painfully! (go on)

—Учитель, ох, Учитель!.... Цинцю вздрагивает крупно, почти ломается в спине от прошибшего до самого копчика напряжения, пока Бинхэ крепко держит за талию, фиксируя на месте. Шэню почти смешно, – он бы и не стал никуда двигаться, с такой-то дикой болью – если бы не так ужасно. Больно. Раздирает внутри, даже с хорошей подготовкой Ло слишком, слишком большой, непозволительно огромный для такого маленького и хрупкого Учителя. Но так хорошо, так правильно, что экстаз смолой растекается в черепе, превращая мозг в ископаемое с застывшими внутри на тысячи лет тараканами. Цинцю не смеет дёргаться, даже вдохнуть не может, что уж говорить о беспорядочно гладящих то тут, то там руках: он ни в коем разе не царапается, подушечками тонких пальцев растирает у Бинхэ между лопаток, вдоль загривка, путается во вьющихся чёрных прядях и сжимает коленями бока ученика до хруста собственных суставов. А потом плавится будто, сгорает, тает, и бёдра непослушно раздвигаются шире, перестают давить на чужое горячее тело, впуская глубже; Ло теряется, не успевает привстать, и его член входит в Цинцю ещё дальше, крупной головкой проезжаясь, кажется, по всем внутренним органам сразу. Шэнь всхлипывает. Давится слюной. Вдыхает. И тихо-тихо, стыдливо стонет. —....Учитель?— мягко, на грани шёпота и выдоха, почти робко. Бинхэ в ступоре, но ладони большие всё также крепко держат на месте, горячая плоть распирает изнутри и давит-давит-давит, именно туда, куда нужно. Юноша заглянуть в лицо хочет, но Цинцю отворачивается. Пытается оттолкнуть, отодвинуться, закрыться руками, однако все попытки быстро пересекаются коротким толчком – Ло совсем легонько придвигается ближе, его яйца звонко шлёпаются Шэню о ягодицы, и звук это такой грязный, развратный, пошлый и мерзкий, что мужчине задушиться хочется собственными волосами. Только выходит совсем не так: он стонет. Едва слышно, практически в себя, и горло с грудью вибрируют, дрожат мелко-мелко, как от лихорадки. Глаза распахиваются широко, крупинки слёз растекаются по внутренней стороне нижнего века, делая взгляд смазанным, масляным. Бинхэ застывает на долгую секунду, прежде чем неуверенно повторить движение. И теперь Цинцю более громко всхлипывает, и звук не глохнет в глотке – вырывается наружу, с хрипотцой и сипением. Ло не утруждается лишней болтовнёй – не в этот раз – и продолжает плавно раскачивать бёдра, проявляя грубость только в одном: звонкие шлепки не перестают звучать ни на одной из фрикций. Медленный, нежный темп, но нещадная глубина проникновения; Шэнь грозится потерять сознание в тот момент, когда Бинхэ, ласково вылизывающий его шею до этого, потихоньку смыкает зубы, оставляя глубокий след. Буквально вгрызается, размеренно трахая, переползая ладонями с талии на грудь, поглаживая пальцами бусинки-соски. Цинцю задыхается, краснеет и бледнеет поочерёдно, места не находит рукам, а потому неосознанно наматывает шёлк волос себе на ладонь, оттягивая, вынуждая отстраниться. И Бинхэ неожиданно отстаёт, отлепляет рот от его шеи, дует на свежие метки, приподнимается и смотрит в глаза. —Прекра-а...ти.... Юноша замирает. Останавливается, но член его всё ещё глубоко внутри, сжимаемый тугими стеночками тела Учителя. Головка выпирает еле заметным кругляшком сквозь кожу и мышцы, проступает у Шэня чуть выше лобка, и это, пожалуй, одна из тех самых вещей, после созерцания которых у Бинхэ срывает крышу. Но на этот раз ученик всеми силами удерживает себя на месте, садится практически на постели, и член выступает ярче, а Цинцю выгибается и приподнимает бёдра вслед за ним. И стонет. Упоительно надломлено, как будто вот-вот сломается. Бинхэ сжимает челюсти плотно, желваки плясали на взмокших висках начинают, и вены на шее и ладонях разбухают в миг, только вот Учитель продолжает провоцировать, поскуливая тихо, заливаясь болезненным румянцем от стыда. В какой-то момент мужчина не выдерживает. —....Сзади, давай сзади, пожалуйста,— всхлипывает, закрывает ладонями лицо пылающее и отворачивается. Бинхэ фыркает, елозит на коленях, выказывая недовольство, только вот на самом деле всё совсем не так: дёрнувшийся и ставший твёрже половой орган в заднице у Цинцю красноречиво намекает на продолжение. Впрочем, Шэнь всегда знал, что голова у его ученика пустая. В отличие от головки. А потом мужчину неожиданно поворачивают лицом к себе, запястья отдёргивают и достаточно нагло просовывают язык в ошеломлённо приоткрытый рот – Горный Лорд давится вскриком, чувствуя себя совсем не Лордом, а исключительно несчастной сексуальной рабыней. У Бинхэ же на языке крутится «Прекрасный», «Сладкий», «Волшебный», «Совершенный» и ещё десятки миллионов бесполезных слов, не способных в полной мере описать красоту его Учителя. Он медленно наращивает темп, вдалбливает Цинцю в кровать ритмично и сильно, продолжая целовать – Шэнь грозится задохнуться, и слюна обильно вытекает из уголка губ, скатываясь крупными каплями под челюсть. Стыдно-то как. Однако Бинхэ совсем плевать, стыдно или нет. Он просто пошире открывает рот Учителя, полностью впихнув туда свой язык, ладони просовывает под спину мужчины, прижимает прогнувшееся тело к себе ближе. И без передышки пронзает бедную задницу Цинцю своим огромным достоинством. Мужчина вскрикивает, задушенно всхлипывает и утыкается лицом Ло в шею, отказываясь смотреть тому в глаза и целоваться – Бинхэ в отместку подхватывает под коленями, движение делает мощное, приподнимая Цинцю над постелью, и рычит обиженно, зло. Этот звук, грубый и горловой, у Шэня в голове отбивается звучным эхом и осадком остаётся в памяти, пока внизу живота не начинает завязываться болезненными спазмами толстый узел; органы выкручивает, а ещё Учитель давно не чувствует своих бёдер и поясницы. Только вместо разрывающей боли от перенаполненности и крови внизу, он ощущает давящее удовольствие и хлюпающую влагу смазки. О, если бы можно было провалиться сквозь землю, именно так бы Цинцю и сделал. К сожалению, данная опция недоступна, а потом Бинхэ задаёт нехитрый темп, и Шэня окончательно уносит. Срывает крышу вместе с чёртовыми гвоздями на девяносто, которыми мужчина упорно её прибивал; сдвигает по фазе в преддверии полнолуния; затягивает в эпицентр землетрясения и водоворота; охватывает дьявольским пламенем, сжигая мучительно медленно. Ло вдалбливается с невероятным рвением и упорством, капли горячего пота дорожками сползают по красивому лицу и стекают под челюсть, а оттуда – по спине и груди. Цинцю эти капельки непроизвольно растирает пальцами и даже слизывает парочку – солоно. На кончике языка горчит от муската, но это совсем не неприятно. Конечно, в таком состоянии соображать особенно отвратительно, однако только сейчас, таким уязвимым и слабым, мужчина может признаться хотя бы самому себе – он умереть как любит Ло-чёртового-придурка-Бинхэ. Потому что он его белый маленький лотос, его лучик света, его послушный щенок, его лучший ученик. И да, если опустить некоторые факты, прямо сейчас этот ученик нагло втрахивает его в постель (пускай продолжает). Руки дрожат и соскальзывают с мощных плеч – Шэнь валится на постель, выгибается, глаза закрывает и мычит, стараясь сдержать особенно громкий звук, в то время как Бинхэ особенно сильно проезжается крупной головкой члена по таинственной точке внутри; Цинцю, кажется, выворачивает. Сгибает в спине до хруста, разрывает изнутри от накатившего экстаза и трясёт безостановочно. Его ноги становятся сливочным маслом, а Ло слишком горячий – Учитель плавится, раскрывается до предела и горит от стыда и бушующего пожара, что задевает их обоих. Юноша проникает ещё глубже и замирает. Отстраняется, нависает сверху густой тенью, и метка на лбу будто ярче становится, отливает настоящим пламенем. Бинхэ настоящий хищник, а Цинцю на его фоне даже до жертвы не дотягивает – маленькая и незначительная вещица, крошечный жучок перед стрижом или мелкий крольчонок под волчарой. Ему тревожно, неудобно, жарко, мокро, больно и приятно, настолько, что стыд и смущение отступают. Где только Ло учится всему этому?.. —Учителю нравится, когда я делаю так?— а сам тазом двигает мягко, тягуче, почти ласково. Цинцю всхлипывает, костяшки пальцев прикусывает и кивает едва заметно, стыдливо. —Хорошо, а вот так?— неожиданно резко, мощно, и даже постель под ними скрипит мерзко (жаль, что на её стенания никто не обращает внимания). Шэня с этого движения размазывает основательно. Он напрягается, вытягивается по струнке, а Бинхэ подхватывает его стройные ноги под коленями, мягко опуская их себе на плечи. Поворачивает голову, целует вдоль голени, растрёпанными вьющимися волосами щекочет стопу неосознанно, и это так ужасно контрастирует с грязными и похабными звуками, с которыми юноша вдалбливается в учителя. —Бин...хэ, п-пожа-алуй...сто...мм! Мужчина дёргается, пытается вырваться, вылезти из-под Ло, спустить свои широко расставленные ноги с его плеч, но Бинхэ очевидно сильнее. Он не просто доминирует, он буквально подавляет любое сопротивление, ломает каждую попытку вырваться с громким треском. Наклоняется, придавливая своим корпусом к постели, и Цинцю сгибает пополам. Бинхэ жадный. До безобразия жадный: ему мало растрёпанных чёрных волос, мало дрожащего тела и слёз, делающих взгляд Учителя чрезвычайно очаровательным. Ему мало хрупкой поясницы и послушно прогнутой спины, мало судорожно сжимающихся пальцев и сорванного голоса. Ло хочется больше, хочется ближе – если не сожрать Цинцю полностью, то вылизать и спрятать от всего мира как минимум. А потому он наигранно обиженно тянет звучное: —Неужели Учитель меня совсем не любит? Шэнь задыхается. Он вот-вот потеряет сознание, и его тело, предчувствующее беспамятство, мелко содрогается перед тем, как расслабиться. Разум потихоньку покидает пределы этой вселенной, а зрение ухудшается: пространство вокруг мутнеет, разбегается непослушными пикселями в разные стороны, и только блестящие глаза Ло становится видно. —Бинхэ, ох, Бинхэ...— сбивчиво сипит, и юноша осторожно опускает вздёрнутые бёдра Учителя на простынь. Устраивается на коленях между красивыми бледными ногами и аккуратно тянет мужчину на себя. Второе проникновение даётся Цинцю в разы легче, но ощущается острее — приятно. Обжигающе горячо, но совсем не больно. Чуточку некомфортно из-за чудовищного размера юноши, а ещё всё тело ломит, однако сил совсем нет – даже якобы болезненное напряжение внизу живота перестаёт ощущаться. Цинцю бормочет неразборчиво, неосознанно жмётся ближе и произносит тихо что-то в самую душу Бинхэ, отчего тот протяжно скулит. Последнее, что ощущает Шэнь, это две крупные тёплые капли, упавшие ему на плечо. И море острого, яркого удовольствия. // Мужчина окончательно приходит в сознание ближе к вечеру. Ну, так кажется, судя по бледно-рыжему свету, что пробирается в помещение через тонкие светлые шторы. Цинцю хмурится, постепенно прислушивается к ощущениям, и тошнота нещадно давит на внутренние органы – такое себе пробуждение. Следующую волну боли Шэнь ощущает уже в горле, затем – в спине и пояснице, бёдрах, а ещё у основания шеи. За своё тело становится страшно. Оно ведь не железное. Мужчина приподнимает край толстого одеяла, находя себя абсолютно голым. В пододеяльном мраке рассмотреть что-то сложно, но пятна синяков и прочих следов уже налились насыщенным цветом – никакой открытой одежды. А на дворе, вообще-то, разгар лета. Какого чёрта, Ло Бинхэ?! Цинцю не замечает, как выдаёт последнее предложение вслух, а потом ещё полминуты созерцает и подсчитывает раны. Затем вздыхает страдательно и переворачивается на другой бок. И натыкается взглядом на застывшего в дверном проёме, пресловутого, Бинхэ. Лёгок на помине. Чёрт. В чёрных глазах моментально сгущается туман, и взгляд становится смазанным, а ещё влажным. Шэнь почти позабыл про эту коронную фишку Ло – слёзы по щелчку пальцев. Но сколько бы раз ученик не проворачивал этот трюк, мужчина всегда ведётся: смотреть на слёзы юноши, крупные и блестящие, а ещё такие горькие, невыносимо. —Учитель, простите меня, я понимаю, простите....— сглатывает тяжело и собирается выйти из комнаты (а потом из дома, с пика, из этого мира, и пойти в разнос где-то в Аду, по мнению Цинцю), как вдруг замирает. —Иди сюда. Цинцю даже не пытается сопротивляться. Это тот самый случай отчаянья, когда одной лапой в медвежьем капкане, и бежать абсолютно бесполезно. С одной стороны – неполноценная короткая житейка (на деле же извечная борьба за крупицы существования), а с другой – опасный и грозный зверь, угрожающе щёлкающий зубами (оказаться закуской для которого, на вид, – лёгкая смерть). —Но, Учитель- —Просто иди сюда. Тебе что, сложно? Переходит на раздражённое шипение, и Ло, попутно стирая широким тёмным рукавом влагу с лица, подходит ближе. Робко садится на край постели около Шэня (как будто это не он ночью творил со своим Учителем невесть что) и ладони складывает на коленях послушно. Сама невинность. Цинцю хочется смачно сплюнуть от сводящей скулы кислоты. Однако он негнущимися после сна пальцами тянет юношу на себя поверх одеяла, устраивая под боком. Обнимает, окольцовывая слабо шею, вдыхает слабый запах выпечки и вареного риса, закрывает глаза и утыкается губами Бинхэ в лоб. Конечно, слова любви он не скажет. Кто в адекватном состоянии предпримет этот безрассудный шаг? Но Бинхэ достаточно этого мягкого касания, и он также закрывает глаза, прижимаясь к мужчине ближе. Его лицо тонет в толстом белом одеяле и лёгком аромате их общей болезненной нежности.