Огненные сны

9 лет

Одно из правил Облачных глубин, входящее в первую десятку, гласит, что: «Обсуждать за спиной — запрещено». Но как тут не перешёптываться, когда посреди ночи вся ученическая спальня встаёт на уши от страшных криков? Их источник — голубоглазый мальчик лет девяти*, чья лобная лента украшена вышивкой из облаков — знака принадлежности к главной семье ордена Гусу Лань. Он сидит на разворошённой постели, в измятых нижних одеждах и беззвучно плачет. Все, кто делит с ним общую спальню, недовольно морщатся — вот бы он беззвучно орал! Так нет же, верещит так, будто его заживо режут! Кто-то разочарованно стонет в подушку — вот-вот подъём, а после воплей этого ненормального спать уже никто не может. Едва оглушительный детский крик замолкает, как вопреки многочисленным правилам, призывающим к идеальному поведению и проявлению изящных манер, павильон наполняется шумом: раздаются щелчки дверей, отъезжающих в стороны; половицы скрипят под быстрыми шагами взрослых; свет фонариков пляшет по тонким, из рисовой бумаги, перегородкам. Дежурный адепт, которому выпало сегодня патрулировать Облачные глубины, вошёл в комнату. Похожий на призрака: весь в белом, желто-чёрное лицо — маска демона из теней и света пламени, волосы-змеи, спускающиеся с плеч к бедрам… Найдя взглядом источник звука — зарёванного мальчишку, тихо прицыкнул и вышел из спальни. Уже никого не удивить воплями этого ребёнка, все знают, что с ним что-то не так. — Да когда нас расселят по двое?! — Возмущённый голос раздался из центра комнаты. — Жду ни дождусь, когда мне исполнится одиннадцать, и я окажусь подальше от тебя, Лань Цзинъи! — Тебе везёт, Лю Шанцю — через месяц одиннадцать будет! Согласное улюлюканье раздавалось из разных сторон, заставляя виновника переполоха кусать губы, чтобы не разрыдаться сильнее. — Не слушай их, А-И. — Сипло прошептал Лань Сычжуй, перебираясь на циновку друга. — Давай попробуем ещё немного поспать, мгм? — Подражая манере отца, мальчик не преминул добавить многозначительное «мгм», заменяющее Ханьгуан-цзюню целые монологи, которые тот мог бы сказать. После сожжения Облачных Глубин Вэнями, орден потерял много заклинателей, а самое главное — вэньские псы добрались до сердца Гусу Лань — Чжонгчу*. В этой части ордена воспитывались юные адепты. В страшную ночь, когда белоснежные постройки окрашивались едкой чёрной гарью, погибли не только защитники, но и те, кто мог бы в будущем отомстить за отцов и братьев. Вэни предусмотрели всё. Оттого, воши*, в былые времена — полный, был занят только наполовину. Другие общие спальни были закрыты. Их вовсе старались обходить стороной. Будь это другой орден, то лет через тридцать, самые старшие ученики, рассказывали бы, что в годовщину нападения, из-за закрытых дверей спален раздаются крики детей, умирающих от вэньских мечей. Разумеется, чушь — во всех уголках Гусу были проведены ритуалы усмирения душ погибших, но легче от знания, что за стеной — точно такая же комната, в которой жили и погибли ровесники, не становилось. Скоро восьмая годовщина трагедии. И предчувствуя её, примерно за декаду до той ночи, из года в год, Лань Цзинъи начинает видеть огненные сны, которые и провоцируют страшные крики. Ничего определённого — цветные пятна: белые, чёрные, серые, красные. Первого и последнего — больше всего. Белизна окружает его, но в какой-то момент становится серо-чёрной, мальчик чувствует, что окружённый чем-то тёплым, летит вниз, и тогда алый подбирается близко-близко, впиваясь тысячей игл в правую ногу. Цзинъи он кричит от боли, страха и просыпается. Ему и так отведено самое дальнее место в воши, но тише вопли от этого не становятся. В прошлом году, один из адептов не поленился и отыскал технику склеивания рта. Дождавшись, когда верный друг «крикуна» уснёт, он испробовал её на Цзинъи. Но Лань Сычжуй почувствовав сквозь сон некую неправильность, проснулся и поднял шум. Когда с А-И сняли заклинание, его вырвало кровью. А горе-заклинателя наказали двадцатью ударами ферулы и наказали десять раз переписать правила, стоя на руках. Наказывал, к слову, отец Лань Сычжуя — Ханьгуан-цзюнь, и нынешним соседям, из опасения повторить участь соученика, приходилось терпеть. Но высказываться о недовольстве ведь никто не запрещал! — А-И, спи, — просит друг, накрывая их ещё и своим одеялом. Пряча личико в груди старшего друга, юный Лань закрывает глаза и засыпает. Вдали алеет кромка грядущего рассвета. ____________________________________________________________________ * в странах Азии считается, что новорожденному, когда он покидает утробу матери, уже есть год, поэтому автоматически убирайте год, если хотите узнать «стандартный» возраст; *wòshì — досл. комната для сна; *Zhōngjū — досл. «срединная обитель», фанонное место, где растут мелкоЛани с 4 до 20 лет, вплоть до обряда совершеннолетия — гуань ли, т.е. уже не с родителями, а как будущие адепты Гусу. Разделён на детский павильон — с 4 до 11 лет; и на отроческий — с 11 до 20.

15 лет

Мелок оставляет на пальцах жирные следы, забивается под ногти, и, в конце концов, превращается в кашу, но Цзинъи не отступает — продолжает чертить заклинание тишины на полу комнаты, которую он с Сычжуем снял на двоих. Размазывая мел по полу, и почти обдирая пальцы о пол, юный заклинатель всё-таки заканчивает с непростой задачей. Так уж вышло, что ночная охота занесла их далековато от резиденции Гусу Лань, да и желания возвращаться в ночи не было. Друзья рассудили, что лучше будет отдохнуть и на утро, в облике, долженствующим паре юных господ, вернуться домой. Задание — устранить гулей, повадившихся каждое лето топить мальчиков, резвящихся в летнее пекло в воде, было непростым, и как водится, таящим двойное дно. Не утопи жена старосты деревни три года назад беременную падчерицу, то всё было бы хорошо. Ведь если бы девушка разродилась мальчиком, то ему — родной крови, а не сводным дядьям достались бы рисовые поля. — До чего же люди мелочные! — Бухтел Цзинъи, выбирая запутавшиеся в волосах нити водорослей. Сычжуй неопределённо хмыкнул, и аккуратно снял с одежды улитку. Удачная охота на нечисть обернулась купанием в студёной воде. Здоровье совершенствующихся стойко вынесет эту неприятность, но одежда и содержимое рукавов… Талисманы размокли — чернильные пятна покрывали ткань верхнего халата, и при невнимательном взгляде могло показаться, будто та расцвела неровными узорами плесени, мел превратился в жидковатую массу. Они оказались за многие ли от Гусу Лань во время скорби — четырнадцатая годовщина сожжения на носу, и Лань Цзинъи очень не хотелось бы оказаться на улице посреди ночи или на утро виновато смотреть в глаза хозяйке постоялого двора. — И как тебе не противно? — Вздыхал младший юноша, устраиваясь на своей постели, зная, что ночью, дрожа от пережитого ужаса, будет вновь жаться к другу в поисках утешения. — Ты не можешь быть мне противен, А-И. — Говорил Сычжуй сонным голосом. Чувство неприятного зуда в районе правой ноги, возникающее несколько раз в год, было неоспоримым свидетельством того, что нынешняя и последующая ночи пройдут «весело». Таково ли воспитание Ханьгуан-цзюня и чрезмерно развитое им чувство такта в воспитаннике, но Цзинъи был ему благодарен поддержку, которая была ему необходима. Все годы, что они жили в воши, а затем — шуангрен ши* Сычжуй находится рядом, готовый в первые мгновения после пробуждения от кошмара привести в чувство, подать воды, помочь сменить одни нижние одежды на другие — за несколько часов сна те умудрялись так пропитаться потом, что хоть выжимай. А ведь не будь его рядом, Цзинъи бы подрывался с постели и бежал сломя голову, не разбирая дороги, плюя на внешний вид и приличия. Цзинъи, будучи Ланем, обещал вырасти в прекрасного молодого господина. Вот только у него был изъян. «Украшение» — свидетельство бойни в Гусу Лань — рубцы от сильного ожога на правой ноге. Ярко-розовые, опоясывающие щиколотку и поднимающиеся вверх на ладонь, к икре. Плоть в этом месте была твёрже, спёкшаяся от сильнейшего жара. Целитель Лян говорила, что он вообще мог лишиться ноги, но удалось сохранить и её, и жизнь. А ведь раненых, кто мог держать в руках меч, было невероятно много, но целители занимались вопящим годовалым младенцем, не понимающим, почему так больно. — Мальчик, твой отец, получив смертельное ранение, всё-таки вынес тебя из горящего дома, — строго глядя на адепта, молвила врачеватель. — Не обесценивай его жертву. — Я не хочу засыпать… — Смаргивая слёзы, прошептал юноша, тем не менее, чувствуя, что режим Гусу Лань, заставляющий отходить ко сну в конце часа собаки*, вот-вот возьмёт своё. — Спи, пока спится, — посоветовал друг, накрывая своей ладонью чужую. — Спи, чувствуя, что я держу тебя за руку. Юноши закрыли глаза в ожидании кошмара. И он пришёл. За Сычжуем. Услышав сквозь сон страшный крик (но отчего-то многоголосый, то приближающийся, то отдаляющийся) Лань Сычжуй резко распахнул глаза и закашлялся от тяжёлого духа гари. В гостинице пожар? Согнувшись пополам, чтобы прокашляться, он спас себе жизнь — над местом, где только что была его голова, просвистело лезвие. Подняв слезящиеся глаза на нападающего, юноша вскрикнул — вэньский пёс?! Откуда?! — Иди сюда, ланьское отродье! — Крутанув в руке меч, скорее ради позёрства, он с ухмылкой начал идти на ничего не понимающего Сычжуя, которому, всё же хватило разума сбить заклинателя в бело-алом небольшим потоком ци. Этого хватило, чтобы отвлечь его и пуститься наутёк. Под сапогами хрустел гравий, коим посыпались дорожки. Юный совершенствующийся не хотел смотреть вниз, зная, что белая щебёнка окрашена в алый и чёрный. Отстранённо он понимал, что белеющие в оранжевых сумерках пожара небольшие «валуны» — погибшие собратья по ордену. Сознание этого просто не фиксировало. Тем не менее, увидев воочию, как полыхают голодным трескучим пламенем стены библиотечного павильона, он запнулся и застыл на несколько мгновений. Разве можно безжалостно уничтожать знания?! Но времени спасать древние знания — не было. Чувствуя себя предателем, Лань Сычжуй петлял по тропам Гусу Лань, стараясь избегать столкновений с вэнями. Выделяющиеся в темноте дорожки привели заклинателя в жилую часть ордена, в которой жили шагающие по пути парного самосовершенствования. И сюда добрались злодеи в бело-алом! Чувствуя, что сходит с ума, юноша со слезами на глазах наблюдал, как зелёная трава окропляется кровью и скрывается под белыми одеждами гибнущих адептов. Большая часть — женщины. Сычжуй зажмурился — несколько вэньских псов оттащили от тела мёртвого мужчины молодую девушку. Позади них занимался пламенем цзинши. Один из нелюдей, накрутив густые чёрные пряди на кулак, опрокинул её на землю. Их мерзкий смех не оставлял вариантов, зачем им нужна заклинательница. — Прочь! — Не находя в себе возможности зажмуриться или уйти, закричал юный Лань, бросаясь на насильников. Застанные врасплох монстры выпустили добычу и ощерились лезвиями духовных клинков. Но биться с ними в планы у Сычжуя не входило. Талисманы полетели в вэньских псов, обездвиживая. Схватив за тонкое запястье, он потянул спасённую за собой, но она вырвала руку, смотря на объятую пламенем постройку с диким ужасом. — Мой сын! — Срывающимся голосом закричала заклинательница и бросилась в огонь. — Стойте! — Сычжую ничего не оставалось, как последовать за ней. Две стены и крыша превратились в жаркий костёр. Прикрывая широким рукавом нижнюю часть лица, юноша искал женщину с ребёнком. Громкий плач сориентировал его, и, сунувшись в одну из комнат, он нашёл их. — Скорее! — Щурясь от жара, от которого сгорали брови и ресницы, закричал Лань, хватая заклинательницу за предплечье. Она смотрела на него сумасшедшим взглядом, прижимая к себе обгоревший снизу свёрток. — Быстрее! Ну же! — Воспользовавшись преимуществом в силе, Сычжуй выхватил у неё надрывающегося младенца. Во время: прогоревшая балка упала с потолка, придавив собой женщину. Отскочив в сторону, прямо в огонь, юноша закричал от боли. Обожгло спину и голову — если ткани одежд могли выдержать жар пламени, то волосы — нет. Обезумев от боли, он метался по горящему лабиринту, в который превратился маленький домик. Когда над головой показалось тёмное, усыпанное звёздами, небо, а прохладный ночной воздух резанул по обожжённой коже, заклинатель упал без сознания. Откатившийся в сторону младенец кричал и дёргался, разматывая обгоревшие пелёнки. Правая ножка сочилась кровью из лопающихся волдырей. Замерший на устах вопль перехватил горло, и Сычжуй подскочил на постели. Он в гостинице, рядом, по-прежнему переплетя свои пальцы с его, безмятежно спал напарник по ночным охотам. Безумный сон. Пытаясь унять дрожь, юноша улёгся на неприятно-тёплую постель. Ужасно хотелось освежиться в ледяном источнике. Цзинъи проспал до рассвета. Ни разу не проснувшись. Но увидев синяки под глазами друга, ужасно перепугался. — Если я расскажу, что мне привиделось — ты не поверишь. — Отводя потерявшие блеск глаза, бормотал Сычжуй, заправляя за ухо спутавшуюся от беспокойного сна прядь. — Рассказывай! ________________________________________________________________ *час собаки с 19 до 21 часа; *shuāngrèn shì — «двойная комната»/ «комната для двоих» — покои для старших учеников Гусу Лань (фанон).

Эпилог

Огромная поляна была местом ужасных событий. Но глядя на высокую изумрудную траву, покрывающую луг, Сычжуй не мог поверить, что здесь когда-то жили адепты их ордена, состоящие в браке. — Где-то здесь был дом моих родителей, — оглядывая травяное море, сказал Цзинъи, с интересом поглядывая на товарища. — Здесь, — указал куда-то вперёд Лань Юань, первым спускаясь вниз. Шелест зелени подсказывал ему, что А-И идёт за ним. Растения скрывали от взора страшные свидетельства войны — остатки домов, поросшие мхом. Юноши встали на колени перед обугленными развалинами — ни дождь, ни ветер не смогли стереть с белых стен черноту копоти. Воткнув в землю палочки с благовониями и дождавшись, когда те займутся ароматным дымом, они поклонились душам родителей Цзинъи. Солнце растекалось мягким теплом между лопаток. — Не знаю, сон это, или правда. — Говорил младший юноша, заглядывая в задумчивые глаза друга. — Но спасибо. За все годы, что ты не даёшь мне ухнуть в бездну отчаяния и безумия. — Пожалуйста, А-И, — склонил голову Сычжуй, чтобы их глаза были на одном уровне. — Вы где пропадаете?! — Возмущённый голос адепта настиг друзей. — Наставник Лань вас обыскался! Только из-за вас задерживаемся! — Куда это? — Цзинъи упёр руки в бока, с вызовом глядя на соорденовца. — В деревню Мо! Давайте, поторапливайтесь! Переглянувшись, юноши прибавили шагу.