Драконья погибель

      Вэй Усянь думал, что сдохнет в этих ваших Облачных Глубинах со скуки.       Запрещено смеяться.       Запрещено бегать.       Запрещено пускать воздушных змеев.       Запрещено подглядывать за барышнями, когда они купаются или ложатся спать.       Запрещено пробираться на женскую половину, но теперь туда Вэй Усянь не полез бы даже под угрозой смерти. Барышни из Гусу Лань оказались те еще лебедушки-убивицы — хорошо, что он догадался напялить на себя женские тряпки!       Запрещено доводить наставников до сердечного приступа.       (Последняя запись на стене правил особенно грела сердце. Расплатиться за нее, правда, пришлось месяцем в библиотеке, но как орал Лань Цижэнь!)       Запрещено пьянствовать.       Мясо есть тоже нельзя, а здешняя похлебка и святого доведёт до ручки, они бы еще и трахаться запретили, честное слово!       Как честный человек, Вэй Усянь пытался найти решение: наловил фазанов и рыб, умертвил их за пределами Гусу, запек в глине и… В этот раз на него орали в два раза больше, главным образом потому, что пряностей в винную заливку он бухнул от души. Самое то, чтобы вытопить жир.       Учитель Лань обозвал его жестокосердным убийцей. Вэй Усянь не стал молчать.       — Я же не виноват, что ваши повара не умеют готовить!       Старый пень, то есть учитель Лань сослал его на кухню, отстранив от занятий на неделю. Пожалел об этом он через два дня. Вэй Усянь нашел старые кости и на спор с поваром приготовил гордый юньмэнский студень, острый, как все кинжалы Диюй, и такой же вкусный. Причем острота его, как хорошие духи, раскрывалась далеко не сразу. Результат превзошел все ожидания. И старшие, и младшие адепты ордена, и приглашенные ученики плевались огнем — даже безупречный Лань Ванцзи долго кашлял и вытирал слезы.       Вэй Усянь довольно потирал руки и сокрушался, что это он еще мало положил.       Спину его в тот день измочалили в труху.       Во время наказания Лань Чжань стоял, как кол проглотил, и смотрел отрешенно, только крылья его носа чуть трепетали. Должно быть, он торжествовал. Лань Чжань, а не нос.       После наказания Цзян Чэн помог Вэй Усяню дойти до их комнаты, а затем хорошенько пнул его под зад.       — Ты дурак или прикидываешься? В кого ты такой?!       Ругался шиди, намазывая ему спину бальзамом. Глаза его при этом блестели так, что было понятно: завидует и хочет присоединиться, но трусит. Вэй Усянь зашипел от боли.       — В родителей, в кого же ещё? А что, тебе опять какой-то олух пытался доказать, что мы родные братья?       Цзян Чэн в досаде швырнул пустой сосуд о стену, а потом принялся хохотать вместе с ним.       — Как Сунь Укун и его младший брат по отцу?       — Не льсти себе, какой из тебя Бхима!       — По шее захотел?! Бхима толстый. А я не толстый!       — Зато он ракшасиху трахнул!       — Не он ее, а она его!       — И что, какая разница, если все довольны?!       В Вэй Усяня полетела подушка. Угодила она точнехонько в только что вошедшего Не Хуайсана и разлетелась перьями. Тот стоял, хлопал глазами, а потом, украдкой скосив глаза на дверь, поставил на стол коробку пирожных из лотосовой муки.       — Это тебе. Я бы так не смог.       Пирожные они прикончили втроем, обсуждая каверзы и планы. Заговорились до глубокой ночи. Не Хуайсана пришлось прятать под кроватью от проверяющих: все равно он бы не успел добежать до своей комнаты. Не желая слышать его нытье (ну и из чувства справедливости), Вэй Усянь уступил ему свою кровать, а сам растянулся на полу.       Ночью ему приснилась дичь.       Он лежал на животе посреди пещеры. В полумраке слышался плеск воды и звук падающих с высоты капель, от которых шло странное голубое сияние.       Ветер холодил кожу, хотелось чем-нибудь прикрыться. Вэй Усянь потянулся за одеждой, но на его задницу опустилось что-то когтистое и тяжелое.       Сердце сбилось с ритма, в ужасе Вэй Усянь обернулся… И замер под взглядом золотых глаз, посреди которых плавала узкая щель зрачка.       Вэй Усянь уставился на существо с восхищением.       Почему-то оно воспринималось кусками: и длинное золотое тело, и мощные лапы, и тонкие усы-щупы, и горящую огнем чешую, и нежные, деликатные рожки. Мамочки, да неужели… это что, настоящий дракон?!       Дракон, не мигая, смотрел. Убирать лапу с задницы Вэй Усяня он что-то не спешил.       В груди стало горячо и тесно. Вэй Усяню разом захотелось танцевать, орать от восторга и упасть на колени.       — Ваша божественность, позвольте вам поклониться.       Лапа не сдвинулась ни на цунь.       — Ваша божественность, я не кисть. Отпустите.       На самом деле Вэй Усянь хотел посмотреть, есть ли у дракона между пальцев перепонки.       Все его ожидания пошли прахом: когтистая лапа, не царапая, легла на поясницу, надавила, и Вэй Усянь оказался лицом вниз на каменном ложе.       Почему-то он совсем не боялся.       Но едва не подскочил на месте, когда раздвоенный языка коснулся голой и чувствительной после порки кожи.       — Ваша божественность, я все же не девица и родить сына не смогу! Ай!       Нежный драконий язык прошелся по раковине уха, скользнул вновь на шею, оставляя след, и опустился к плечу.       В золотых глазах светилось осуждение, они словно говорили: «Ты чего удумал, убожество», но кончики драконьих рогов покраснели.       Дракон коснулся языком между ключицами, слизывая с кожи вкус и запах. Вэй Усяня бросило в жар.       Это было одновременно приятно и неприятно. Вэй Усяню не нравилась неподвижность и вес чужой лапы на ягодицах, но короткие щекотные прикосновения языка вызывали дрожь и томление по всему телу.       Когда дракон дошел до следов, оставленных розгой, Вэй Усянь чуть не воспарил к небесам от облегчения.       — Так ты меня лечишь?       Чтобы не мешать лечению, Вэй Усянь постарался расслабиться, а дракон, должно быть, решил, что с ним играют. Движения языка становились все сильнее, Вэй Усянь чувствовал себя леденцом, который облизывают со всех сторон. Когда дракон добрался до лопаток, в дело пошли усы. Ими дракон то ли осязал, то ли гладил его, и Вэй Усянь чуть не провалился сквозь землю.       Определенная часть его тела, которая прежде подавала признаки жизни только при виде хорошеньких барышень, напряглась. В паху стало нестерпимо жарко, ткань штанов неприятно давила.       Желая хоть как-то избавиться от напряжения, Вэй Усянь потерся о камень, но сделал только хуже.       Дракон принялся выводить языком на его спине иероглифы, то надавливая сильнее, то едва дотрагиваясь. Когда кожи коснулась гладкая полированная чешуя, Вэй Усянь взвыл.       Его трясло, как в лихорадке, он уже не понимал, что пишут на его теле. Когда хватка драконьих лап ослабла, он чуть отполз и перевернулся.       В драконьих глазах светилось предвкушение и любопытство. Нежные рожки теперь горели цветом утренней зари.       Парочка романов, которые Вэй Усянь читал тайком от госпожи Юй, начиналась точно так же.       — Ваша божественность, а вы дама или девица? Или, — Вэй Усянь хихикнул, пощекотав потянувшийся к нему ус, — скромный и талантливый учёный?       Дракон милостиво склонил голову.       Почему-то Вэй Усянь ничуть не испугался. Это же сон, драконы — благие существа, да и кто из Юньмэн Цзян может похвастаться, что у него было приключение с целым хранителем небес, а ведь они такие красивые! Да еще и приятные на ощупь.       Расхрабрившись, Вэй Усянь вышел вперед.       — Я, конечно, не похож на красавицу, но вдруг ваша божественность плохо различает, кто перед ним? Вы кем себя ощущаете? Ну-у-у, мальчиком, девочкой, двуполым фиолетовым червяком или благородным мужем небесной чистоты?       Дракон прикрыл морду лапой.       Вэй Усянь вовремя вспомнил, что драконов причисляют к змеям, а значит, ему положено два янских орудия вместо одного.       Он посмотрел на дракона с уважением и опаской. То есть он не имел ничего против драконов, но… но у цилиней янское орудие вообще, говорят, бронированное!       Дракон открыл левый глаз.       Удар гонга спас их от неловкости и дурацких вопросов.       Вэй Усянь долго пялился в потолок.       На кровати завозился Незнайка:       — Гуевы усы, какая дрянь всю ночь в глаза лезла! Ой, Вэй-сюн, а где же твои синяки?       У Вэй Усяня засосало под ложечкой. Чтобы не раздражать лишний раз шиди и не пугать Незнайку, он отшутился:       — Лунный заяц слизнул, не иначе.       Цзян Чэн ударил себя по лбу.       — Не слушай его, на этом дурне вечно все как на собаке заживает.       Здесь пролегала между ними обида: Цзян Чэн собак любил страстно, а Вэй Усянь их боялся. Из-за него когда-то давно отдали Цзян Чэновых щенков, и шиди грустил по ним до сих пор. Желая его развеселить, Вэй Усянь встал на четвереньки, высоко запрокинул голову, тоненько завыл и только что хвостом не завилял:       — Ау-у-у-у-у! Шиди, ну я ведь лучше, лучше собаки?!       В Вэй Усяня полетела подушка:       — Чучело ты набитое! Не раздражай старого пня!       — Ты же сам его не любишь! И носом клюёшь на его занятиях.       — Я не попадаюсь. И не рисую учителя Ланя козлом с ленточкой!       А это была мысль! Вэй Усянь вскочил с пола и хлопнул Цзян Чэна по плечу.       — Спасибо!       И унесся, пока его не поколотили.       Под окнами он услышал томный голосок:       — Что это Вэй-сюн задумал?       Не Хуайсан стрелял глазами из-за своего веера так отчаянно, что дошло бы даже до законченного женолюба. Увы, шиди намеков не понимал. И третий год страдал по двоюродной тетушке Юй.       — Понятия не имею. Наверняка опять пронесет вино и попадётся Лань Ванцзи. Ну почему мой старший брат такое бревно?!       Не Хуайсан кокетливо вздохнул.       — Ты меня спрашиваешь, Цзян-сюн? Если позволишь, одна моя знакомая сказала, что Вэй-сюн подобен серебристой иве, колышущейся на ветру в лунном свете.       — Подожди, с ивой же сравнивают женщин, а Вэй Усянь — мужчина! И какая из него ива, в лучшем случае коряга, и та языкастая!       — Цзян-сюн, ты ничего не понимаешь в красоте и в поэзии. Научить?       Вэй Усянь восторженно взвыл и убежал. Сегодняшний день они должны были посвятить самоподготовке в библиотеке, но сидеть над книжками, где нет ни чудовищ, ни голых дев, а только одни бесконечные поучения, было скучно. Вместо этого он задумал очередную шутку. Оставалась сущая ерунда: найти чай, который пьет старый упырь, и острый кинжал. А то это не дело: красивый мужчина, даже моложе дяди Цзяна, ходит со своей козлиной бородой, оскорбляющей его, Вэй Усяня, взор.       Чай Вэй Усянь нашел быстро. А чтобы к его безделью никто не прицепился, взял уголь, бумагу, красную и розовую краски и пошел рисовать только распустившуюся сливу, что росла неподалеку от павильона, где занимались младшие ученики. Их Лань Цижэнь нещадно гонял и бранил за малейшую ошибку.       Вэй Усянь занял удобное место и про себя продолжил подмечать, что да как, зарисовывая не только цветы, но и все, до чего дотягивались руки. Пальцы на холоде у него, правда, озябли, но великая цель того стоила.       К тому же Вэй Усянь еще и денег заработал. Старшие ученики, возвращавшиеся после библиотеки, заприметили его, спросили, чем он занят, а узнав и изрядно смутившись, попросили нарисовать матерям, бабушкам и сестрам либо похожие картинки на местный праздник, либо веера.       — Только не подписывай, Вэй-сюн, у тебя не почерк, а слезы.       Вэй Усянь им не отказал и взял с каждого по серебряной монетке. Сворачиваться ему, правда, пришлось быстро: пришел Лань Чжань и грозно уставился на него своими золотыми глазищами. Вэй Усянь не удержался от шутки и нарисовал Лань Чжаня, обнимающегося со сливой и глицинией. Тот рисунка не оценил и бросил пренебрежительное:       — Крайняя бессмыслица!       Вэй Усянь попытался спрятать свиток, но мало того, что у него отобрали рисунок, так еще насыпали за ворот полную пригоршню снега и сказали:       — Шутить можешь не только ты.       Вот же надутая принцесса! Вэй Усянь показал ему язык и благоразумно отступил. Самое главное он увидел.       В перерыве он дождался, пока принесут чай, влез по сливе в окно, снял сапоги и насыпал в чайник немного голубых цветов, которые лекарь прописал госпоже Юй от вспышек гнева. Цветочки почти не пахли, улучшали вкус чая и могли свалить даже буйвола.       Сам Вэй Усянь спрятался в небольшой чулан, где хранились карты и чучела редких тварей.       Под скрип половиц старый гуй вошел в класс, уселся за стол и принялся проверять работы. Судя по замечаниям, как раз старших учеников из их класса.       — Младшенький Не как всегда. Списал у этого паршивца Вэй Усяня и сына Цзян Фэнмяня и думает, я не узнаю? Хоть бы своими словами передирать додумался, горе! Что там у Цзяна: «Видишь речного демона — бей веслом по голове и дело с концом?» А кто цитаты будет давать из классиков, я, что ли? Ванцзи, что с твоим почерком, ты что, взялся ворон ловить?! Вэй Усянь, да тебя повесить мало! Каракули на каракулях сидят и каракулями подгоняют! Что… зачем мне двадцать пять сравнительно честных способов заболтать речного демона, отобрать у него когти, волосы и чешую, убедить, что он тебе должен и заставить на себя работать?! Этого же не было в учебнике! Какой, к гуям, жизненный опыт! Цансэ-саньжэнь, это все твоя кровь! Ступай-ка ты на пересдачу, голубчик!       Вот же противный черт! Вэй Усянь дождался, пока учитель Лань выпьет не меньше четырёх пиал чая, услышал глухой стук и выскользнул из чулана.       Дядя Лань Чжаня не просто спал сном праведника, он еще и похрапывал. Молниеносным движением Вэй Усянь сбрил ему бороду, а потом все так же тихо надел сапоги, вылез из окна и перебежками потрусил к стене правил. Была у него одна идея, которую срочно требовалось проверить.       Убедившись, что в наступившей темноте никого и вокруг ни души, Вэй Усянь положил бородку старого гуя на снег, начертил подсмотренную на ярмарке у варваров пятиконечную звезду в окружности и начал стягивать потоки ци. Ему всегда хорошо давались опыты по преображению материи.       Результат превзошел все его ожидания.       Перед Вэй Усянем стоял роскошный черный козлина с горящими жёлтыми глазами, развесистыми рогами и жиденькой бороденкой, точь-в-точь как у учителя Ланя!       — Красавец!       — Благодарю, — ответил козел человеческим голосом. — Душу будем продавать или как?       — А зачем? — только и смог спросить Вэй Усянь и протянул козлу стащенную с кухни морковку, а после слушал, развесив уши.       Очень уж у козла был красивый голос.       — Власть? Могущество? Бессмертие? Красивые женщины? Тайные знания? Хочешь объехать весь мир?       — Не надо. У меня все есть. Погоди, так ты что, настоящий, а не преображенный?       — А сам как думаешь, школяр?       Кто такой школяр, Вэй Усянь не представлял, но понял, что это ужасно обидное прозвище.       — Я тебя повеселиться позвал.       Ибо всем известно, что козел — животное умное, весёлое, но при этом на редкость злопамятное и не умеющее останавливаться.       Козел не скрывал недоверия.       — Повеселиться? И что мне за это будет?       — Да. Просто повеселиться. А то здесь скучно, как в могиле. Одни святоши.       — Святоши, говоришь… — козел коротко взмекнул и ударил стену правил задними ногами, аж искры посыпались. — Если тебе от меня ничего не надо, то ты, получается, мне друг. Друзей нехорошо продавать. Это даже в аду знают. Давай я сутки здесь побегаю, а после вернусь откуда пришел. Заодно погляжу на местных праведников, а то, сдается мне, они не дух совершенствуют, а неустанно трудятся во славу нашего князя.       — Ну не знаю….       Вэй Усянь почувствовал большое надувательство. Козел фыркнул и сверкнул квадратными зрачками.       — Это честная сделка. Где, говоришь, у вас самый большой святоша сидит?       Вэй Усянь вдруг расхохотался.       — Видишь тропинку? Иди вот по ней. Подожди!       Из палок, веток и лоскутков Вэй Усянь наколдовал козлу клановое ханьфу Гусу Лань и вышитую ленточку и красиво ее повязал.       — Только иди величественно и красиво, а не носись, как… как козел?       Козел тяжело вздохнул.       — Школяр, я, между прочим, один из князей Тьмы. Я что, по-твоему, впечатление производить не умею? Спрячься хорошенько и постарайся не ржать слишком громко! Будем считать, что у меня выходной! Эх, мое веселье!       Свое обещание козел выполнил с лихвой. Наконец проснулся старый пень, случился переполох, а потом на сцену вышло… вот это.       Целые сутки Гусу Лань стоял на ушах. А уж когда козел вызвал безбородого и злого учителя Ланя на философский спор, да еще одолел его в музыке, сыграв на гуцине что-то веселое и огненное, счастье Вэй Усяня стало полным.       — Всегда приятно воспроизвести сюжет, прославивший старших товарищей!       Козла, правда, чуть не забили, и Вэй Усяню пришлось проворачивать хитрый план спасения и удирать с козлом на плечах в горы. Ох и устал же он.       — Я же не могу умереть, — важно сказал ему козел. — Тебе не стоило так рисковать.       — Но это же неправильно! Я тебя в это втравил, и если бы я струсил…       — Школяр, я сам выбрал здесь быть. Но мне приятно. Ты здорово меня насмешил. Я дарую тебе право позвать меня еще один раз, но тогда мы уже оформим сделку по всем правилам.       — И что мне за это будет?       — Станешь моим рабом. Навечно.       — За одну маленькую услугу — рабом… Знаешь, как-то вы задрали цены.       — Поток желающих не ослабевает. Да и зовут меня не для веселья, а в отчаянии и нужде. Иди и придумай себе алиби.       — А что такое алиби?       — Бездна и прах! Оправдание это, оправдание! Подружись со словарем, школяр! Я буду ждать нашей встречи. И не зови меня больше сюда, здесь драконы водятся! С дрыном!       Козел растаял в облаке серы. Тайком Вэй Усянь пробрался в спальню, а после слушал, как Цзян Чэн и Не Хуайсан храбро говорят, что всю ночь ему нездоровилось и он спал.       — Вэй-сюн, — заявил с уважением Незнайка, — сильнее тебя только мой брат.       — Ну и чего ты добился? — мрачно спросил Цзян Чэн. На вопрос можно было не отвечать, но Вэй Усянь не удержался.       — Испортил настроение учителю Ланю и обкорнал ему бороду. Разве ты, шиди, против?       И они засмеялись, довольные шуткой.       Ночью Вэй Усянь вновь снилось, что он глициния, а его облизывает и лапает дракон. Вэй Усянь не возражал бы против большего, но… проклятый гонг. И проклятый старый пень, который все же вычислил, кто обрил ему бороду, и кроме порки, устроил Вэй Усяню разнос. Он не обижался, а принимал брань и упрёки как награду из рук государя.       — Но учитель Лань, вам же лучше. С бородой вы были как дряхлая крыса, без бороды — очень красивый мужчина.       Старый пень взъярился ещё пуще.       — Ай, замолчи! Весь в мать! Вот тебе есть дело до чужой бороды?!       — Раз у меня нет и не будет своей — да.       Лань Чжань после этого шарахался от него почти месяц, пока старый гуй не уехал на совет орденов, а старший брат не разрешил Цзян Чэну и Вэй Усяню охотится с ними на речных гулей. Сам Вэй Усянь чуть не утонул, вытаскивая из воды соученика по имени Су Шэ, но… хвост перед Лань Чжанем было распускать очень и очень приятно.       В ту же ночь ему вновь приснился дракон.       Началось с того, что эта рогатая скотина укусила Вэй Усяня за задницу.       – Больно!       Дракон смотрел на него укоризненно. Вэй Усянь схватился за палку.       — Ваша божественность, я вам не принадлежу! Как не стыдно!       Дракон заворчал, пошевелил длинным телом и положил широкую голову Вэй Усяню на колени, немигающе уставившись золотыми глазами.       Вэй Усянь почесал его под подбородочком. До него медленно доходило.       — Ваша божественность, что, ревнует? Ой, не могу!       Вэй Усянь рассмеялся столь громко, что не удержался и плюхнулся в воду. Дракон нырнул вслед за ним и принялся гонять по водной глади, как генерал новобранца. Впрочем, Вэй Усянь с детства отличался умом и сообразительностью, а потому поднырнул под корягу, забрался по стволу старой глицинии наверх, и, улучив момент, прыгнул прямо дракону на спину!       Тот обиженно заревел, не ожидал такого коварства. Вэй Усянь увидел на его лбу ленточку с облаками, засмеялся, сорвал ее и обвязал вокруг пасти.       — Что, не нравится? Теперь ты, твоя божественность, мой, и я могу делать с тобой, что захочу!       Драконьи глаза налились кровью. Вэй Усянь пришпорил дракона, как наездник. Это надо же, ухитриться взять в плен божество! Кому сказать — не поверят!       — Полетаем?       Дракон сердито и печально вздохнул. Вэй Усянь сразу почувствовал себя гнусным насильником и чудовищем, даром что дракону нравилось — по морде было видно — с ним играть. Приглядевшись, Вэй Усянь понял, в чем дело: кто-то подрезал дракону крылья, а чтобы не отросли — прижег головешкой. Вот как можно было обидеть такое прекрасное существо?!       Вэй Усянь скатился с широкой драконьей спины и развязал ленточку.       — Прости, пожалуйста. Это было невежливо. Скажи, как я могу перед тобой извиниться?       Дракон молчал. Вэй Усянь собрался было уйти и не обернуться, как вдруг дракон бросился на него и крепко, в тридцать три кольца обнял. Вэй Усяню стало боязно.       — Ты хочешь меня съесть?       Дракон толкнул мордой ленточку. «Женись, — прозвучал в голове Вэй Усяня знакомый холодноватый голос, — то есть иди замуж».       Не держи его дракон, Вэй Усянь бы свалился. Он, конечно, себя любил, ценил и уважал, но одно дело — безобразничать от души, а другое — жениться на драконе!       То есть выйти замуж. Тем более за дракона, который разговаривает голосом Лань Чжаня. Это как-то слишком.       Но отказать напрямую дракону — божественному хранителю Поднебесной — значит смертельно оскорбить жениха и навлечь проклятье на весь свой род.       К тому же Вэй Усянь не хотел обижать своего дракона. Увы, дипломатия сроду не была его сильной стороной.       — Эм-м-м, знаешь, у тебя очень красивые глаза! И ресницы! И зрачки! И вообще все! И зубки! Лучший жемчуг и нефрит!       Дракон взмахнул длиннющими ресницами.       «Не заговаривай мне зубы».       Гуй побери, а ведь могло сработать! Ладно, попробуем иначе.       — Ваша божественность, отпустите меня. Обещаю, я никуда не убегу.       Дракон с сомнением распустил кольца. Вэй Усянь тут же плюхнулся перед ним на колени. Он вспомнил одно негласное правило своего ордена: «В любом туманном положении вали все на сыновнюю почтительность и вздорность госпожи Юй, старшие придут и разберутся».       Дракон потянулся и поклонился следом.       — Ваша божественность, если я стану вашим спутником на тропе совершенствования, это не понравится матери моего шиди. Она не одобряет браки между высшими и низшими.       И если госпожа Юй узнает, что Вэй Усянь заарканил целого дракона, а шиди — никого, кроме речных гулей, она же его и дядю Цзяна с потрохами съест. И будет всем рассказывать, как ее опять оскорбили, как ее никто не любит и что даже небеса уже не те.       Дракон положил лапу под морду. Совсем как человек, только что лотосовых семечек не ел. Ответил он все тем же голосом Лань Чжаня:       «Ей со мной не жить».       Вэй Усянь поклонился во второй раз. Он решился зайти с другой стороны.       — Ваша божественность, от меня вам не будет ни богатства, ни славы, ни почитания в потомках, а лишь головная боль и неприятности. За мной не дадут ни золота, ни земель, ни тощей коровы. Да ваша божественная родня придет в ужас! Ваша матушка будет плакать, а отец и дядья наложат на себя руки!       Дракон вновь поклонился и опустил ресницы.       «Хорошее приданое. Беру».       Все понятно, этот дракон — извращенец!       Вэй Усянь поклонился вновь.       Не то чтобы он не хотел потрахаться с целым драконом ради удовольствия и науки, но… но выходить ради этого замуж? Может, плюнуть на условности и упасть в высокие травы?       Вслух же он сказал совершенно другое:       — Ваша божественность, не слишком ли мы торопимся? К тому же, — Вэй Усянь еще раз оглядел длинное и блестящее тело, — этот ученик слишком молод, его пугают столь выдающиеся…       На свою беду, Вэй Усянь посмотрел дракону меж задних лап. Ну да, их было двое, да еще вдобавок их покрывали чешуйки не то нефритового, не то лунного цвета, очень нежные даже на вид. И по размерам они могли обставить любого жеребца на конюшне. Ой боги, нет! Увидев, куда он смотрит, дракон чопорно прикрылся хвостом.       — Достоинства! — нашел он подходящее слово. — Люди и драконы весьма отличаются друг от друга по всем стать…       Дракон поклонился ему в третий раз.       «Я знаю. Я подожду».       — А сколько?       «Столько, сколько нужно. А сейчас»…       Вэй Усяня лизнули по щеке и коснулись губ раздвоенным языком. По позвоночнику и рукам пробежала колючая волна.       «Не говори, что не хочешь».       Вэй Усянь хотел. Дракон ему нравился, язык и слегка шершавая на ощупь чешуя — тоже. Он слегка разомкнул губы и охнул от странных ощущений: в рот будто скользнула бестолковая маленькая ящерица, которая, впрочем, быстро поняла, что к чему. Не прошло и мгновения — а у Вэй Усяня уже подгибались колени. Он хвастался пальцами за чешую, но руки все время соскальзывали.       Дракон его быстро отпустил.       — И все?       «Подожду, пока попросишь».       Утром Вэй Усянь проснулся от противной стянутости в паху. Шиди еще спал, пришлось не шуметь и отмываться на ощупь. Со сна Вэй Усянь соображал плохо, но когда увидел на своей подушке крупную, размером с голубиное яйцо, лазоревую жемчужину и лобную ленту, то с трудом удержался от вопроса: «Какая же дичь здесь творится? »       Из Гусу Лань его вскоре выгнали взашей за драку с Цзинь Цзысюанем, который, трусливая шавка, посмел гавкать на Яньли, но прежде чем дядя Цзян его забрал… прежде чем дядя Цзян забрал Вэй Усяня, случилось ещё кое-что.       Как-то раз, удирая от злого Лань Чжаня, преследующего его за очередное нарушение правил, Вэй Усянь свернул не туда и заблудился.       Стояла ранняя весна, снега еще не успели сойти. В глубине небольшой рощи, что стояла поодаль, Вэй Усянь увидел полуразрушенный дом с цепями из небесного железа и большой дырой в крыше.       Только такие цепи и могли удержать дракона, но всего лишь на десять лет. Погодите, что же здесь случилось?       — Не твое дело!       Жестко сказал ему Лань Чжань и с силой вцепился в запястье. Хватка у него была крепкая, как у дракона.       — Не мое, — покорно согласился Вэй Усянь, обманчиво расслабился и как только Лань Чжань потащил его на суд и расправу к дядюшке, рассмеялся, извернулся, сделал подсечку и повалил Лань Чжаня на твердый снег. Тот охнул от неожиданности.       — Слезь с меня.       Звучало это убийственно холодно и раздраженно. Вэй Усянь несильно ущипнул Лань Чжаня за нос — должно же было хоть что-то пронять эту статую!       — Не-а. Ты, Лань Чжань, мне нравишься и так.       Уши у Лань Чжаня полыхали, глаза налились кровью. Должно быть, он проклинал про себя чужую распущенность и грубость, но вслух ничего не говорил.       — Слезь. Сейчас же.       Он лежал с видом таким надутым и неприступным, что Вэй Усяню сразу захотелось его поцеловать. Просто так. Исключительно чтобы посмотреть, как безупречный второй молодой господин Лань будет злиться и плеваться огнем. Вэй Усянь наклонился ниже. Губы у Лань Чжаня были красивые, как спелая вишня, и наверняка такие же сла…       Вэй Усянь потряс головой. Что за блажь пришла ему в голову! Лань Чжань не обрезанный рукав, да и он тоже!       — Ну раз ты так просишь… второй молодой господин Лань…       Сказал он и, нацепив Лань Чжаню на плечо слабенький талисман обездвиживания, удрал, пока его не убили. Отвечать, правда, потом пришлось все равно, как и стоять в храме предков, когда дядя Цзян после драки забрал его в Юньмэн.       — А-Сянь, — сказал он с тяжелой грустью, пока они летели домой, — научись собой владеть.       — Простите, дядя Цзян, — Вэй Усянь все еще злился на дурацкого павлина, — но если бы этот пустоголовый красавчик опять оскорбил бы шицзе… я бы сделал тоже самое.       Дядя Цзян покачал головой. Меньше всего он хотел, чтобы шицзе маялась в безлюбом браке, а уж терпеть такие разговоры о своей дочери за ее спиной точно не стал бы. Цзинь Цзыюсань, как птица, велся на все блестящее и красивое, а людей по-настоящему стоящих не видел, ослепленный своим великолепием.       — Я не говорю, что ты неправ. Ты поступил верно, как надлежит мужчине и брату. Но порой, А-Сянь, достаточно слова. Иначе ты окажешься в неловком положении и можешь настроить против себя многих людей.       — Дядя Цзян, простите, но я не отвечаю, если другие люди думают не головой, а сплетнями и обычаями.       — Ты как Цансэ. Она говорила точно такие слова. А-Сянь, ты, конечно, не отвечаешь за то, что думают и делают другие люди. Но последствия их мыслей и поступков могут навредить тебе. Порой довольно одной сплетни, чтобы низвергнуть самый блестящий ум и растоптать безупречную репутацию. Вот что, отдохни и на переговоры с главой Балин Оуян ты едешь со мной.       Вэй Усянь чуть не навернулся с меча. Под ним пролетали облака, горы и реки, свалишься вот так — костей не соберёшь.       — Но я же… дядя Цзян, не надо. Я не ваш сын, опять будут болтать, и госпоже Юй это не понравится.       — Ты мне почти как сын. Когда меня не станет, ты займешь место рядом с А-Чэном и будешь его правой рукой. И я беру тебя как одного из помощников. Наблюдай, подмечай, думай. Смотри, кто делает и что говорит. Ищи несовпадения в словах и поступках. Но главное — обращай внимание, кто как держится и кто за кого говорит.       — Я не…       — Ты будешь голосом А-Чэна и его руками. Глава великого ордена может высказывать не все, что хочет. И не все делать. Руки моего сына должны быть чисты. Но его первый помощник… Подумай от этом.       Вэй Усянь подумал, но прежде выслушал все, что кричала госпожа Юй о сорванном и таком блестящем политическом браке, о недопустимости его поведения, о том, что Вэй Усянь никто, звать его никак и его дело молчать и исполнять приказы.       — Ты сын слуги! Ты вообразил себя героем? Защитником справедливости? Ха! В действительности у тебя нет ни капли хороших манер, ты не умеешь себя вести, знать свое место, и на тебя нельзя положиться! Ты позор нашего ордена, ты безответственный и неблагодарный человек! Вы поглядите на него! Гордый, смелый, надулся… да от тебя одни убытки!       Три часа гоняла его госпожа Юй по тренировочному полю.       — Ты смотри, какова крапива! Из любой передряги выползает сильнее, чем был! Куда это годится!       Ночью, к досаде Вэй Усяня, впервые за долгое время ему не снилось ничего. А ведь так хотелось, чтобы его приголубили, утешили или хотя бы цапнули за задницу!       Через месяц шиди прислал письмо.       «Поздравь меня, я довел учителя Ланя.       Недавно я заснул на уроке — нам объясняли опасность смешанных браков. Мне было скучно, и когда меня вызвали, я состроил дурака и принялся объяснять, что от смешанных браков появляются красивые и здоровые дети, а близкородственные, наоборот, ведут к уродствам и вырождениям, посмотрите на… здесь я задрал указательный палец и показал на небо. Что тогда началось! Мне сказали, что в моем возрасте еще не положено иметь своё мнение, что меня покусал некий опасный смутьян. Мне стало обидно — что я, без тебя ничего не могу?! Я сделал честные глаза и достал из сумки трактат Вэнь Цин, посвященный наследственным болезням. И вообще, великие учителя тоже ошибались: ни один приличный даос в наши дни не хлещет ртуть и киноварь, потому что они ядовиты и сам Бэй Фу доказал, что в алхимии все надо понимать через метафору и переносный смысл.       Старый пень потребовал этот трактат себе, а меня отправил месяц таскать книжки в библиотеку. Я не против, все одно лучше, чем слушать это уныние и глядеть на постное лицо его племянника. Третий день таскаю ящики. Погода замечательная, хотя и сыро. Никого не трогаю, не говорю о политике, и тут ко мне начинает докапываться этот гуев павлин!       Дать ему по шее я не могу. Матушка опять будет говорить, что я лотосовый лист и не оправдал ее надежд. Но вздуть этот зазнавшийся медный таз — дело чести для Юньмэн Цзян. Не знаешь ли ты способа поставить его на место, тем более, этот надутый павлин посмел обидеть Яньли, и из-за него выперли тебя!       Да, Не Хуайсан переехал в нашу комнату окончательно, говорит, у нас теплее. Все время хихикает и отрабатывает стрельбу глазами через веер. Я не то что против, ну счастлив человек и доволен жизнью, но что-то намеки у Незнайки в последнее время странные и подозрительные. Тебе, к слову, привет. Может, хоть ты скажешь, что этому любителю птичек и вееров от меня надо?       Бывай. И ни слова матушке. Яньли можно, Яньли поймет.       Приписка: а знаешь, какая у этого дырявого медного таза собака? Всем собакам собака, загляденье, равная четырем великим красавицам! И умница, и стать как у боевой волчицы, и лапы, и хвост, сам бы расцеловал! А какие у нее божественные глаза феникса! Ну почему такая женщина этому дураку досталась?!»       Отсмеявшись, Вэй Усянь сел за сочинение Великого Плана. Неделю он ничего толкового придумать не мог, пока дядя Цзян не взял его, как и обещал, вместе с остальными заклинателями из своей свиты на встречу с главой клана Линь Цюэ. Вэй Усянь вновь подмечал, кто и как говорит и как рядом держатся люди, которые терпеть друг друга не могут, а после с гудящей головой отправился шляться по местному рынку и купил у птичника голосистого соловья, а у кузнеца — точно такую же птаху, но из металла.       Еще месяц провозился Вэй Усянь с заклинаниями, которые надо было наложить на внутренности железного соловья, и с живой птицей, обучая ее тайком от всех петь под простенькую тростниковую флейту. Руки у него были склеваны в мясо, Вэй Усяню плохо давалось общение с животными, но… оно того стоило.       Соловей, а точнее, соловушка теперь умела петь и «Переборчивого жениха», и «Осеннюю печаль» и «Золотых бабочек в синих цветах» — для Лань Чжаня, а то вечно ходит надутый от собственной важности, начиненный достоинствами, как пирог!       Но кому бы доверить столь ответственное дело — перевозку клетки? Железного соловья можно отправить почтой, а живого? Думал, думал Вэй Усянь и придумал. Взял он флейту и попытался с помощью музыки вложить птице в голову и дорогу в Гусу, и свои мысли. Получилось у него лишь с седьмого раза.       Соловушка улетела, а Вэй Усянь написал шиди письмо невидимыми чернилами, объяснив, как заводить железную птицу.       Ответ пришел через неделю. Железную птицу чуть не выпросил себе Незнайка, но узнав, что шиди хочет вздуть павлина, с восторгом включился в игру и начал всячески нахваливать песни нарочно расстроенного неживого соловья и бранить дурной окрас и не шибко изысканные манеры настоящего. Долго ли, коротко ли, а его славословиям поверили все, как и вранью, что прежде железка пела в персиковых садах и услаждала слух небожителей. Один только Лань Чжань не поддавался пустым словам, а когда при нем кто-то из павлиньей свиты попытался обидеть соловушку, обозвав глупой деревенщиной и кинув камень, взял птицу в руки и сказал:       — Прочистите уши. Красота очевидна всякому, кто не идет за толпой и не повторяет за другими.       — Но второй молодой господин Лань, эта серость оскорбляет взор благородных мужей. Она утомила молодого господина Цзиня своей крикливостью!       — Благородный муж благороден на деле. Птица ни в чем не виновата.       «А дальше Лань Ванцзи, унылое создание, вдруг как сверкнет глазами! Как скажет, что павлин совсем не умеет отличать подлинное от мнимого. И что железный соловей проржавел давно и расстроен, но все повторяют друг за другом, будто обезьяны из басни. И что в ордене Ланьлин Цзинь совсем не умеет ценить людей рядом, только собственное тщеславие и распущенный хвост. Но если ощипать павлину хвост, под ним окажется обыкновенная курица, которая только и может, что премерзко кричать. И что этот соловей на самом деле — урок для всех нас. То есть говорил это не Лань Ванцзи, он просто соловья держал, а его старший брат, который много чего о морали сказал, лучше, чем ты или я. А Незнайке велели больше не заниматься клеветой и сплетнями. Теперь вот сидит в библиотеке со мной и пишет всякую ерунду о том, что истинно красивое — неявно. Но хоть павлину выдали по ушам за тебя и за Яньли. Я кстати, тайком целовался с его собакой. Знаешь, какой у нее черный мокрый нос? Только память о том, что ты собак боишься, не даёт мне ее украсть. Эх, вот почему ты не боишься кошек или, я не знаю, блох или клопов?»       Вэй Усянь долго смеялся. Спать он лег страшно довольный собой.       Во сне кто-то живой, но очень похожий на человека с длинным хвостом не давал ему прохода со своими нежностями, да так, что захватывало дух. Вэй Усянь не видел чужого лица — глаза надежно закрывала повязка, — но прикосновения и объятия ощущал сполна. Это было хорошо до умопомрачения, тем более, целовался в этот раз дракон и лучше, и слаще. Должно быть, приноровился к тому, что люди меньше ростом.       Когда Вэй Усянь попытался освободиться из крепкой хватки и снять повязку с глаз, его руки перехватили.       «Попроси».       — Что?       Голос у дракона зазвучал так низко, что будь Вэй Усянь барышней или обрезанным рукавом, непременно умер бы от восторга.       «Я жду просьбы. Или ты не хочешь играть в тучку и дождик?»       Вэй Усянь был ученым, и ради Юньмэн Цзян и науки он бы себя не пожалел, но дракон. Целый дракон. Мамочка!       Даже если у дракона такой низкий голос, и лапы, и даже пахнет от него сандалом, совсем как от Лань Чжаня. Это нарочно для него или они там в Гусу все на сандале помешались?       — А давай в другой раз?       Напоследок Вэй Усяня поцеловали так крепко, что кости будто расплавились в дрожащий студень.       Проснулся он мокрый, как мышь в наводнение, с гулко стучащим сердцем и зацелованными губами. Ужас, как есть ужас и ведь никому не расскажешь о своей беде!       До рассвета оставалось еще долго. Вэй Усянь пошел в библиотеку. Он наконец задал себе самый очевидный вопрос: а откуда в Гусу Лань завелся целый дракон?       Летописи ответа не дали. Говоря по чести, последние сто лет из Гусу Лань бежало все. Даже ядовитые змеи.       Зато Вэй Усянь нашел кое-что любопытное. Отец Лань Чжаня ушел в уединенную медитацию, чтобы копить духовные силы, а его мать… Здесь была странность на странности. Писали, что она умерла почти десять лет назад и отличалась плохим здоровьем, но разве смогла бы хрупкая женщина родить настолько сильных детей? Имя ее Вэй Усянь нашел с большим трудом. В девичестве госпожу Лань звали Лун И.       Но в Поднебесной не было ордена с такой фамилией. Постойте…. А если записать ее имя через «дракон»… Вэй Усянь вывел символы и чуть не пропахал носом пол.       Нет. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда!       Какой из Лань Чжаня дракон, он же невозможный зануда и скучный! Просто его мать была из странствующих заклинателей, только и всего, а у кого-то слишком богатое воображение.       Однако через год, в день состязания лучников, когда глупая псина Вэнь Чао оскорбила единственного стоящего стрелка Цишань Вэнь, а сам Вэй Усянь по-дурацки сорвал ленту Лань Чжаня, он уже так не думал. Больно характерная у Лань Чжаня была тень: длинная, когтистая, с роскошным хвостом.       Само собой, Вэй Усянь отправился извиняться, вот только все пошло не по плану.       — Ты чем слушал объяснения дяди?       — Я спал! Лань Чжань, а Лань Чжань, а ты дракон?       Этот вопрос у Вэй Усяня вырвался почти против воли: очень уж хорош был Лань Чжань в гневе, хоть сейчас на портрет! Глаза сияют, щеки разрумянились, лицо живое, а не как нефритовая маска… И уши.       В лучах заходящего солнца уши у Лань Чжаня чуть окрасились алым и только что не светились, придавая хозяину вид ранимый и беззащитный.       — Ну так дракон или нет?       Лань Чжань побелел, будто увидел страшного демона.       — Вздор.       — Лань Чжань, тебе что, так трудно ответить «нет»? Значит, это правда?       В лицо Вэй Усяню полетел кувшин воды. Он даже не попытался уклониться: знал — заслужил.       — Я не хочу с тобой говорить. Ты только и можешь, что головы морочить!       — Кому я морочу голову? Вэнь Чао? Ха! Я бы ее оторвал, да дядя Цзян не одобрит.       — Не строй из себя дурака. Вэнь Цюнлиню.       — Заступиться за хорошего человека — уже морочить голову? Лань Чжань, ты что, тетушка-сплетница?! Что на тебя вообще нашло?       Перед сном Вэй Усянь выпил самый крепкий снотворный отвар, который только смог выпросить у целителя. Объясняться еще и с драконом, который был даже трепетнее Лань Чжаня и наверняка бы припомнил ему все и даже больше, Вэй Усянь не хотел.       Два дня в его сны будто ломилась толстая и упрямая туша, а на третью дракон пришел страдать под окнами странного дома с горечавками, который снился Вэй Усяню.       Дракон пришел, молча вроде как встал на колени перед смутно знакомым домом и молчал, чем раздражал Вэй Усяня до крайности. Так сильно раздражал, что Вэй Усянь запустил в него двумя кувшинами «Улыбки императора». Дракон вылакал оба, сперва уснул, потом окосел и принялся на одной ноте жалобно выть под окнами, точно его, бедного и несчастного, бросили и отвергли.       — Ну, знаете, ваша божественность, это уже наг…       Стремительным ударом хвоста дракон перерубил балкон, подхватил падающего Вэй Усяня и засунул себе под брюхо, как ребёнок игрушку. Мое, не отдам! А кто попытается забрать — того зажарю!       Настала очередь Вэй Усяня изображать полнейшее равнодушие к прикосновениями. Дракон уставился на него обиженно и полез, дыша сандалом и «Улыбкой императора», прямо Вэй Усяню в ухо. Языком. И очень удивился, когда усатую морду отпихнули.       Дракон, к слову, сильно уменьшился и ростом теперь был чуть выше Вэй Усяня. Особенно трогательно смотрелись белые лапки с длинными ногтями.       — Знаете что, ваша божественность, так дела не делаются. Все было ошибкой с самого начала, а я, дурак, вам потакал!       На драконью морду было страшно смотреть. Особенно на непонимание и слезы. Вэй Усянь сроду не чувствовал себя таким подлецом.       — Видно, у вас в Гусу Лань совсем не учат разговаривать по-человечески. Придётся мне. Ваша божественность, вы ведь даже не спросили, хочу я вас или нет.       «А ты не хочешь?»       В голове Вэй Усяня это прозвучало так обреченно, что он испугался, как бы дракон обо что-нибудь не убился.       — Не в этом дело. Ваша божественность, я живой человек, а не игрушка. А вы приходите, когда вздумается, творите что хотите и ничего мне не объясняете! Знаете, как это выглядит со стороны? Вы что, настолько трусите честно во всем признаться?! Настолько боитесь отказа? Так я согласен. Но молчания больше терпеть не буду! Я не идеальная жена, — с каждым словом Вэй Усянь злился все больше, — угадывать ваши чувства по молчанию.       «Не я срывал чужую ленту».       — Не я приходил в чужие сны, — в спорах Вэй Усянь мог заткнуть за пояс кого угодно. — Вы сказали мне не срывать чужих лент, но сами не давали такого обещания. Ошибиться может каждый. Я вам не наложница, которую можно то отсылать, то осыпать милостями.       Вэй Усянь понимал, что нарывается, что за его слова дракон может спалить не только одну глупую голову, но и весь Юньмэн Цзян, что за дерзость придется платить… Но что это такое: требовать любви или хотя бы игры в тучку и дождик только потому, что ты самый сильный? Если уж на то пошло, то взрослый человек должен уметь пережить чужое «нет». Чем драконы хуже?       «Мне казалось, ты рад и хотел меня видеть».       — И рад, и хотел. Но вы скоро как два года шастаете по моим снам, ваша божественность. Я не знаю, кто вы, я не знаю, откуда вы и что любите. Мне надоело обнимать незнакомца. Вы ничего не сказали о себе, да и я ничуть не лучше. Я не хотел вас оскорбить, но так подло и так нельзя.       Если уж он на Лань Чжаня бросаться начал…       Ни с того ни с сего дракон боднул его в плечо.       «Чего ты хочешь?»       — Разобраться, ваша божественность. Я обидел своими подозрениями хорошего человека, потому что думал, что это вы.       «А тебе хотелось?»       Занудство точно как у Лань Чжаня! Из одного яйца их, что ли, вывели?       — Сейчас уже неважно. Мой друг на меня обиделся и подумал невесть что. Но вы похожи.       У бедного дракона покраснели рога и скулы. До Вэй Усяня дошло, что он еще очень молодой, явно не старше их с Лань Чжанем. Небось начитался весенних книжек, в которых вечно пишут неправду и преувеличивают, и из-за собственного легкомыслия попал в переделку.       Дракон вздохнул еще тяжелее и устроил тяжёлую голову на плече Вэй Усяня.        «Я должен извиниться. Все это время я считал, что вижу сон. Во сне нет правил, которые обязывают живых, а значит, можно все. Я ошибся».       Вэй Усяню стало очень жалко дракона. Вот ему удовольствие: узнать, что два года развлекался не с грезой, а с живым человеком, который еще дерется, требует и ворчит.       И ведь наверняка маменька и папенька выскажут отпрыску за неподобающее увлечение человеком. Вэй Усянь захихикал.       — Ваша божественность, прежде чем слопать во сне маленькую беленькую овечку, спросите, вдруг она на…       Вэй Усянь прикучил язык. Крайне невовремя он вспомнил, что слова «съесть беленькую овечку» означают «лишить хорошенькую девушку невинности».       Ужас! Какое счастье, что его не слышит шицзе. Дракон коротко боднул его в ухо.       «Бесстыжий».       Вэй Усянь показал дракону язык.       — Поглядите на него, кто страдает от подагры — говорит о подагре. Иногда овца — это просто овца!       Дракон недоверчиво выгнул ус.       — Ладно, ладно, ваша божественность не сделала бы ничего, что мне не понравилось. Просто в следующий раз говорите, чего хотите, хорошо?       Дракон сердито задрал нос.       «Я не умею. Я лучше сделаю. Я тебя съем».       Вэй Усянь и хрюкнуть не успел, как оказался лежащим на земле, а сверху его надежно прижимали могучие драконьи лапы. И хотя ему ничего не угрожало, Вэй Усянь принялся извиваться и бодаться.       — Ваша божественность, лопать человечину вредно для здоровья!       «Кто сказал, что я буду тебя есть?»       Спросил дракон и подцепил когтем верхнее ханьфу Вэй Усяня.       «Вернее, есть именно так».       Просто так лежать и принимать сильные, а местами и вовсе болезненные прикосновения было скучно. Вэй Усянь извернулся и провел ладонями по скользкому драконьему телу вниз, к паху.       Дракон от такой наглости опешил и спросил грозным голосом:        «Ты что делаешь?»       — Как что? Сравниваю.       Деловито ответил Вэй Усянь и принялся гладить.       На ощупь эти два товарища оказались в самом деле намного нежнее, чем у людей. И в руку ложились, как… ну, как девичья грудь, даром что Вэй Усянь еще не щупал ни одной барышни — это было просто подходящее сравнение. Ну а что, Вэй Усяню сроду не нравились стиральные доски, кто бы там чего не писал про нравственность, красоту и трепещущую иву. Что б они понимали. Здесь, конечно, все было толще и твёрже, но Вэй Усянь не чувствовал брезгливости и неприятия, скорее, все более распаляющиеся любопытно: как доставить еще больше удовольствия, как сделать так, чтобы тебе не только подавались навстречу, но и сладко вздохнули и вздрогнули? А если сжать чуть сильнее, надавить и сдвинуть?       А еще, понял Вэй Усянь по зажмуренным векам и трепещущим крыльям носа, здесь драконы тоже были чувствительнее в разы. Он спешно припоминал все советы из весенних книжек, бахвальство старших учеников и собственные ощущения, когда порой ночами его настигала такая неприятность.       — Как вам приятно, ваша божественность? Мне вот так.       Справляться, правда, приходилось в обе руки, но полыхающие огнем глаза и участившиеся дыхание дракона стоили всего. Руки, впрочем, потом пришлось отмывать в четыре раза дольше.       «Я тебе отомщу, — клятвенно пообещал дракон. — Страшно».       Весь день у Вэй Усяня было прекрасное настроение, которое не испортило даже ворчание госпожи Юй из-за арбуза. Он просто мысленно пририсовал ей рога и копыта от того самого козла, а бороду от учителя Ланя. Картинка показалась столь забавной, что Вэй Усянь с трудом дождался окончания нахлобучки, унесся к себе, нарисовал портрет, чуть изменив, но оставив узнаваемыми черты лица, и на следующий день тайком продал его в лавке знакомого торговца как амулет от неверности мужей. Новинку расхватали, как горячие маньтоу, а парочку по двойной наценке увезли в Ланьлин.       — Очень уж нашу госпожу огорчают измены главы.       — Вы не бойтесь, — понизил голос Вэй Усянь, — с нашим талисманом у него вечно будет висеть, как мешок с дерьмом.       Деньгами, правда, пришлось делиться с пришедшим по его душу козлом, но Вэй Усянь был совсем не в обиде.       — Дожили. Прежде меня делали символом плодородия и сладострастия, но чтобы у мужчин не стоял — это первый раз. Хочешь побывать у нас на шабаше, школяр?       — А зачем? Мне и здесь хорошо. Вина хочешь?       — Ваше вино — тьфу ты, на один зуб. Лучше пива. Темного, как моя душа.       — А что это такое?       Козел рассказал. Рисовой водкой он брезговал. Вэй Усянь записал, как что делается и подумал, где бы найти подходящую реку, чтобы поставить мельницу.       К несчастью, о талисманах прознала госпожа Юй и вломила так, что он неделю встать не мог. Дядя Цзян только качал головой, смазывая ему спину.       — А-Сянь, это уже переходит все границы. Третья госпожа имела полное право так тебя наказать. Ты что, не мог изобразить другую рукоять у Цзыдяня?       Вэй Усяню показалось, что он оглох.       — То есть вы осуждаете не то, что я нарисовал портрет госпожи Юй, а то, что она поймала меня за руку?       — Я осуждаю тебя за то, что ты так глупо подставился. Моей госпоже полезно знать, что есть еще мир и другие люди, а у людей есть мнения, желания и чувства, отличные от ее собственных. Но А-Сянь, эта женщина — моя жена и хозяйка Пристани Лотоса. Она выше тебя. Подобное поведение недопустимо. Особенно когда это видят другие.       — Я знаю.       — Не делай так. Либо поступай умнее. Впрочем, — глаза дяди Цзяна лукаво блеснули, — надо сказать, что художник превосходно справился и передал характер моей госпожи. Пожалуй, я повешу этот портрет в собственных покоях.       Шиди дулся на него месяц, а потом им пришлось ехать на перевоспитание к Вэням.       То, что произошло в лагере, Вэй Усянь искренне хотел бы забыть.       Обычно это получалось у него превосходно: долго злиться на людей, кукситься, исходить ядом и лелеять годами обиду за кривой взгляд — ой, да проще сразу утопиться!       Но он не подписывался терпеть издевательства от Вэнь Чао, его потаскухи и всего ордена Цишань Вэнь!       А уж когда эта манерная крыса попыталась изуродовать Мянь-Мянь, сначала подвесив ее как приманку, терпение Вэй Усяня лопнуло.       Лань Чжань, как всегда, не стал молчать первый и получил прямо по сломанной ноге. За него полез заступаться Цзинь Цзысюань, и Вэй Усянь с большим удивлением увидел, что эта разбалованная распрекрасная принцессочка умеет вести себя как порядочный человек!       Он сам тоже не оплошал и задал Вэнь Чао и остальным перца.       Только кто знал, что Сюань-У, страшный монстр глубин, пожирательница человеческой плоти, и впрямь проснется и захочет крови?!       Остальные едва успели сбежать, а они с Лань Чжанем… они с Лань Чжанем остались в пещере, рядом с демоном, решившим их сожрать.       Почему-то Вэй Усянь совсем не волновался. Он твёрдо верил, что их спасут, надо лишь продержаться. В крайней случае… в самом крайнем случае он мог позвать козла.       Позвать — и заплатить цену.       С Лань Чжанем творилось что-то неладное. На шутки Вэй Усяня он вскинулся вчетверо быстрее обычного, бросился кусаться, как собака, а потом и вовсе заплакал. Чувствуя все большее удивление и злость, Вэй Усянь узнал, что Облачных Глубин больше нет, что отец Лань Чжаня ранен и, скорее всего, умрет, что его старший брат в бегах и неизвестно, жив ли, что теперь Вэни уничтожат всех, кто стоит у них на дороге, Юньмэн Цзян и Цинхэ Не следующие, а Ланьлин Цзин… Цзинь Гуаншань с радостью ляжет под того, кто сильнее, потому что для него есть только собственная выгода, а сколько народу при этом умрет — наплевать.       Вэй Усянь слушал эти горькие, полные бессилия и ярости слова, и только и мог делать, что гладить Лань Чжаня по голове и по плечам. Ему точно надо было выговориться за все эти годы в того, кто не будет осуждать.       Когда Лань Чжань затих, Вэй Усянь попытался тихонько отползти, чтобы не навязываться человеку, которому и так плохо. Куда там.       Лань Чжань вцепился в него, словно мертвец в собственного убийцу.       — Не уходи.       Тихо и страшно сказал он, будто решившился на самую большую в жизни глупость. Учитывая, что рядом в ожидании сытного обеда булькала Сюуань-У, это было не таким уж большим преувеличением.       — Я здесь, здесь, ты чего, все же…       Лань Чжань с силой, аж ткань затрещала, вцепился в его ханьфу. Скулы, щеки и уши у него полыхали.       — Мы можем умереть, — деланно равнодушно бросил он. — Глупо спать по разные стороны от костра. Останься.       Вэй Усянь снял верхнюю одежду, укутав ею Лань Чжаня. Сам он дремал вполглаза: Сюань-У, тварюка пещерная, конечно, нарезала вокруг них круги, но лезть не торопилась. Будто боялась чего-то.       Тепло костра и тела Лань Чжаня действовали не хуже макового молока. Вэй Усяня сморило.       Он совсем не удивился, провалившись в знакомую пещеру, на золото, мягкое, как будто шелковое покрывало. Как и не удивился тому, что к его спине прижалось раскаленное и такое знакомое тело.       — Ваша божественность, — Вэй Усянь попробовал шутливо отпихнуться, — а ничего, что нас здесь двое, и мой друг…       «Что твой друг?»       Вкрадчиво спросил дракон. Так вкрадчиво, что у Вэй Усяня встали дыбом волоски на шее и кое-что ещё.       — Э-э-э, Лань Чжань — человек добродетельный. Я не хочу падать в его глазах ещё больше.       Дракон развеселился.       «Мы ему не скажем. Я скучал».       Вот бесстыжая морда! Да в прошлый раз Вэй Усянь своими стонами и воплями перебудил половину Пристани Лотоса. Потом пришлось врать, что он подцепил лисье наваждение. «Ври больше», — сказали ему парни, а девочки изобразили пьяного матроса. Дядя Цзян вызвал его на серьезный разговор и рассказал, что должен знать порядочный заклинатель и мужчина, а госпожа Юй поджала тонкие губы и заявила, что слишком молода, чтобы быть бабушкой бастарда.       Госпожа Юй прекрасно знала, что у дяди Цзяна с матушкой Вэй Усяня ничего не было и они вместе всего лишь пьянствовали и влипали в неприятности, но так уж была сотворена эта женщина, что не могла не придумывать обиды.       Вэй Усянь тогда сказал только одну, но какую вещь:       — А кто сказал, что мне приснилась женщина-лиса?       — Так ты, мерзавец, что, обрезанный рукав?       Вэй Усянь не стал ей ничего объяснять, но теперь от мысли, что придётся трахаться со своим драконом рядом с глубоко несчастным, добродетельным, чистым, словно первый снег, и раненым Лань Чжанем, он чувствовал приступ запоздалого стыда.       — Рядом Черепаха-губительница.       Дракон развеселился и жарко дыхнул в ухо.       «Пусть завидует. Мы тихо».       В конце концов, что он теряет? Тем более, если он умрет… это будет невезение и упущение века — не переспать с драконом, который вдобавок давно ему нравится. А уж если на глазах у Сюань-У…       Вэй Усянь думал недолго.       — А почему бы и нет?       «Просишь?»       — Прошу.       В конце концов, Вэй Усянь не виноват, что дракон до безобразия романтичен, а его самого заводит опасность.       — «То-то же, — дракон толкнул его на кучу золота, — лежи спокойно».       Вэй Усянь думал, что будет, как прежде, когда его лапали, гладили и слегка щекотали языком, но сегодня… сегодня дракон вознамерился отомстить за прошлые разы и вовсю распускал руки. То есть лапы. То есть язык. Сначала Вэй Усяню долго вылизывали вэньское клеймо и почти до красноты играли с сосками. Вэй Усянь возмущался и пробовал возражать, что он не барышня, а потом… на него нахлынули столь сильные ощущения от мягкого шершавого языка и пощипываний, что все, что он мог — это не орать слишком сильно. Все его благие намерения разбились в тот миг, когда дракон принялся излишне горячо здороваться с его членом и всем, что ниже. Это Вэй Усянь бесстыжий… да после всего того, что между ними было, дракон обязан на нем… Не в силах больше терпеть до невозможности острое удовольствие, Вэй Усянь выгнулся и кончил.       Ему хотелось умереть от смеси удовольствия и стыда, но когда черепаха в чиновничьей шапке показалась на поверхности воды и сказала:       — Молодые господа! Надышатся дурмана, а потом ублажают друг друга игрой на флейте и штурмом задних врат!       Он не выдержал, заржал и проснулся.       Черепаха действительно бдила, но увидев проснувшегося и злого Лань Чжаня, поспешила унести хвост и лапы.       Успокоившись, Вэй Усянь занялся сломанной ногой Лань Чжаня и перевязкой. Тот почему-то упрямился и не давал к себе прикоснуться. Что за ребячество?!       — Лань Чжань, ты что, хочешь умереть от заражения крови? Мало ли что у этой твари на зубах.       — Не хочу.       Но прикоснуться к себе Вэй Усянь позволил.       Рана уже начала заживать, и Вэй Усяню больших трудов стоило не пялиться на изящные ступни Лань Чжаня с подъемом, как у танцовщицы. Очень хотелось поцеловать их и согреть. Подумав это, Вэй Усянь понял, что сошел с ума и в его шести министерствах давно правят летучие мыши. Бережно, чтобы не делать больно лишний раз, он освободил ногу Лань Чжаня от ленты и деревянного остова.       И обалдел.       Прямо под коленкой Лань Чжаня, на нежной коже во впадине росли белые чешуйки. Вэй Усянь открыл рот… и понял все. И постоянные недомолвки, и слишком светлые глаза, и тот домик из предпоследнего сна…. Все сходилось.       — Лань Чжань, ты ничего не хочешь мне сказать?       — Ты умный. Ты все видишь.       Постойте, вот эта чопорная ледышка, вот этот блюститель правил и хороших манер… на самом деле дракон, с который Вэй Усянь эти два года во сне обнимался, целовался и не только?! Которому Вэй Усянь жаловался на него же!       — Ну ты и жук, второй молодой господин Лань!       — Не жук. Дракон.       — Какая разница. Жук, враль и тихушник. Безответственный жук, враль и тихушник!       От испуга Вэй Усянь нес околесицу в духе учителя Ланя, лишь бы не молчать. Лань Чжань цепенел и каменел лицом.       — Тебе не нравилось, да?!       Когда этот зануда выучится понимать шутки?       — Если бы не нравилось, я так бы об этом и сказал! Но ты все равно жук и враль!       От этих слов Лань Чжань разозлился и засверкал глазами:       — Я не врал. Я сказал «вздор»! Ты еще при всех орденах сказал, что я дракон! После того, что сделали с мамой?! Хочешь, чтобы меня тоже посадили на цепь?!       Полчаса они орали друг на друга. Хорошо, орал Вэй Усянь. Не от обиды, от полноты чувств. Лань Чжань отбивался и стоял со скорбно-виноватым лицом. Когда они выдохлись, черепаха попыталась обрушить берег озера… и получила прямо с потолка ударом скалы, который перерубил ей шею. Ни Вэй Усянь, ни Лань Чжань не хотели, чтобы их отвлекали.       Успокоившись, они сели и поговорили. Точнее, Вэй Усянь задавал вопросы и слово за слово, клещами вытянул из Лань Чжаня целую историю, от которой у него зашевелились волосы на всех местах.       Со слов Лань Чжаня выходило, что его мать была драконьей царевной, которая пошла взыскивать с ордена Гусу Лань долг чести и малость перестаралась. Так перестаралась, что прирезала, как курицу, целого старейшину.       — Лань Чжань, а что он сделал-то?       — Украл сердце ее отца, и царство чуть не погибло. Он сделал это, чтобы спасти жизнь моего отца! У отца…у отца было белокровие.       За убийство на землях Гусу ее должны были казнить, замуровав в склепе и уморив годом, но в дело вмешался отец Лань Чжаня, сказав, что вот это его жена.       Старейшины все проглотили, вот только они думали, что она обычная наемная убийца или бродячая заклинательница. Родители Лань Чжаня поженились, однако детей своих они видели очень редко.       — Мать рассказывала это как сказку. А потом она умерла. Она сбежала.       Лань Цижэнь ни о чем не подозревал. Ему и всем остальным казалось, что такая неудобная невестка умерла от болезни, а домик… что домик? Домик разрушился от времени.       — Я был обычным, пока не встретил тебя. С тех пор все покатилось. Я… я не хотел быть таким. Я никому не говорил. Ты первый.       Вэй Усяню было совестно перед человеком, которого он обрек на такие страдания. Дослушав Лань Чжаня до конца, он помог ему подняться.       — Пойдём.       — Куда?       — Искать твою маму. Где-то же она должна быть?       Лань Чжань недоверчиво кивнул.       — А если она не захочет меня видеть?       — Твоя божественность, не сделаешь — не узнаешь. И потом, как она может тебя прогнать, когда с тобой я?       С большим трудом выбравшись из пещеры и едва обсохнув, Вэй Усянь уговорил Лань Чжаня обрушить ее своды.       Он твердо решил не возвращаться в Пристань Лотоса и хотел запутать след.       Это было чудовищной неблагодарностью по отношению к дяде Цзяну, но он помнил слова, сказанные Лань Чжанем в порыве отчаяния. Цишань Вэнь захочет отомстить, а он — он законный повод эту месть устроить. Нужно отвести беду от места, которое многие годы было ему домом. Вэй Усянь ясно представлял, что дядя Цзян может сделать победу над Черепахой-губительницей знаменем грядущей войны, но… он слишком хорошо представлял, как госпожа Юй перевернет с ног на голову его слова и дела, как смешает его и эту историю с грязью, и не хотел доставлять этой женщине ни малейшего удовольствия.       — Может, вернёшься?       — Может быть. Но не сейчас.       Прежде чем уйти в ночь и не обернуться, Вэй Усянь вновь начертил пятиконечную звезду. Козел стоял в центре круга, цокая копытами, Лань Чжань щурил глаза.       — Так и знал, что это ты.       — Не пойман – не вор.       — Школяр, да ты совесть потерял. Не буду я тебя из-под драконьего носа уводить, так и знай. Мне рога дороги как память, даром что мы с этим красавчиком некоторым образом тезки. И у меня тоже плохие отношения с отцом! Пиво есть?       — Пока нет.       — Да что же ты будешь делать? Зачем позвал?       — Как зачем? Повеселиться и устроить погром! Я ведь знаю, кто ты.       — Князь Тьмы, очень приятно.       — Не-а. Не князь. Главный по котлам и справедливым наказаниям. Князь бы сроду ко мне не притащился.       — Не прибедняйся, к тебе бы, может, и притащился. Ну что, кого надо бить?       — Очень плохих людей.       — Просто так плохих не могу. Здесь чужая земля, и наши за такое по головке не погладят. Еще и сошлют в шестой круг двадцатым золотарём лет на тысячу. Нет. Здесь размах нужна. И интрига. Вот если я совращу их к погибели и заставлю насильничать гусей, то и тебе выгода, и мне орден и удовольствие. Только с тебя за это, школяр, приглашение на мельницу и сотня бочек отличного пива. И скажи спасибо, что я с тебя первенца не стребую.       — А в глаз? — холодно спросил Лань Чжань. — И строительство пагоды со статуей Будды в семьдесят чжанов?       Козел закашлялся.       — Наглая нынче молодежь пошла! Пошутить уже нельзя. Эх, мне что же, придется становиться человеком, носить ваши тряпки и есть палочками? Школяр, да за такое ты мне потолок в нашем аду распишешь!       — Здесь же чужая земля!       — Какая разница? Дам взятку. Ох, грехи мои тяжкие, но зато я напишу целый роман, надо только пристроить в хорошие руки. А называться-то как?       — Мэй Чансу, — Лань Чжань скромно опустил ресницы, — господин из Цзянху, гений цилиня. Тогда вас точно примут.       Вэй Усянь жевал губу, иначе бы засмеялся и сорвал все соблазнение.       Ну а как не ржать, когда при тебе поминают покойного великого стратега и чахоточную лебедь, которую в эпоху шести воюющих царств хотел трахнуть каждый второй… А эта немочь из-за болезни не дала ни законной невесте, ни великой любви?!       — Чую я подвох… Ладно, двести бочонков пива и потолок расписать сценами мук и страданий! Ну, прощай, школяр, не поминай лихом. Ты это… заходи, если что.       Козел обернулся весьма прельстивым мужчиной средних лет и исчез в облаке серы. Вэй Усянь вдруг понял, как все серьезно и что может натворить дорвавшийся до розыгрышей козел... И решил, что у рабочего человека, то есть черта, есть законное право развлечься на чужбине за счет Вэнь Жоханя и его сынков.       Их было не жалко.       — Лань Чжань, а ты летать умеешь?       Лань Чжань покачал головой.       — Нет.       — А научиться хочешь?       — Хочу, — тихо ответил он, — но целовать тебя хочу больше.       Перед ними лежала огромная, как змея, дорога, и мир, застывший накануне большой и невиданной войны, но сейчас… Сейчас это все могло подождать.       Преодолевая дрожь и дурацкое смущение, Вэй Усянь прижал Лань Чжаня к стволу большой сосны и первый раз с удовольствием и самозабвенно поцеловал мягкие, как вишня, и такие же сладкие губы человека, без которого не мыслил теперь свою жизнь. То есть не человека, а дракона. Какая, к гуям, разница?       Лань Чжань уверенно целовал его в ответ.       На их головы падал первый снег.