божественное откровение.

«Убей его. Прямо здесь. Прямо сейчас. Поставь крест на том, чего желаешь так давно». Отрешённо думает Курапика и впивается раскалёнными от гнева зубами в пахнущую каким-то баснословно дорогим одеколоном молочную кожу. Ещё секунда - и прокусит до крови, но острые зубы прощаются с гладким бледным бархатом прежде, чем оставить на неприступном холсте что-то большее, чем бугристый розоватый след. Инстинктивно проходится языком по свежему укусу - зализывает раны. Заботится. По шее Куроро мелким-мелким дождём рассыпаются мурашки, когда Курута, ни на миг не отрывая немигающий взгляд алых, как кровавые реки, глаз, дёргает на себя за расслабленный, угольным хомутом висящий на шее галстук, разворачивает на сто восемьдесят. - Ты жив только благодаря счастливой случайности, - чеканит слова, выбивая в воздухе каждый слог, каждую букву. По наработанной привычке, - и по счастливой же случайности паук до сих пор не лишился оставшихся своих ног. Курапика льнёт отчаянно-голодно сокрытой плотной тканью накидки грудью к подрагивающим лопаткам, терзает и без того искусанную точёную (будто мраморную, раскрошить бы вдребезги на ровном месте) шею, губами тошнотворно-мягко оглаживает шейные позвонки, вжимается так крепко, что кажется, будто всего одно неосторожное движение по неверной траектории - и Куроро растворится под напором и всепоглощающим холодом отельной стены. Он лбом упирается в жёсткий ледяной бетон и сквозь плотно сжатые зубы втягивает в лёгкие пьянящий обилием кислорода воздух. Хочется задохнуться им, задохнуться этим паршивым мальчишкой, чьи руки так твёрдо удерживают его талию, чьи губы без постыдной багровой дымки смущения так открыто-злостно ласкают его. - Убей меня, мой ангел, - полустоном на октаву ниже обычного, сквозь туманную тень гадюкой скользящего по кадыку не то поцелуя, не то укуса, сквозь неистово шумящую в ушах горячую кровь. Откровением, трепетным признанием, - убей меня. Будь у него ещё одна пара глаз, он несомненно видел бы, как Курапика упорно силится сморгнуть подступившие к горлу слёзы и тошноту. Будто готов разрыдаться, по-ребячески наивно. Но другой пары глаз у Куроро нет. - Ты не умрёшь, - укладывает лохматую голову себе на плечо и даже слегка ласково, даже летяще-в-воздухе нежно целует в висок, сверля в мозгу каменное пулевое ранение, - пока я сам этого не захочу. Запомни, сука. Секунда, миг, звенящее мгновение - и он всё-таки кусает. До крови. Куроро хочется искупаться в его леденящих объятиях, попробовать на вкус острую, вечно шагающую бок о бок гибель. Он жив лишь благодаря счастливой случайности, и ни один до мелкой дрожи благодарный стон не в силах это восполнить.