Рози со вкусом виски

— Да она вообще не понимает походу, что красный и розовый не сочетаются подобным образом! — парни за столиком взрываются смехом, сказавший это хлопает от абсурдности ситуации одной рукой по столу, а другой держится за живот, что начал болеть от безостановочного хохота. — Вот же умора! — не прекращает он. — Тэхён, умеешь же ты подмечать мелочи, — рядом сидящий паренёк смахивает чёрную прядь волос со лба и залпом выпивает остатки коктейля, оливку, наколотую на шпажку, торжественно вручая тому самому Тэхёну. Парень с детским восторгом перехватывает подношение и забрасывает в рот, начиная активно жевать и мычать от удовольствия. Даже оглушающая клубная музыка не может перекрыть этого блаженного звука. — Как ты можешь подобное есть? — морщится. — Ох, Чонгук-и, совсем ничего не понимаешь в закусках! — хлопает его Тэхён по плечу. — А ты как считаешь, Хосок, оливки хороши или нет? — он смотрит в упор на друга, сидящего рядом, ожидая реакции, а тот, похоже, покинул своё тело и отправился путешествовать по миру, потому что даже бровью не повёл на обращение к своей персоне. Один из самых популярных клубов в Сеуле, синий свет, обрамляющий красиво силуэты: движущиеся и нет. Кто-то непрерывно танцует, кто-то заигрывает с предметом симпатии или предполагаемым спутником лишь на одну ночь, а кто-то, как Хосок, сидит смирно и попивает алкоголь: крепкий или нет — дело вкуса и уровня сложности проведённой недели. Эта суббота очень желанна, в стакане Хосока бренди. Интерьер клуба действительно оправдывает свой статус, а по-особенному завораживают кривые линии, создающие эффект движения. Минутами ранее Чон Хосок, попавший на эту тусовку не столько по зову сердца, сколько из-за настойчивости Тэхёна, думал о том, что, будучи в нетрезвом состоянии, можно и сойти с ума в этих стенах. Всё движется, кружится и плывёт. Жаль, Хосок не пьянеет быстро, ему для такого эффекта нужна добавка. Минутами ранее он и подумать не мог, что его взгляд застопорится на парнишке, сидящим за барной стойкой. Это оказалось неожиданностью, но думать уже некогда: мозг отключился. Тот выделяется из толпы хотя бы потому, что никак не реагирует на лепет бармена, а виски, вероятней всего, пьёт без единой эмоции на лице. В синем свете оттенок его волос нельзя уловить точно, но, кажется, они розовые. Ярко-розовые, да. Длинные прядки заправлены за уши небрежно, отчего выбиваются и маячат перед глазами. Жаль, нельзя рассмотреть лучше его черты лица и цвет глаз. Карие? Одет незнакомец, кстати, странно для подобного места. Слишком просто: широкие джинсы, футболка, кеды. Хосок в таких местах чаще всего ради того, чтобы снять напряжение с одной из девчонок, а на утро мучиться от головной боли. С одной из девчонок! Были дела и с парнями, но это редкость, так что... Можно списать сиюминутный интерес на то, что с ним захотелось подружиться, но… Нет. Его хочется зацеловать до смерти. — Хосок! Тебе двадцать лет, а ведёшь себя, как старик! Кто будет веселиться?! — наигранно злится Тэхён, но сразу же немеет, не успев произнести продолжение своей речи, так как Чон срывается с места и куда-то, без объяснений и знаков, уходит. Ким поворачивает голову к Чонгуку и беззвучно спрашивает какого хрена произошло, на что тот удивлённо пожимает плечами и кивком головы предлагает не упустить ни единой секунды. Они одновременно поворачиваются, отмечая про себя, что их друг действительно крут. Чон Хосок из тех людей, что умеют быть серьёзными, не становясь при этом скучными. Учёба остаётся с учёбой, работа с работой, а развлечения без нудных примесей. В клубах на него всегда вешаются все, потому что… Да видели бы вы! Тело стройное, чуть подкачанное, как сейчас и по вкусу большинству, а одежда, идеально сидящая на нём, не из дешёвых, но при этом проста: широкие брюки, рубашка молочного цвета, заправлена в них кое-как, что создаёт впечатление воздушности, а спортивная-неспортивная обувь в виде кроссовок последней модели идеально дополняет образ. Парни удивлённо охают, протирают глаза в неверии, когда их друг присаживается рядом с парнем (с парнем, когда вокруг изобилие девушек, серьёзно?) и закидывает ногу на ногу, поворачиваясь к ним спиной. Увы, не разглядеть теперь мимики невинного личика, черты которого действительно походят на детские, особенно вздёрнутый нос. — Кажешься отрешённым, — первое, что срывается с губ Хосока, и он мысленно бьёт себя по лицу. Сильно. Он поворачивается, чтобы разглядеть парня, но тот упорно не поднимает головы, буравя взглядом стакан. Наверное, жидкость, что плещется при перекатывании сосуда из руки в руку, интересней нового собеседника. — Да? Ладно, — остаётся неподвижным он. Бармен, проходящий мимо, замечая попытку Хосока, лишь улыбается успокаивающе. У него к крепости в виде хиленького парня подступиться не получилось. Чон хмыкает себе под нос и просит жестом выпить. Так, для вида, чтобы не казаться дурачком, у которого не получается завести разговор. Он парней ещё по собственной инициативе не клеил, а этого хочется… Просто хочется! — Секс? — говорит не Хосок, заставляя впасть в ступор. А незнакомец наконец смотрит прямо в глаза. Его лицо не выражает неприязни или глубокой заинтересованности, но и то, и то не обязательно, пока он выглядит так очаровательно в своём безразличии. Светлая кожа, мягкие черты лица, маленький нос-кнопка и губы… Губы тонкие, контур нечёткий, оттого и интересно… Попробовать? Их? А глаза, кстати, действительно карие. Необычно карие. Только потом, рассмотрев всё это, Хосок замечает серёжки в ушах (по три в каждом), пирсинг нижней губы и мелкие татуировки на руках вразброс. — Эй, парень? — вдруг щёлкает он пальцами перед глазами, заставляя выйти из транса. Второй раз за сегодня Хосока в дальние дали утянул незнакомец, ничего не сделав для этого. Хотя нет — он существует, а это многого стоит. Он существует и это удивительно. — М? — пытается Хосок, но язык онемел, будто и нет его. — Сексом, спрашиваю, займёмся? — повторяет своё предложение незнакомец. У него не жизнь в последнее время, а, откровенно говоря, попытки существовать. После определённого момента. Ему в этом клубе, в который забрёл с целью нахлебаться алкоголя и с кем-нибудь потрахаться, на всех оказалось по-барабану. Неожиданно именно этот парень, подсевший рядом, к человеку явно не умеющему двигаться в такт музыке, вызывает наконец желание пуститься во все тяжкие. Из-за того, что он красив, или потому, что очарователен в своей неловкости? В любом случае… — Боже, да, — выдыхает он, утвердительно кивая головой, а затем притягивает желанного человека к себе за затылок и целует, будучи уверенным, что сегодня ему можно многое и даже больше. Губы вкуса виски, орехового. Запах такой же, кровь внутри от него бурлит и жжётся. Хочет ещё. Хосок углубляет поцелуй, сплетая их языки, настолько умело, что слышит шумный выдох парня, цепляющегося руками за рубашку Чона, как за что-то большее, нежели предмет гардероба. Или хочется сорвать: зачем весной носить хоть какую-нибудь одежду? Долой лишние ткани! Несколько пуговиц сами собой (да?) отрываются. — Ой, — мажет незнакомец губами по губам Хосока, чуть отодвигаясь, действительно удивившись такому. — Имя? — Юнги, — вызывает улыбку на устах, тут же сменяясь поцелуем. Никому нет дела до двоих, утопающих в своём безумии, а всё потому, что вокруг все такие же. Люди, придерживающиеся своих статусов и наборов ролей в будние дни, отпускают себя порой. Порой ночами в клубах, отрываясь на танцполах, наблюдая за представлениями девушек на сцене, что выводят бёдрами круги, утопая в алкоголе или, наконец-таки, в людях. Новые знакомства, ощущения… Случайные связи, мимолётные интрижки не так губительны, как те, над которыми голову морочить приходится долгое время. Люди иногда всё слишком усложняют. Их коленки соприкасаются, ведь ближе уже некуда. Ох, как жаль, что эти глупые барные стулья не двигаются со своих мест, а прибиты к полу намертво. Хосок хочет тоже — прибиться к губам, которые так приятно целовать, чтобы никакой мастер не оторвал. Пожалуйста, организуйте. Хосок чувствует, как ладони парня гуляют по его обнажённой груди, и давит в себе желание прямо тут, среди толпы людей, разложить его. — Поехали ко мне, — говорит он, не желая больше откладывать ни на секунду свои порывы, на что получает утвердительный кивок от тяжело дышащего. Его губы… Опухли, покраснели, пока в глазах пляшут черти. Они, странно, кажутся невинными, обрамляясь похотью. Никогда не хотелось вести никого из спутников на ночь домой, ведь надобности не было. Как это не мерзко, но кабинки туалетов, что в клубах десятками, созданы для многих грязных вещей, а есть ещё и отели. Неподалёку совсем, ближе, чем квартира Хосока, но сейчас, целуясь прямо в такси, не смущаясь водителя, ожидание окупается. Хосок не помнит как они выбрались из автомобиля, как попали на шестой этаж и даже в квартиру. В памяти, хоть и смутно, но лишь то, как они целовались, целовались, а ещё… Целовались! И руки блуждали то тут, то там. На одежде, под одеждой, между рёбрами, будто под кожей даже. Чон подхватывает Юнги под бёдра и садит на кухонную тумбу, ни на секунду не отрываясь от его губ. Тот опирается о стену позади, откидывая блаженно голову, пока Хосок опускается ниже и осыпает поцелуями шею. Он окутан полностью парнем, над которым чувствует власть, но которому хочет сдаться, и ему до одури крышесносно. Любой синоним подойдёт, чтобы описать пылающие чувства внутри. Сногсшибательно, потрясающе, необыкновенно, изумительно, фантастически, впечатляюще, головокружительно, поразительно, феерично, ошеломляюще, умопомрачительно. Вау! В темноте виднее, чем со светом. В темноте острее чувства и эмоции ярче, потому что ты в моменте растворяешься. Тебя нет, его нет, квартиры, погружённой во мрак, тоже нет. Лишь момент. И он неизменно сменится чем-то другим, если не поймать. Касания, напористые, нежные, мягкие, трепетные… У Хосока на мгновенье мутнеет в глазах от тяжести его восхищения парнем, меж ног которого он устроился, чтобы насладиться сполна. Внизу живота тянет, он знает, что возбуждён конкретно, а так же чувствует, как возбуждён Юнги. Хосок ладонью на пробу проводит по его члену, ловя губами стон, а затем двигает пальцами медленно, мучительно-медленно, будто палач. — Давай же… — шепчет одними губами Юнги и обхватывает ногами бёдра Хосока, отчего их тела сталкиваются слишком оглушающе в этой тишине. Перед глазами искры. Сама по себе (честно) с Хосока валится рубашка, на полу выводя невидимые узоры, когда тот пинает её ногой в неизвестном направлении, а футболка Юнги летит следом, как и положено. Когда Хосок мажет губами по телу, наконец открытому взору, задевая специально соски, ключицы, то никак не ожидает, вновь столкнувшись в поцелуе с Юнги, как и задумано свыше, вместо виски и их слюны ощутить лишь соль, будто моря глотки. — Ты чего? — он резко отрывается и берёт лицо Юнги в свои ладони, пытаясь найти ответы в глазах, искрящихся дорожках влаги на щеках. — Не болтай, хватит, — говорит тот и сам подаётся вперёд, целуя, дрожащими руками пытаясь расстегнуть чужой ремень. Хосок отворачивается, перехватывает запястья парня и под расфокусировано-удивлённый взгляд целует их, когда подносит ко своему лицу. Юнги не может осознать происходящее, на пробу вырывает свои конечности из мягкой, но крепкой, хватки, но так и остаётся в плену. В прекрасном плену, нежном таком, потому что губы, которые успели поцеловать его много где, проходятся от запястий, следуя россыпи вен, к плечам, покрывая и их прозрачными печатями. — Пытаешься со мной забыть кого-то? — шепчет ему на ухо Хосок, опаляя жаром мочку, а Юнги лишь скулит от этого. Забыть, не забыть, какая уже разница, если накал до предела?! Виноват ли он, что чувства, эмоции ненавистные, решили вдруг предательски вылиться из своих резервуаров. — Девушку, парня, м? — допытывается он, носом ведя по щеке, чтобы затем в каждом месте прикосновения поцеловать, задерживаясь на доли секунд, и уткнуться лбом в лоб Юнги, шумно выдыхая. — Приятно ли мне целоваться с зарёванным человеком? — спрашивает серьёзно, пытаясь заглянуть в глаза. Юнги же голову стыдливо опустил, а руки сжал в кулаки, разместив на своих коленях. У него эта ситуация вызывает противоречивые чувства. Не такие, каких он ожидал. — Приятно, — сам отвечает Хосок, пальцами поддевая подбородок младшего, судя по всему, и очень ранимого. — Но твои слёзы — моё табу, — выдыхает в губы, указательным оттопыривая нижнюю. — Я сам в шоке, — объясняет, когда видит выражение лица Юнги. — Ты тут что, рыцарь?! — пытается всю свою злость, недовольство показать, руками таранит грудь, что на уровне носа, но получается слишком отчаянно, умоляюще… — А ты хочешь? — серьёзно спрашивает, без тени насмешки и… Юнги от этого… Странно? — Взгляни на меня, — шепчет младший, розовые волосы сдувая со лба. — Ты дурак? — действительно ждёт ответ. В свете фонарей, что струится из панорамного окна, Хосок смотрит ещё раз, как его и просят. До дрожи красивый, не такой, как все, кто-то скажет — странный, а татуировки ещё и на груди, животе. Они, кажется, не связаны никаким смыслом, отчего и интересней становится: зачем, почему. Зачем завораживающий такой, почему глупый такой? — И? — непонятно на что отвечает блондин: на просьбу взглянуть или на вопрос о том, дурак ли. — Во мне ни капли здравого смысла, — говорит Юнги. Наверное, безбашенный подросток, сбегающий из дома ночью на тусовки от непонимающих его жизнь родителей, ругающийся матом, влюбляющийся и влюбляющий, а ещё разбивающий. Лица, например, или сердца. И тот, кому разбивают. Лицо, например, или сердце. Случается. — Во мне тоже, — говорит Хосок. Со всеми случается. Он бережно снимает Юнги с тумбы, ставит его на ноги, и, убеждаясь, что тот держится уверенно, идёт к окну, вид из которого — на сияющий Сеул. Младший, не понимая что делать, шагает бесшумно следом, надеясь не удариться ни обо что мизинцем, как то бывает по закону жанра. Он отмечает про себя, что квартира стильная, просторная, без лишней мебели, но, конечно же, важней всего то, куда устремлён взгляд её владельца. Ночной город, его огни, небо. Без единой звезды сегодня. — Больно? — подаёт голос Хосок, когда Юнги становится рядом, руки засунув в карманы джинс. Остатки опьянения и возбуждение улетучились, но сердце почему-то стучит бешено. — Что? — хмурится младший, повернувшись в сторону голоса. Ему спокойней, когда он звучит. Чистый, мелодичный. Не то, что собственный — будто из-под толщи воды, по-детски шепелявый и порой по-взрослому хриплый. — Здесь, — Юнги вздрагивает, когда на его грудь ложится тёплая ладонь, ещё хранящая их касания, — ноет? — Нестерпимо, — тупит он свой взгляд на босых ногах. И когда он успел разуться? Порой страсть завязывает глаза. — Одевайся, — бросает Хосок перед тем, как направиться к выходной двери. Юнги так и застыл, боясь двигаться. Его выгоняют, раз жажду утолить не может? Его выгоняют, потому что не нужен больше? А был? Жизнь — качели. Да, забавно, но — эмоциональные. Тебя то в ту сторону, то в эту, то к одному человеку, то к другому. Каждому пытаешься упростить существование, помогаешь, стараешься быть хорошим сыном, другом, парнем, а на деле — подстилка. Всё, что просто — не привлекает. Ты, жаждущий угодить, несмотря ни на что, лишь деталь, а заменить деталь — разве чего-то стоит? Тик-так. Настенные часы, замечает Юнги, пытаясь избавиться от картинок перед глазами. Ему горько, что он — деталь. И горько, что сегодняшняя ночь, как и прочие, не его механизм. — Больно? — Нестерпимо. Юнги натаскивает на себя футболку, обувается, с трудом завязывая шнурки, потому что мир немного кружится перед глазами, а затем разворачивается, чтобы попрощаться (или что?) с парнем, который так сладко его целовал. Хоть и недолго. Порой короткие моменты заменяют вечность. Мин Юнги, которому восемнадцать, а чувствует себя на все шестьдесят, будет часто и подолгу прокручивать в голове сегодняшние события. Он разворачивается, уже рот открыв, чтобы произнести слова, в голове предусмотрительно прокрученные, но тут же вздрагивает, когда вокруг его шеи мотается шарф. Юнги смотрит, лишившись дара речи, на курносого и кареглазого, усердно занимающегося делом, и издаёт смешок, за это себя мысленно ругая. Ситуация грустная вообще-то! — Поделишься? — выгибает бровь Хосок, улыбаясь. Ему интересно, что происходит в розоволосой головушке. — Ты пытаешься быть серьёзным, но… — Юнги поджимает губы, стараясь не рассмеяться, и указательным пальцем тычет в кончик носа блондина, понимая, что тот порядком выше. — Ты слишком курносый для этого… — говорит смущённо, краснея. Свет так и не включён, но румянец на щеках отчётливо виднеется. Хосок сначала удивляется, пытаясь рассмотреть куда указывает младший, а затем смеётся, запрокинув голову. Так искренне, удивляется Юнги. Разве люди смеются так искренне? — Ты невозможный, — широко улыбается Хосок и целует (?) парнишку в лоб, отчего тот вновь замирает, как поражённый. А он и правда — поражён. — Ч-чего т… — рукой он жестикулирует, выводит какие-то непонятные символы, сам себя пугает. — Кофту мою надень, на улице холодно, три ночи, — протягивает ему вещь Хосок, одеваясь и сам, пока Юнги вспоминает каково это: функционировать. Когда дело сделано, то напряжённый выдох, а за ним — вдох полной грудью, поджатые губы — сил бы не разрыдаться, потому что колючки, когда подло прячутся, оставляют голышом: совсем не крепкого, как сталь. И по венам она, жидкая, не течёт. — Долго ждать тебя, Рози? — заставляет вздрогнуть и испуганно повернуться к двери. Хосок стоит уже за порогом (и как он так бесшумно вышел?), на плече портфель, в руках ключи. — Рози? — не понимает Юнги. — Волосы видел свои? Глянь в зеркало, — смеётся и кивает на висящий на стене элемент интерьера. Свет из подъезда даёт себя разглядеть. — Рози же, — улыбается он, а Юнги впервые, хоть и несмело, но улыбается тоже. И правда… После такого не хочется перекрашивать волосы в более спокойный цвет, как задумал ранее из-за того, что все тычут пальцами. — А теперь пойдём, — жестом предлагает выйти из квартиры её хозяин, дожидается, запирает дверь, и спускается вниз по лестнице. — Куда? — не двигается с места Юнги. — Я — пить кофе, а ты — какой-нибудь детский напиток, — с улыбкой хватает он младшего за руку, переплетая пальцы, чтобы утянуть за собой. — Но… — не может угомониться, размышляя о ситуации совершенно в другом ключе. Хосок останавливается, разворачивая Юнги лицом к себе, и просто смотрит. Его глаза бегают туда-сюда, туда-сюда, но не выходят за рамки лица. Во взгляде читается… Нежность? Какие глупости! — Знаешь, — он ладонью накрывает щёку, а Юнги, поддавшись внутреннему порыву, прижимается к ней сильнее, — я до сих пор помню вкус твоих губ, — он приближается, стоя на ступеньке ниже, равняется ростом с младшим, — и вкус твоих слёз — тоже помню, — говорит уже тише. — Я… — Тише, — прикладывает он указательный палец ко рту Юнги, прося помолчать ещё немного. — Ты, что в клубе, и тот, который сейчас, и тот, кем ты будешь утром — мне по вкусу. И я не о твоей сладкой, чёрт бы её побрал, коже, — сквозь смешок. — Любишь чай с сахаром или без? — неожиданно интересуется, наперёд продумывая их поход в небольшое круглосуточное кафе возле дома. А Юнги, такой растерянный, не может ничего, кроме как, возможно, слишком резко и сильно обнять человека, такого непривычно хорошего, зарывшись носом в изгиб у его плеча. — Эй, Рози, — нежно говорит, обнимая в ответ. Юнги чувствует руки на своей спине, блуждающие вдоль хребта, а также горячее дыхание прямо в висок, а после и поцелуй. Трепетный такой. До мурашек. — Мне не нравится, что тебя обидел человек-подонок, — он носом, несерьёзно-курносым, зарывается в волосы, пахнущие клубникой, что удивительным образом соответствует цвету прядей. — Я пойду и набью ему морду, только скажи, потому что ты — мне нравишься, — признаётся. — Я?.. — слышит он тихое. — Ты, — улыбается Хосок и прогибается в спине назад, чтобы заглянуть в лицо своего рыбака, поймавшего на крючок без приманки даже. — Поцелуешь — и я горы ради тебя сверну, — обещает. — Имя? — Хосок, — вызывает улыбку на устах, тут же сменяясь поцелуем. — А где я могу найти кого-нибудь нормального? — Нигде, — ответил Кот, — нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.*