетать, а после методично взмывать ввысь белёсые семена, заполняя собой большую часть пространства вокруг двух мужчин. И эта картина действительно поражала воображение своей красотой, своей необыкновенной атмосферой, но, кажется, кроме лежащего под ним Кэйи, Дилюка ничего более не заботило в эти минуты. Он был полностью погружен в собственные чувства по отношению к этому человеку, охвачен пламенем немыслимо приятных эмоций, а также горел исполнить своё единственное желание, после которого вновь уйдёт в небытие, словно ничего и не происходило этим днём. Дилюк медленно опускается, смотря точно на чужие губы, отпечатывает их в своей голове и прикрывает глаза за секунду до практически невесомого, донельзя нежного и чувственного поцелуя. Казалось, в это касание он вложил всю накопленную за эти года любовь, все невысказанные слова и извинение за то, что так холоден был по отношению к нему. И он не может сдержаться от того, чтобы не провести кончиком влажного языка по впадинке губ, будто бы желая их раскрыть и получить ответный поцелуй, означающий также и ответ на свои чувства. Но, похоже, мыслям свойственно воплощаться в реальность.       Не успев отпрянуть от мягких губ, Дилюка вновь притягивают к себе, обвивают руками за шею и возобновляют незаконченный поцелуй, но на сей раз неожиданная инициатива исходила от Кэйи. Он сминает чужие губы, вопрошает продолжить те чувственные ласки и даже не замечает, как приторно-сладкий поцелуй перерастает в несколько страстный благодаря нему. Его длинные пальцы ерошат пышные и непослушные локоны на затылке Дилюка, в то время как Рагнавиндр, пытаясь окончательно не пересечь черту, с силой сжимает кулаки, что располагаются по бокам от головы рыцаря, и даже срывает немного густой травы — его тело и мышцы в миг напряглись от этой волны накрываемого экстаза, а время между ними словно остановилось. Первым углубил поцелуй и вторгся в чужой рот Дилюк, изучая кромку ровных зубов и проникая ещё глубже, желая слиться в едином танце с чужим языком, но ему это совсем не удаётся — его прерывают лёгкими, игривыми покусываниями, а после звонким смешком, в котором читалась лишь толика заботы и какого-то детского трепета. Ни грамма издёвки, ни грамма сарказма, который Дилюк привык слышать от Кэйи в свою сторону. В этот раз капитан, что находился прямо перед ним, будто бы показал свою иную, не прикрытую слоем масок сторону. И ему это нравилось. Нравился настоящий Кэйа. — Неужели бесстрастный владелец Винокурни не выгнал неслыханного гостя и нахлебника? — Прервав поцелуй, тихо и с улыбкой произнёс Кэйа, а после приоткрыл глаз и встретился с чужим, донельзя обжигающим и переполненным желанием взглядом. Кажется, что даже природа решила стать тише в этот момент, не издавая ни единого звука и даже не позволяя ветру в очередной раз всколыхнуть зелёную траву с семенами одуванчиков. — Или это новый вид наказания за вторжение на территорию? Если так, то мне определённо нравится и я буду продолжать так делать, братец. — Просто перестань называть меня «братец». Ты и сам понимаешь с этого момента, кто мы друг для друга. — Дилюка до сих пор не покидало то ощущение неожиданности и шокового состояния, когда вместо того, чтобы с криками и воплями оттолкнуть сумасброда от себя, на его поцелуй отвечают с куда большей инициативой и страстью. Но он также был благодарен Небесам и всем существующим Архонтам за то, что, как ему казалось, безответные чувства оказались наоборот взаимными. И это вновь распаляло в нём желание и тягу к жизни. — Ты знал, что я наблюдал за тобой?       В ответ на это Кэйа ничего не ответил, а лишь в очередной раз залился тихим смехом и крепко обнял Дилюка, заставляя того послушно опуститься ниже, прижимая к себе прохладное тело, которое ему не терпелось наконец согреть собой.       Кажется, для них началась новая глава в этой полной приключений жизни. И эти одуванчики станут символом их чувств друг к другу.