Из пепла

Морозный воздух плавно проникал в просторные светлые покои сквозь настежь открытые окна. Белый тюль, подхватываемый ветром, легко развивался, пропуская сквозь свои нити слабые солнечные лучи. Неширокий подоконник и каменные полы были припорошены снегом, из-за открытых окон в покоях было прохладно и сыро, даже позолоченные подсвечники запотели и помутнели так, что на них можно было рисовать пальцем. Вики в очередной раз вздрогнула от ветра, который обдувал ее голые плечи и, наконец, открыла глаза. Девушка часто заморгала, пытаясь привыкнуть к свету, который проникал в комнату. Едва ориентируясь в пространстве, Уокер осторожно глянула в сторону окна, небо было ясным и безоблачным, снаружи не было слышно ни единого звука, кроме щебета птиц. Вики поняла: сейчас раннее утро. В горле пересохло, а спина немыслимо болела. Девушка привстала на постели и осторожно подняла и опустила плечи. От такого движения лопатки заныли, а недавно обретенные белые крылья болезненно дрогнули. Вики едва не пискнула от боли, но, оглядевшись вокруг, притихла. Она находилась в совершенно незнакомых ей покоях. Они выглядели куда богаче и просторнее, чем школьные. Здесь была одна широкая кровать с балдахином, обитым дорогой парчой с золотой вышивкой, камин, обложенный плиткой ручной работы, а на потолке красовались изысканные фрески на исторический мотив. Встав на ноги, Вики неспеша прошлась по комнате. Холодный пол неприятно морозил ноги, но новорожденный ангел не остановилась даже в тот момент, когда ее ступни утонули в снегу, лежавшем под подоконником, а руки обожглись о ледяное окно. На улице действительно никого не было, редко местами девушка могла заметить одну или двух птиц где-то вдалеке. Зимний воздух живо вытащил наружу румянец на щеках Вики, даже глаза ее заслезились от сильного ветра. Девушка глубоко вдохнула утреннюю морозную свежесть и, собрав в руках последние силы, плотно закрыла окна, как вдруг услышала за спиной знакомый голос. Вики вздрогнула, не слыша как за спиной открылась дверь, но поняв, что ее одиночество нарушила Ребекка, девушка неспеша и уверенно обернулась к матери. — Наслаждаешься видом? — спросила серафим, закрыв за собой дверь. Будто хозяйка этих покоев, женщина вальяжно прошлась по комнате и села на один из бархатных стульев, не дожидаясь приглашения. Вики следила за действиями матери, за тем как она неторопливо положила ногу на ногу, оправив складки на своем белом платье, как сложила руки в замок, и отчего-то внутри девушки колыхнулось странное раздражение и злоба, они зажглись в ней маленьким фитильком, грозясь разразиться пожаром. — Это не моя комната, — констатировала Вики. — Где я? — В Цитадели, — ответила Ребекка, не тая. — Теперь это твои новые покои. Вики снова неприязненно осмотрелась вокруг и едва не рыкнула от раздражения. Она хотела было съязвить, но вдруг почувствовала новую волну слабости. Не скрывая своего физического расстройства, девушка осторожно прошлась до кровати и, держась за балдахин, присела на раскрытую постель. Уокер казалось, что тело ее было обескровлено, будто ее лишили всех жизненных сил. Глаза были влажными, в горле же пересохло. На носу и губах застыла пересохшая кровь, оставшаяся еще со вчерашнего дня после очередного приступа. Ребекка внимательно следила за дочерью, будто ожидала от нее какого-то действия, решительного броска, но Вики, чувствуя, что не имеет сил сопротивляться своему положению, предпочла оставить свою злобу и обиду на потом, приберечь их для более удачного момента. — Все, что случилось вчера будто было сном, — тускло сказала Вики, глядя на мать из-под ресниц. — Как будто кошмар, но проснуться от него не выходит. И сейчас, глядя на себя, — Уокер безжизненно посмотрела на свои белые крылья. — я понимаю, что все это явь. Скажи мне, мама, — девушка нашла в себе силы повысить тон голоса. — Люцифер действительно мертв? Ребекка раздраженно вздохнула и закатила глаза, будто ее злило то, что первым вопросом после всего случившегося Вики избрала именно этот. — Таить не буду. Он мертв, — безразлично ответила серафим. Было видно, что смерть сына Сатаны нисколько не пугала и не тяготила ее. Вики вздрогнула от этих слов, хотя несколькими часами ранее собственными глазами видела, как король Ада лишил своего наследника сердца. По коже вновь пробежали мурашки, на глаза навернулась новая пелена слез. Девушка будто почувствовала на теле горячие пальцы и дыхание Люцифера, то, как нежно он целовал ее кожу и как трепетно изливал свою душу, стоя на заснеженной горе среди вьюг и мертвой тишины. Тогда он казался ей таким родным и нужным. То был первый раз, когда Люцифер был добр с кем-либо, ведь даже себя он гнобил и ранил, ненавидя собственное существование. А в тот день, обиженная и разочарованная в матери, Вики нашла в нем пристанище и утешение и в ответ позволила ему довериться ей самой. Теперь же, смерть Люцифера казалась какой-то нереальной, будто такой демон как он не мог умереть. Какой-то частью своей души и тела Вики казалось, что это была ложь, что сердце его продолжало биться. Но слова матери и та кровавая сцена, которую она видела своими глазами шли вразрез с тем, что чувствовала девушка. Будто теплившуюся надежду нещадно обрывали острыми словами, заточенными, словно лезвия. В конце концов, она сама видела, как угасало обескровленное тело демона. Уокер крепко сжала атласное одеяло, на котором сидела, одной рукой утерла слезы и снова подняла глаза на Ребекку. Ей хотелось так о многом спросить ее, на горе и причитания о смерти Люцифера времени просто не было. Вокруг нее произошло слишком много дерьма, и за каждое из происшествий Вики намеревалась спросить со своей всесильной матери. — Почему ты не остановила Сатану? У тебя есть ресурсы и власть. Ты могла заставить его пасть ниц, но не сделала этого, — сказала Вики осуждающе, закипая от обиды. Ребекка опустила взгляд на колени, но отнюдь не от стыда, а как будто для того, чтобы собраться с мыслями. Она понимала и предвидела: разговор будет долгим. И хотела она того или нет, он должен был состояться. — К тому же, ты сама говорила мне во всем помогать Люциферу, помнишь? К чему были все эти слова, если по итогу ты палец о палец не ударила, чтобы спасти ему жизнь? — тон Вики повышался с каждым словом, но Ребекку это ни сколько не смущало. Она лишь слегка усмехнулась, будто поражалась наивности своего ребенка. — Как моя дочь ты могла бы быть более сообразительной и догадаться обо всем сама, — ответила женщина, безразлично пожав плечами. — Ответь на вопрос, — рыкнула Вики, сытая по горло упреками матери. — Мне не нужен был потомок Сатаны на адском престоле. Вот и вся причина, — ответила Ребекка, разведя руками. — Тогда почему ты наставляла меня помогать ему?! — рыча вторила бывшая Непризнанная. — Что за игры?! — Без Люцифера я бы не получила орудия смерти, способные убить Сатану, — пожала плечами Ребекка. — Считай, принц сделал всю работенку за меня, а ты мне в этом помогла, дочка. — Расскажи мне все, — на выдохе потребовала Вики. Ее терпение подходило к концу едва ли не также быстро, как силы покидали тело. — Я хочу знать все обо всем. Пока я была здесь, я ни от кого не добилась правды. Все вокруг не договаривают, не доверяют. Я хочу во всем разобраться! Ребекка снисходительно вздохнула и ухмыльнулась. Она ждала этого часа, будто мучительно долго хотела поделиться с дочерью всем, что происходило все это долгое время. Отряхнув платье от невидимой пыли, женщина гордо вздернула подбородок и с ухмылкой уставилась на дочь. Она чертовски гордилась собой и тем, что есть что сказать. — Задай вопрос и я отвечу, если сочту нужным, — ответила серафим. — Ты ответишь на все, — решительно заявила Вики, крепко сжав зубы. — Что со мной происходит? — спросила она в лоб. Ребекка повела бровью. — Ты знаешь, что я имею ввиду. — Наконец-то, — женщина усмехнулась. — Я думала, ты и не спросишь. Ты ведь ничего не знаешь. И твои товарищи не знали. Признаться, думала Велиал догадается первым, — Ребекка закатила глаза и глумливо рассмеялась. Она так сильно походила на ведьму из сказки, но не на доброго ангела, чьи помыслы чисты и невинны. Ребекка Уокер была целым клубком тайн и интриг, строящихся на крови и власти. Вот какой была эта женщина. Увидевший ее лишь раз, не стал бы с тем спорить. — Говори яснее! — Вики позволила себе прикрикнуть, сгорая от нетерпения. — Не смей повышать на меня голос, — Ребекка недовольно нахмурилась, строго глянув на дочку. Вики нисколько не испугалась ее строго тона и холодного взгляда. Девушка гордо вскинула голову, показывая, что не боится гнева Ребекки. Серафим в ответ лишь закатила глаза. Ей не нравилось неподчинение и споры. Она любила, когда ее во всем слушались и подчинялись. Наконец умерив свое раздражение на дочь, Ребекка начала рассказ: — Итак, если хочешь все знать, думаю, разумнее будет начать издалека. Когда я только попала в школу, я быстро завоевала внимание учителей. Мисселина и Геральд были удивлены моими способностями, я быстро училась и всего добилась лишь благодаря упорству и труду. Солгу, если скажу, что все мои методы были честными, но как бы там ни было, я быстро оказалась в кругу тех, кто мог бы показать мне дорогу к лучшей жизни. И им стал Фенцио, — Ребекка едко усмехнулась, откровенно потешаясь над наивностью мужчины. — Думаю, ты знаешь о том, как я водила его за нос. Бедняга до сих пор скалит зубы при виде меня, — говоря о Фенцио как о «бедняге», серафим ни сколько ему не сочувствовала. Слова ее звучали не иначе как обидная подколка. — Можешь опустить эти подробности, — Вики отмахнулась. За время прибывания в школе она достаточно наслушалась историй, обличающих ее мать и учителя. — После того как Фенцио представил меня высшим чинам и те убедились в моем таланте, я привлекла внимание Кроули. Старик был странно заинтересован во мне, чего я сначала не понимала. Все-таки, я куда моложе него, к тому же, была Непризнанной, — Ребекка пожала плечами и хмыкнула собственным мыслям. — Чуть позже я поняла, чем был обусловлен его интерес ко мне. Серафим сделала недолгую паузу, глядя на дочь, будто ждала, что та сама догадается о том, что хочет сказать ее мать. Но бедная Вики, истощенная и изнеможденная, никак не могла собрать мысли и догадки в кучу. Все, что ей оставалось — впитывать слова матери, точно она была губкой. Ребекка, видя усталость и бессилие дочери, раздраженно вздохнула и продолжила: — Между тем меня стали приглашать на балы, и даже демоны заинтересовались мною. Помню, как я убила Змея искусителя. В тот вечер был грандиозный праздник в честь чемпиона, и именно там я повстречала Самаэля. На том балу он уделял мне немало внимания — я думала, что все дело в моем таланте. Мои убеждения развеял Кроули. Поняв, что Сатана что-то подозревает, он мигом взял меня под опеку. Здесь и началась твоя история, Вики. — Я не понимаю, — девушка нахмурилась. — О чем подозревал Сатана? — Тебе известно, что орудия смерти и ритуал были созданы Эйшет. Ты знаешь, кем она была? — Она была матерью Люцифера, — ответила Вики уверенно. — И королевой Ада. — Верно, — Ребекка довольно кивнула осведомленности дочери. — Перед своей смертью, опасаясь за сохранность и исполнение ритуала, Эйшет избавилась от своей королевской силы и наделила ею простую смертную, скрыв величайшую силу на Земле. По условию Эйшет сила королевы должна была вновь появиться на Небесах тем путем, каким здесь оказались мы. Непризнанная, наделенная силой, должна была стать демоницей, которая и прольет свою кровь в пламя. — И этой Непризнанной стала ты… — догадалась Вики, раскрыв рот в изумлении. Ребекка кивнула, разведя руками. Она была жутко довольно догадливостью дочери. — Значит, Наэма никогда не владела силой? — Никогда. — Но как это возможно? — в изумлении воскликнула Вики. — Ведь когда Эйшет передавала свою силу, ты даже не родилась. Это был… шестнадцатый век у людей? — Дело в том, что все женщины, которые носили в себе силу королевы после смерти не удостаивались чести стать Непризнанными. Они просто умирали и тогда энергия сама собой находила нового носителя, пока в конце концов не дошла до меня, — объяснила Ребекка. — Но когда мной заинтересовался Сатана, Кроули сработал быстро. Я узнала, что и его интерес во мне связан лишь с моей силой. Тогда старик показал свою преданность Эйшет: он провел ритуал, который помог нам вновь упрятать силу королевы на землю. Перед глазами Вики мигом пронеслось воспоминание из его собственного видения и слова, сказанные матерью в этом самом сне: — Моя дочь удостоилась чести прожить вторую жизнь. — Слыхал, — Кроули кивнул. — Геральд и Мисселина встретили её. Девчонка прыгнула со скалы. Как и ты когда-то. В голосе мужчины слышались тёплые и весёлые нотки, но Ребекка его радости не разделяла. Она молча сжала губы, будто сказанное Кроули злило её, выбивало из колеи. — Соболезную, Ребекка, — вдруг осекся старик. — Она была так молода. — Не о том думаешь, Кроули, — недовольно сказала серафим. — Все, что я сделала, чтобы сокрыть Секрет Небес и не дать Сатане получить полную власть над нами теперь не имеет смысла. Потому что моя дочь мертва. — Думаешь, стоит провернуть старый трюк снова? — вздохнул мужчина. — Не выйдет, — отмахнулась женщина. — Прежде я могла следить за Вики, когда она была здесь. Теперь она будет жить на Небесах. Уследить за ней там будет ещё легче. — Ты передала мне силу королевы… — с ужасом в голосе и глазах догадалась Вики. Ребекка кивнула головой. — Бинго, девочка. Ты — истинная королева Ада. Наэма просто оказалась «удобной» демоницей. Она нисколько не благородна, ведь по пророчеству благородная демоница — та, что владеет силой. — Почему ты не сказала мне сразу? — рассвирепела Вики. — Сейчас все могло быть совсем иначе: Люцифер был бы жив и мы бы избавились от Сатаны! Вместо этого ты позволила ему убить Люция, а главную проблему Небес и Ада отправила почивать в его дворец? — преисполненная злобой и раздражением, Вики встала с постели и приблизилась к матери на ватных ногах, с трудом удерживая равновесие. — И я стала ангелом… — Уокер схватилась за волосы, когда пазл в ее голове наконец сложился. — Вот почему у меня случаются приступы: энергия Эйшет противится незнакомому телу. Я должна быть демоном! — И снова права, — кивнула Ребекка. — Я не могла поступить так, как ты говоришь. Я уже объяснила, что Люцифер во главе Преисподней мне не нужен. — Объяснись. Почему? Ведь он мог быть куда лучшим правителем, чем Сатана. — Не в моих правилах испытывать судьбу, авось повезет. Люцифер, как и его папаша не будут править Адом, пока я живу.  — С каких это пор ты решаешь эти вопросы? — С тех самых, как Шепфа приблизил меня к себе и оказал доверие моей персоне. — Неважно, — раздраженно шепнула Вики, потерев переносицу. Казалось, слушать тщеславные слова матери она более не могла. — У меня мигрень из-за тебя, — рыча бросила девушка. Итак, если не Люцифер, то кто? Поставишь на его место Мамона? — Отнюдь нет, — Ребекка хмыкнула. — Знаешь, Вики, сколько раз о меня вытирали ноги, прежде чем я стала той, кто я есть сейчас? Сколько грязи я поела и сколько раз были сломаны мои крылья, прежде чем я обрела новые? — К чему ты ведешь? — Вики рыкнула. — Мне неинтересна твоя прошлая жизнь. Речь идет о том, что прямо сейчас ты сходишь с ума. — Называй это как хочешь, — Ребекка пожала плечами, — мне плевать. — Я лишь скажу, что без прошлого нет будущего. И все унижения, через которые я прошла, привели меня к тому, чего я желаю сейчас. Я убрала Люцифера, чтобы единолично править Адом. И когда трон Преисподней будет моим, я с легкостью доберусь до Небес. Эрагон и Торендо не знают, что творят. Шестикрылые серафимы, — Ребекка с презрением усмехнулась. — Они ведут этот мир в пропасть. — Ты безумна, — Вики ошарашенно усмехнулась и сделала шаг назад, боясь матери. — Власть окончательно вскружила тебе голову. — Я забочусь о будущем, Вики, — поправила ее Ребекка. — Я хочу сделать так, чтобы все угнетенные подобно мне не страдали. Не хочу, чтобы бедные дети выгрызали себе жизнь, точно проклятые. — Избавь меня от своей лжи! — возмутилась Вики. — Ты не заботишься ни о ком, кроме себя! За все то короткое время, что мы говорили сегодня и прежде я поняла, чего ты желаешь. Власть и положение затмили твой разум, ты стала такой же, как и серафимы, которых ты презираешь! — Уокер, точно взбешенная кошка прошлась туда-сюда по комнате, крылья ее, сквозь боль напряглись от злости и натянулись, как будто девушка была готова отразить атаку. — Не пойму одного: если ты так хотела престол, почему не рассказала мне правду с самого начала? Ритуал прошел бы успешно, я бы стала королевой Ада и ты бы завладела троном через меня, — Вики рассмеялась от того, как прост был план в ее голове. — А теперь тебе придется искать миллионы выходов, чтобы низвергнуть Сатану в Небытие. — Если бы ты стала королевой и взошла на престол на пару с Люцифером, положение дел не стало бы проще: убрать Люция, за которого стоит весь Ад куда тяжелее, чем найти способ убить Сатану. К тому же теперь, когда Самаэль собственноручно убил своего сына, все обвинения с меня сняты, — Ребекка усмехнулась, страшно довольная собой. — Так или иначе, не думай об этом, дочка, — Ребекка небрежно отмахнулась. — Постой-ка… это ведь ты доложила слугам Сатаны о проходящем в замке Асмодея ритуале?! — Тебе не понять меня, а жаль. Я думала, ты меня поддержишь, — Ребекка даже не стала отрицать своей причастности, будто теперь осуждение со стороны дочери ее не волновало. — А я думала, что ты будешь со мной, куда бы я не пошла, — огрызнулась Вики. — Как ты могла так поступить со мной?! С Люцифером! Со всеми нами, кому была так дорога эта жизнь! Не могу поверить, что все это время за всем стояла ты! Из-за тебя бедных Велиала и Наэму казнят, а тебе совершенно плевать! — Я не собираюсь оправдываться перед тобой за жизни этих ничтожеств, — хладнокровно ответила Ребекка. Ее лицо было бледным, как полотно, а брови нахмурены от раздражения и злости, кожа казалась начисто обескровленной. — Оставайся здесь и подумай о сказанном. В конце концов, ты теперь ангел и твое место рядом со мной. Может, если одумаешься, из тебя выйдет что-то путное. Сказав это, женщина направилась прямиком к двери, не говоря больше ни слова. Вики бросилась вслед за матерью, но слабое тело было совсем ослабшим. Ноги не держали ее, так что бедняжка просто споткнулась и упала на каменный пол, больно ударившись коленями. Бугристая поверхность камня расцарапала нежные колени, а на белой сорочке тут же выступили маленькие капли крови. Вики всхлипнула от боли и на коленях подтянулась к двери, силясь ухватиться за дверную ручку. Но не смогла она сделать и попытки, как Ребекка слегка приоткрыла дверь, оттолкнув дочь от выхода. — Не думай покидать башню. К полудню к тебе придут лекари, без их помощи ты сгинешь. Твоя сила отторгает новое тело, — дверь закрылась, а за ней послышался отдаляющийся голос: — Сделаешь попытку сбежать — умрешь. Разразившись в истерике, Вики уперлась ногами в холодный пол и принялась неистово молотить по нему руками, крича, как кошка. Никто, конечно, ее не слышал и не собирался помогать. От того-то на душе и становилось хуже, чем было прежде. Голова болела, точно внутри нее засели чертики с барабанами и докучливо отбивали марш. Прикрыв глаза и обхватив голову руками, бывшая Непризнанная свернулась в клубочек и заплакала: сначала тихо, силясь унять боль, а затем разразилась криком, разрывающим простуженное горло.

***

Кругом опускалась ночь, луна сменяла солнце на его посту, когда Самаэль по-прежнему, с самого утра до поздней ночи сидел в своем кабинете, решая важные вопросы, одного за другим принимая у себя герцогов, архидемонов и демонов, служащих Его Величеству. Дубовый стол, покрытый темным лаком и гладко начищенный, держал на себе кипы бумаг и старинных свитков, два подсвечника с дюжиной горящих свечей на каждом из них, несколько чернильниц с изломанными перьями и стопки книг. На каменном полу была расстелена карта границ городов Небес и Ада, рисунки и географические единицы были выбиты прямо на мягкой телячьей коже. Сатана стоял над картой, а Саферий, как служивший ему точно верный пес, то и дело указывал золотой тростью в то или иное направление на карте и той же тростью двигал по полотну фигуры ангелов и демонов. Ад развязал войну. Прошлой ночью без предупреждения приспешники Сатаны напали на школу и прилежащие к ней территории, где жили ангелы. Следующим шагом Самаэля был Хрустальный город, где жили врачеватели и поставщики продовольствия, за ними столица — Цитадель, город, в котором под одним небом уживались и ангелы, и демоны. Сила, дарованная Самаэлю Эйшет сделала его неуязвимым и смертоносным. Не было ни единого средства, ни одного заклинания или меча, способного сломить его силу и дух, дарованные супругой-колдуньей. Самаэль, испытав небывалую мощь, не стал противиться ей и ждать. Не мешкая, он собрал своих подданных и велел им идти в бой на немобилизованные войска ангелов. Бедняги и не были готовы к войне, все это время мирно сосуществуя с демонами, но проклятый Сатана не оставил им выбора, окрасив Небеса в кровь. И теперь, радуясь небольшой победе и количеству падших ангелов, Самаэль внимательно слушал доклад Саферия, который в красках, не скрывая упоения кровью и слезами падших, рассказывал своему королю о первых победах. Испытывая гордость за самого себя и невероятное восхищение собственной силой, Сатана один за другим делал глотки гранатового вина, капля за каплей опустошая золотой кубок. Свободной рукой он опирался о стол, глядя на пол, на карту, на которую указывал Саферий. И не смотря на то, что алкоголь понемногу туманил разум, король все еще ясно видел и понимал, о чем говорит его верный пес-архидемон. Из Цитадели уже пришло сообщение: серафимы во главе с Эрагоном приказывали Самаэлю и его демонам сложить оружие и принять милость Небес даже после тех зверств, на которые они пошли. Но Сатана только рассмеялся, бросив послание ангелов в огонь. Он не собирался сдаваться теперь, когда обрел такую силу. Все те годы, что он трепел от Всевышнего Отца данную ему долю, гневом скопились в его сердце, и теперь Самаэль был готов сровнять Небеса с землей, лишь бы получить желаемую власть и уважение. Он уже представлял то, как восходит на пьедестал, на котором сейчас восседали белокрылые ничтожества, мечтал о том, как подле его ног сидит прекрасная Эйшет — красивейшая из демониц, доставшаяся ему одному. Она всегда следовала за ним, точно верная сука, обожающая своего хозяина. И пусть она родила ему сына, пусть и потакала его желаниям и возвела его так высоко, другого сравнения для своей королевы и матери наследника Сатана не находил. Эйшет была слишком одержима им, чтобы уважать ее. Думая о грядущей власти и мощи, король не заметил, как отворились двери в его мрачный кабинет. Лишь когда по каменному полу послышался стук каблуков и шелест нижних юбок, Самаэль поднял глаза. Перед ним стояла разъяренная Эйшет. Она была красива в своем черном, как ночь платье. Корсет плотно стягивал ее тело, отчего слегка раздавшаяся после тяжелой беременности талия теперь выглядела осиной, совершенно идеальной. Волосы королевы темным блестящим ореолом струились вокруг ее головы, спадая на плечи. На мгновение Самаэль, не любящий женщин, все же позволил себе полюбоваться красотой супруги. Он отпил вино, глядя на Эйшет поверх граней кубка и прежде, чем Саферий успел закончить свой доклад, выставил руку, прерывая его. Только команда короля остановила архидемона, на пришедшую королеву он даже не посмотрел. Эйшет, ни сколько не обиженная его невежеством, только сдержанно посмотрела на пса Самаэля и вежливо обратилась к нему: — Пожалуйста, оставь нас, Саферий. Сразу исполнить приказ королевы демон не решился. Вместо этого он вопросительно глянул на своего короля, и когда тот кивнул, архидемон собрал с пола карты, фигуры и свитки и покинул кабинет Сатаны. Как только Саферий вышел, король усмехнулся каким-то своим мыслям и вышел из-за стола, на который он опирался прежде. Теперь он встал перед ним, стоя совсем близко к своей супруге. Эйшет не особо отличалась от мужа ростом, но все же ей пришлось вскинуть голову, чтобы взглянуть в его багровые глаза и найти в них хоть каплю сожаления, вины или сострадания, которые она надеялась увидеть в Самаэле все эти долгие века. — Разве у тебя нет своих дел? — сухо спросил демон. Он вновь отпил вино и поняв, что гранатовый напиток закончился, отставил кубок в сторону. — Я уложила Люцифера спать, — ответила Эйшет. Женщина не стала упоминать того, как сильно их сын испугался грохота пушек и того, как он плакал понимая, что ангелы гибнут, не в силах себя защитить. Она долго успокаивала своего принца, напевая ему колыбельные, лишь бы он забыл те кошмары, которые видел своими глазами. Эйшет молчала обо всем этом, потому что знала, что Самаэль не приемлет ее жалости к сыну, не приемлет его слабости и страха. Лучше Сатане не знать того, как Люцифер спрятал свою голову на груди и матери и долго обнимал ее, чтобы прийти в чувство. — И пришла отвлекать меня от дел? — Сатана недовольно вздернул бровь и скривился так, будто пахнуло гнильцой. — Я пришла поговорить, — раздраженно ответила Эйшет. Ей совершенно не нравилось каким становился ее возлюбленный супруг в минуты гнева, и сейчас он раздражал ее так сильно, что она с трудом сдерживалась, лишь бы не вспыхнуть от злости. — Ну, говори. — Помнишь, что я говорила тебе в ту ночь, когда наделила тебя твоей неуязвимостью? — спросила Эйшет, серьезно глядя на мужчину. Сатана склонил голову на бок и издевательски усмехнулся: — Не припоминаю. Напомни, дорогая. Эйшет не стала реагировать на его манипуляцию и молча сжала руки в кулаки, сдерживая свой гнев. В отличие от мужа она была крайне собранна и с легкостью могла усмирить свой пыл, если то было необходимо. Эйшет выпрямилась и заговорила четко, громко, не давая Сатане ни единого шанса прервать ее: — Прежде, чем ты испил кровь из кубка и стал неуязвимым я сказала тебе, что сила, что я дарую тебе существует только лишь для того, чтобы с ее помощью ты защищал нас от недругов и исполнял свой долг как короля Преисподней. Но ты поступился этим принципом и пошел на поводу у своей гордыни, обернув величайшую силу против добра, сыграв с ее помощью другую ставку, — Эйшет едва не сорвалась на хрип, но замолчала, сглотнула влагу, скопившуюся во рту, и ожесточенно и разочарованно посмотрела на мужа. — Ты не посчитался с моими чувствами, с тем, что почувствует твой сын. Все, чего ты хотел — это безграничная власть и смерть твоих собратьев, не так ли? — Ангелы мне никто! — перебил ее Сатана, сорвавшись, будто только эти слова Эйшет смогли пробудить в нем гнев. — И даже не думай говорить мне о том, что мы похожи, что все мы — дети Шепфа. Я наслушался этого бреда достаточно. Может, мы созданы одним Отцом, может в нас течет одна кровь, но все они — честолюбивые трусы, не заслужившие тех мест и лавров, что занимают и носят. Они — позор нашего мира! — Сатана выплюнул эти слова с обидой, с яростью и гневом, а затем мгновенно отвернулся от жены и отмерив два больших шага в миг оказался возле кувшина с вином. Он плеснул себе напитка в кубок и нетерпеливо испил из него. — Хочешь назвать себя украшением этого мира? Может, его надеждой? — Эйшет едко усмехнулась. — Что ты сделал, чтобы Шепфа тобой гордился, восхищался? Лишь залил Небеса, созданные им, кровью. — Я делаю это прямо сейчас! — гневно ответил Сатана. — Я доказываю Ему свою значимость и, дорогая Эйшет, не сомневайся, придет день и я буду на вершине! И даже ты… — мужчина усмехнулся. Он хотел было сказать что-то, но не стал. Вместо этого он медленно подошел к жене, очертил ее фигуру, красивую грудь, пышные волосы и фарфоровое лицо взглядом, а следом огладил линию подбородка грубыми мозолистыми пальцами. — Даже несмотря на то, что твои уста источают яд, я прощу тебя. И когда я сделаю то, что задумал, ты будешь сидеть подле моих ног и вскармливать наших детей грудью, пока я буду править этим миром так, как должно. Говоря эти слова, одной рукой Сатана задел чрево Эйшет, отчего по ее коже побежали мурашки. Мысль о том, чтобы понести от Самаэля еще одного ребенка одновременно будоражила и приводила в ужас. Если бы не те зверства, что он учинил, она не задумываясь сочла бы его слова за приглашение. Они бы зачали ребенка прямо здесь, на каменном полу кабинета, как прежде зачали Люцифера в коридорах дворца Цитадели. Подумать только, дитя двух демонов было зачато в столице, коей правили ангелы. Прежде Эйшет долго смеялась над этим, но теперь, видя ужасы и безнаказанное зло, которое творил Самаэль, она радовалась тому, что ее маленький Люцифер не был таким. Он был непорочен и чист душой, он не был похож на своего отца. С годами Эйшет все чаще стала молиться о том, что Люцифер был похож на нее, и чем чаще она об этом думала, тем меньше стала хотеть Самаэля. И сейчас мысль о новом младенце потрясла ее, в горле что-то неприятно зашевелилось, а губы крепко сжались в отвращении. Демоница нетерпеливо скинула со своего тела руки мужа и посмотрела на него серьезнее и тверже, чем обычно себе позволяла: — Ты должен закончить то, что начал, пока этот мир не утонул в крови и трупах. Ты совершаешь ошибку. Будь уверен: она приведет тебя к краху, но не вознесет на вершину, — серьезно сказала королева. — Никто из твоих герцогов не поддержал тебя в этой войне, даже Ваал и Нега, несмотря на то, что они носятся за тобой, как верные псы. Сатана вскипел, недовольный тем, что женщина посмела ему указывать, что делать. Обязанностью Эйшет было сделать его сильным, приносить ему удольствие в те редкие моменты, когда он нуждался в женской ласке, а также молчать. Но единственное, в чем она была хороша — в колдовстве и раздвигании ног. Ни на что больше эта никчемная королева не годилась и даже поддержать своего короля не могла так, как должно. Все это неимоверно злило Самаэля, сводило с ума. Отойдя от супруги на несколько шагов, он повернулся к ней спиной и безразлично бросил: — И ты тоже носишься за мной, как течная сука, Эйшет. Эти слова стали для нее последней каплей. Страшнее войны и крови могла быть только обиженная женщина. Только она обладала силой и мотивацией, способной низвергнуть все, что любимо в самую глубь Преисподней. И прежде Эйшет слышала пренебрежение, грязные слова, коими не гнушался ее супруг, говоря о ней. Но любовь к этому сильному и прекрасному демону слепила глаза. И сейчас, глядя на Самаэля, Эйшет никак не могла взять в толк, почему была так влюблена в демона, который не стоил ни одной ее слезинки, ни одного сорванного с уст всхлипа. Прежде она не позволяла себе быть резкой и опускаться до угроз, но любому терпению приходит конец, особенно, если это чаша терпения уязвленной женщины. Не страшась Сатаны, Эйшет сделала шаг к нему и, глядя ему в спину, заговорила громко и так решительно, как никогда прежде: — Вся та невероятная сила, что есть в тебе, все богатства и знания, твой титул — все дала тебе я! Без меня ты не получил бы тех таинств и знаний, что есть у тебя сейчас, Самаэль, — услышав эти слова Сатана в гневе обернулся, но Эйшет продолжала, не взирая на безумство, медленно охватывавшее каждую черточку его лица: — Прежде Он сказал всем нам: забудем, для чего пришли в этот мир — сгинем, как никчемные предатели. Пришел день, и ты забыл, Самаэль, — гневно сказала Эйшет. — Я не палач и не судья, но я знаю, что придет день, когда ты поплатишься за свою жестокость. Будь уверен, Самаэль, этот день настанет и лишь потому что Я того желаю! Сатана не успел сказать и слова, не смог излить свой гнев. Эйшет успела бросить уничижающие слова, прежде чем раствориться в воздухе: — Oteres pares.* Когда-нибудь величие, коим ты сейчас обладаешь, рассыплется и обернётся в пепел. Тогда я станцую на нем, и, может, твоя не упокоенная душа поймёт, насколько ты ошибался. Позади женщины тут же образовалась темная воронка, которая стремительно поглотила в себя демоницу, не успел Сатана и пальцем шевельнуть. И когда темный дым перед ним рассеялся, будто его и вовсе не было, король Преисподней разразился криком: — САФЕРИЙ! Собственное воспоминание пробудило Сатану ото сна. Король Преисподней сидел на своем троне, уперев руки в подлокотники, а взгляд его был прикован к полу затуманенный и будто неживой. Дворец стих, будто все живые души, обитавшие в нем, разом покинули это место. Казалось, что все облачились в траур, но без ведома и дозволения Сатаны. Прошло больше суток после того, как собственными руками король Ада вырвал сердце из груди своего наследника. И, признаться, владыка ничего не чувствовал. Ни угрызений совести, ни вины. Был лишь страх — всепоглощающий и до того сильный, что сводил судорогой сердце и заставлял кровь в жилах холодеть от грядущего, от унизительной неизвестности своей участи. Треклятая Эйшет, Ребекка Уокер и бестолковая Наэма. Как же он клял и ненавидел их всех. Все беды в мире были от женщин, от их высокомерия, спесивости и непомерных желаний. Сидя теперь как узник в собственном дворце Сатана боялся сделать и шагу. Он так и не смог распознать и найти энергию королевы, не смог заполучить орудия смерти, когда они были у него под носом все это время. А теперь просто сидел и смиренно ждал своей смерти, точно проклятый. Внезапно в дверях тронного зала появился Саферий. Будто услышав зов хозяина, который был произнесен лишь во сне, архидемон явился и встал посреди зала, ожидая указаний. «Шавка» — презренно подумал Сатана, но озвучивать своих слов не стал. Саферий был единственным демонов из высших чинов, который все еще подчинялся своему королю, а потому терять такого преданного солдата он не мог. Когда Саферий прочистил горло, чтобы напомнить задумчивому королю о своем присутствии, Сатана поднял на него усталые красные глаза, а губы его растянулись в кровожадной улыбке, почти безумной, каким грозился стать и сам король. Внезапно в нем с новой силой проснулась дрожь и нестерпимая обида на женщин. Главная — та, что устроила весь этот хаос и принесла ему одни несчастья, та, что создала треклятый ритуал и породила сына-предателя, стараниями Сатаны давно гнила в саду Адама и Евы. Та вторая, что отравляла его существование и вознеслась со дна на самую высь и смела дергать его за ниточки, точно марионетку он не мог убить, но хотел до безумия, до головной боли и боли в зубах. Сатана взял с себя клятву уничтожить Ребекку Уокер, заставить ее страдать и агонии страшных мук. И только ту третью ничтожную девку, что сговорилась с его сыном и посмела выступить против хозяина Преисподней, он все еще мог наказать. Сатана блаженно усмехнулся: Наэма сидела в темнице, и только он решал ее судьбу, как король Ада. Он мог бы проявить милосердие и казнить ее сразу, но всю свою жизнь Сатана выбирал быть жестоким и никогда не гнушался пытками ради собственного удовольствия. Глянув на Саферия, который до сих пор ожидал указаний, Сатана, увлеченный собственной идеей, отдал приказ: — Собери в этом зале всех моих герцогов, которых сможешь привести. Пусть придут все демоны, гоблины и челядь, которая только есть. И приведи сюда Наэму. — Вести палача? Ваше Величество велит казнить предательницу? — спросил Саферий, поклонившись. — Нет, — ответил Сатана. — Мы лишь развлечемся. Саферий, снова исполнив глубокий поклон, удалился из тронного зала, и уже через двадцать минут в помещении один за другим стали собираться демоны. Никто из них не догадывался о причине, по которой король велел собрать их всех вместе, но после последних событий и смерти Люцифера все были готовы к самым неожиданным новостям. Однако, решительно никто из присутствующих не ожидал того, что поводом для сбора станет прихоть Сатаны и его желание вновь продемонстрировать свою жестокость. Когда все призванные Саферием подданые собрались, король велел привести предательницу. В зале были все герцоги кроме Асмодея. По какой-то причине он задерживался, или, что более вероятно, просто игнорировал волю своего короля. Мамон и Ламия пришли одними из первых. Даже тот ужас, что развернулся волей Сатаны перед их глазами, не смог оставить герцогов в стороне от внезапного важного, по словам Саферия, собрания. Супружеская чета заняла свои места, к ним присоединились Нега с мужем Ваалом и прочие демоны рангом ниже. Даже мелкие гоблины, выполнявшие самую грязную работу присутствовали в тронном зале, чем были несказанно удивлены и впечатлены. Когда все призванные Саферием гости собрались, Сатана, не поднимаясь со своего трона, обратился к подданным: — Всем вам известно, как наказывают грешников на каждом из кругов Ада. Особенно тебе, Ваал, — король усмехнулся собственному замечанию, но его секундное веселье никто не подхватил. Все ожидали продолжения его слов. — Вам также известно, как казнят предателей и бунтовщиков. В моей темнице уже сидят двое, задержанные на месте преступления. Третьего же, и самого главного бунтовщика я убил собственноручно, даже не посчитавшись с тем, что он мой сын. Пафос, источаемый Сатаной был противен Ламие, стоящей неподалёку. Она с гневом схватила руку Мамона, на которую опиралась и нервно сжала губы, лишь бы не вмешаться и не ляпнуть лишнего. Сатана все ещё был ее королем, и он все ещё мог привести свою угрозу в исполнение и навредить Мими. Рисковать дочерью Ламия бы не стала, но и слушать грязное бахвальство Сатаны была не в силах. Мамон и тот с трудом сдержался, когда речь зашла о смерти Люцифера. И пусть принц был нахалом и грубияном, он все же был куда невиннее и честнее Самаэля. Слышать то, как король мешал с грязью имя собственного сына было крайне тяжело для Мамона, как для отца и верного сторонника Люция. Между тем Самаэль продолжал свою тираду: — Я бы казнил заговорщиков сразу, но, боюсь, окажу им слишком много чести подобным решением, — усмехнулся король. — А потому я хочу, чтобы в назидание всем вам они испытали столько боли, сколько ни один бессмертный не смог бы вынести. Саферий! Выведи сюда эту предательницу! Саферий, подобно услужливой собаке, тотчас же отдал приказ своим подчинённым и в центр зала на всеобщее обозрение вывели Наэму, руки и крылья которой были скованы ядовитими путами. Демоница была измучена, слаба и подавлена. В тех местах, где из-под верёвок виднелась кожа, можно было разглядеть ожоги и пузыристые волдыри от яда; на теле и красивом лице не было живого места без синяков — смотрители темниц нисколько не жалели заключенных, вволю отыгрываясь на них. Особенно жестоко они обходились с теми, кто прежде занимал высокий чин, как будто вымещали на бедных демонах и демоницах свои обиды за собственные нереализованные амбиции. Голова Наэмы была опущена: сил совершенно не осталось даже на то, чтобы держать ровно спину. Взлохмаченные волосы, теперь напоминавшие солому, а не жидкое золото, прикрывали большую часть лица. Платье было грязным, изорванным во многих местах, а на плече зияла незажившая рана от ядовитой стрелы. Словом, выглядела Наэма ужасно, точно падшая девка их самых низов Цитадели. Даже смотреть на неё в таком состоянии Ламие было неуютно и совестливо, будто она была причиной ее бед. Но Сатана, кажется, только забавлялся болью и слабость женщины, стоящей перед ним на коленях. Он вдруг отчётливо вспомнил, как яростно вырвал сердце из груди Эйшет и как безразлично оставил ее тело гнить в саду Адама и Евы. И в тот роковой час Самаэль не чувствовал ничего, кроме тотального облегчения и спокойствия, будто он смог хорошенько выспаться или же выпил целый графин глифта. И сейчас, наблюдая за никчемными попытками Наэмы сбросить с себя руки гоблинов, Сатана предвкушал удовольствие, которое доставит ему истязание бедной женщины. — Довольно речей, — сказал он и поудобнее уселся на своём троне. Точно капризный подросток он стал ковырять его бархатные подлокотники и высокомерно, с извращением предвкушал начало жесткой сцены. — Давай, Саферий! Руководи парадом, — махнул рукой король. Архидемон поклонился и взял в руки тяжелую кожаную плеть. Высоко занеся руку над головой, Саферий резко и беспощадно опустил ее, со всей силы ударив Наэму в спину. Послышался тяжелый стон демоницы, но издала она его ни столько от боли, сколько от неожиданности. Не медля, архидемон снова занес плеть и снова нанес удар, от чего на этот раз тонкая кожа, с просвечивающими под ней голубыми венками, лопнула, а спину окрасили первые капли крови. Наэма не издала ни звука. Она крепко, до искр в глазах стиснула зубы и приказала себе молчать, лишь бы не доставлять удовольствие ублюдку, восседающему на престоле. Ни Сатане, ни Саферию не понравились ее выдержка и молчание. Тогда архидемон, изо всех сил желающий угодить своему королю, бесперерывно стал наносить удары один за другим, не щадя Наэму и ничуть не скрывая своей злобы и ненависти к ней. Ламия, наблюдая за этим зрелищем, крепко вцепилась в руку Мамона и опустила глаза, не в силах смотреть на кровавые издевательства. Ее супруг, разделяя эмоции демоницы, также опустил глаза, чтобы хоть как-то скрыться от этого позора. Одежда Наэмы превратилась в жалкое тряпье, волосы у основания шеи окрасились собственной кровью, а вытянутые руки, на которые девушка опиралась, дрожали, с трудом выдерживая пытку. Но демоница продолжала терпеть. Она не раскрыла рта, ни разу не разомкнула крепко стиснутые зубы, от чего по ее подбородку текла слюна, которую она не могла сглотнуть из-за напряжения во всем теле. Кожа на ее спине уже совсем полопалась, изорвалась в клочья. Теперь вместо красивого фарфорового загара на теле зияли окровавленные куски мяса. Слезы застилали глаза Наэмы, она мычала, лишь бы сдержать свой крик, но так и не доставила Сатане удовольствия слышать ее страдания. Где-то сбоку раздался голос Неги: — Я больше не могу на это смотреть, Ваал, — пропищала она не своим голосом, но не опустила глаз, будто хотела тем самым выказать Наэме свое уважение и поддержку. Супруг-демон поддержал свою благоверную. Скривившись от жалости и неудовольствия, Ваал нахмурился и низким шепотом, чтобы его никто не услышал ответил: — Даже на семи кругах Ада я не мог бы себе представить такого позора и такой грязи. Это произвол, — покачал головой демон. Но даже несмотря на все жалостливые комментарии герцогов, Наэма, хрупкая, но такая сильная, не сдалась и не позволила себе проявить слабость. Спина ее горела от каждого удара плетью, кожаные концы ее окрасились кровью, отчего красные капли слетали с нее при каждом взмахе орудия. Пол был покрыт множеством маленьких багровых жемчужин, они были даже на лице Саферия, который, не уставая, бил и бил бедную Наэму. Недовольный король не стал более терпеть ее молчания. Самаэль резко поднялся с места и за три широких шага спустился с трона и резко выхватил из рук Саферия плеть. Вновь занеся ее над головой он ударил с такой силой, что послышался свист воздуха, который она рассекла. Наэма замычала от боли громче прежнего, но все еще не издала крика или мольбы о пощаде. Руки ее дрожали сильно, пока наконец не выдержали и девушка не упала на локти. Сатана ударил еще сильнее по окровавленной изорванной плоти. — Давай, Наэма! Ты должна кричать, умолять меня о пощаде! — заорал мужчина, выпучив глаза. Он походил на сумасшедшего, умалишенного короля. В ответ на его требование послышался слабый хриплый смех Наэмы, которая с трудом говорила, рот ее истекал слюнями: — Я знаю, чего ты хочешь… Ты так жаждал получить удовольствие от избиения женщины… но испытываешь лишь злобу от того, что не можешь заставить меня кричать от боли, — Наэма с трудом сглотнула, устало и болезненно взглянув на Сатану, глядя на него снизу вверх. И пусть сейчас она стояла перед ним на коленях, но чувствовала себя куда сильнее, чем сам король Преисподней. Даже когда Наэма изнывала от боли, она не могла заставить себя молчать. Ее рот продолжал изливать яд, а алые очи бесстрашно взирать в его глаза. — Чертов ублюдок… ты… к-хм… ты убил собственного сына, а теперь, не испытывая ни малейшего угрызения позволяешь себе мучать слабых! — Можешь говорить все, что пожелаешь, Наэма, — Сатана усмехнулся. — Но мне нет дела до слов грязной шлюхи, — сказав это, король презренно плюнул ей в лицо. Влага из его рта смешалась с грязью и ее собственными слюнями, но демоница лишь захихикала, как сумасшедшая. — На что ты обижен, а? — снова спросила она, а Сатана, не желая отвечать на вопрос, ударил ее плетью и продолжил бить, не разбирая, куда именно наносит удары. Все вокруг молчали, не в праве вмешаться, но каждый из присутствующих, в ком еще жила хотя капля совести и сострадания, жалостливо взирали на Наэму и молчали. Но даже с этой всеобщей тишиной демоница чувствовала немую поддержку от тех, кто не желал принимать ее и иметь с ней дело, когда она была Непризнанной. — Заткнись, жалкая дрянь! Ты всего лишь жалкая подстилка Асмодея, да и он тебя бросил! — рыча сказал Сатана. — Я не желаю тебя слышать, бесстыдная шлюха! Воздух снова рассек удар плети, а прямо за ним послышался стук плоских каблуков по каменному полу. Самаэль прервался, и все, кто стояли вокруг, обернулись на звук шагов. Даже Наэма, обессиленно державшаяся на дрожащих локтях, нашла в себе силы обернуться на звук. К своему удивлению и вместе с тем огромному счастью, она увидела перед собой никого иного, как Асмодея. До этого она молча искала его глаза в толпе, страдая от боли, но теперь видела своего красивого и мужественного демона стоящего перед ней на расстоянии вытянутой руки. Но она не могла дотянуться до него, изнемогая от боли и с трудом держась на грани сознания. Но Асмодей будто бы не видел того, как сильно она хотела к нему, наоборот, он смотрел поверх нее, в глаза самого Сатаны. — Если не желаешь слушать мою шлюху, послушай меня, Ваше Величество, — раздался его сухой голос. — Асмодей? — Сатана вздернул бровь. — Ты опоздал. — Отнюдь нет, — возразил герцог. — Я не опоздал. Я намеренно не пришел, чтобы не смотреть на этот позор. — Позор? — король рассмеялся. — Неужто ты ни разу не наказывал эту мерзавку? Может, она имела неосторожность провиниться перед тобой? — Она не раз ошибалась, порой так сильно, что ты и представить себе не можешь, — безразлично бросил Асмодей. От его слов Наэма стыдливо опустила голову, почувствовав, как они ударили по ней больнее плети в руках Сатаны. — Но я никогда бы позволил себе стать ублюдком и изорвать ее шелковую кожу. — Так что, считаешь меня выродком? — Сатана покрепче сжал в руках плеть, будто готовился нанести удар. — Не буду скрывать своих чувств к тебе, — Асмодей пожал плечами. — Я привык быть искренним. Если хочешь услышать это от меня, я скажу: ты законченный ублюдок, Сатана. И всегда им был. Самаэль взревел. Глаза его вспыхнули алым пламенем, на руках выступили когти, которыми он тут же впился себе в грудь, готовясь сменить человеческий вид на истинную свою ипостась. Но Асмодей опередил его, сказав: — Даже не думай, Ваше Величество. Сделаешь шаг и нападешь на меня — получишь отпор свыше, — предостерег герцог, имея ввиду ангелов в лице Ребекки и Кроули. Сатана, скрежетнув зубами, замер. — Да как ты смеешь пятнать мою честь перед моими подданными?! — вскипел он. — Честь? — переспросил Асмодей. — Ты утратил ее, когда поднял руку на женщину. Медленно и элегантно, глядя в глаза Сатане, он снял с себя пиджак и осторожно набросил его на изорванную спину Наэмы. От того как теплая шелковая ткань касалась раненной кожи, демоница пикнула, но осторожно подняла на Асмодея глаза и взглянула на него совсем ласково, как будто вновь имела честь принадлежать ему одному. Но демон не ответил на ее немое восхищение. Глаза его источали холод, движения были выверенными, в них не было ласки и нежности, только обыкновенное желание помочь и защитить, такое, которое обычно сильный проявляет в отношении слабого. Взяв Наэму под подмышками, Асмодей помог ей подняться и поставил девушку на ее трясущиеся ноги. Демоница вцепилась в его предплечья, боясь упасть. Игнорируя холодность своего герцога, она вновь позволила себе бросить на него благодарный взгляд. Асмодей же уставился на Сатану и, не спрашивая разрешения, просто поставил его в известность: — Я заключу ее в темницу, но больше ты ее не тронешь. Иначе отдашь руку на отсечение, Ваше Величество, — пренебрежительно сказал демон, будто самолично был хозяином Преисподни. И, игнорируя всеобщий шепот и гул, герцог взял истерзанную Наэму под руки и немедленно помог ей покинуть тронный зал.

***

После богато убранного и ярко освещенного тронного зала камера темницы казалась еще более мрачной и холодной, чем прежде. Наэма с трудом перебирала ногами, ступая босиком по грязной земле, ведущей в камеру. Задняя часть бедер, лодыжки и пятки были в крови, которая медленно стекала со спины красными дорожками. Крылья демоницы были опущены и волочились по земле — основание конечностей сильно изранено, левое крыло немного отошло от спины, что приносило девушке адскую боль. Черные перья были выпачканы в грязи, оперение местами ободрано и вырвано. Выглядела демоница чудовищно, она была готова свалиться на земь замертво от усталости, боли и кровоточащих ран. Только рука Асмодея, держащая Наэму за предплечье не давала ей упасть. Демон бережно держал демоницу, безмолвно направлял ее, чтобы она не споткнулась на скользкой грязи. Герцог молчал, Наэма беззвучно плакала, молясь всем святым, лишь бы Асмодей заговорил с ней, сказал хоть слово. Она так отчаянно надеялась услышать его голос, что даже вздрогнула, когда Асмодей тихо промолвил: — Осторожнее. Не зацепи крыло, — сухо сказал он, придержав девушку. Наэма удивленно обернулась к мужчине, посмотрела на него глазами загнанной в угол лани, и молчаливо кивнула. Она так хотела, чтобы герцог поговорил с ней, но теперь, когда он наконец обратился к ней, не могла издать и звука. Асмодей будто бы заметил то, как Наэма замешкалась и задрожала. Сильное чувство, которое он дарил ей прежде, не дало ему просто закрыть глаза на состояние девушки. Потому он осторожно шагнул в камеру и помог Наэме присесть на сырую землю. — Не облокачивайся, — снова сказал он и осторожно перебросил волосы демоницы на грудь, чтобы они не задевали окровавленную спину. Девушка благодарно ему кивнула и облегченно выдохнула, когда почувствовала прикосновение демона к спине. Собственной энергией он осторожно охлаждал ее горящую кожу, что позволило девушке хотя бы немного унять боль. — С-спасибо, — прошептала она, опустив глаза. Асмодей сжал губы, проследив за тем, как Наэма пристыженно рассматривала свои колени. Опустив взгляд чуть ниже, демон увидел зияющую дыру на ее плече. Он придирчиво оглядел ранение и вопросительно уставился на девушку. — Рана не заживает, — констатировал мужчина. — С-стрел-ла… стрела была отравлена, — жалобно ответила Наэма. Асмодей промолчал, не в силах сделать что-либо в данную минуту. Вместо ответа от поднялся с места, и, бросив на Наэму снисходительный взгляд, направился на выход. Только в эту минуту Наэма позволила себе поднять глаза на мужчину и, стыдясь, сказала ему в спину: — Мне жаль. Это заставило Асмодея остановиться. Он не обернулся, лишь молча вперил взгляд в каменную стену, по которой ползла вверх ядовитая дикая колючка. Герцог спрятал руки в карманы и молча приготовился слушать, будто был уверен в том, что Наэма хочет продолжить, хочет в чем-то ему признаться, может, попросить прощения. И демоница действительно, не сдерживаясь больше, преодолевая страх, стыд и чувство вины, заговорила: — Мне жаль, что я осознала свои чувства к тебе только под страхом смерти, — сказала она ровным тоном, но Асмодей слышал, как много усилий она прилагала к тому, чтобы ее голос не дрогнул. — Я кляну себя с тех пор, как ты велел мне оставить тебя, хотя понимаю, что сделала это гораздо раньше — еще тогда, когда предпочла утаить от тебя правду. О, Асмодей, как же я ненавижу себя и то, что до сих пор дышу! Жаль, что мне пришлось пройти через весь этот ужас, чтобы в конце суметь сказать тебе то, о чем раньше лгала. Конечно, Асмодей все понял, но какое-то неистовое желание, какая-то странная потребность внутри него рвала грудь болью, лишь бы услышать те самые слова, которые все никак не могли сорваться с уст Наэмы. Демон встал вполоборота и посмотрел на девушку через плечо. Она поймала его взгляд, и следом последовал вопрос: — Сказать о чём, Наэма? — Я люблю тебя, — не страшась и не тая искренне ответила демоница. Она выдала признание, не раздумывая ни единой секунды, за нее говорило ее сердце. Казалось, в абсолютной тишине можно было расслышать то, как дико оно стучало в груди. Асмодей же едва не задохнулся от того, что наконец услышал эти слова, сказанные с такой искренностью и чувствами, каких прежде он не мог добиться от Наэмы. В этот раз, вдовесок ко всем чувствам он испытал боль: впервые ложное признание демоница выдала, находясь в его дворце, в уюте и тепле, окруженная его лаской. Сейчас же, выдав настоящее признание, она сидела в грязи, окровавленная и побитая, как уличная собака, но только через эту боль она поняла, что все ее стремления и притязания были пустотой в сравнении с тем, что истинно дорого. Асмодею было больно, что она познала свои настоящие желания только теперь, что только страдания раскрыли ее глаза. — Прошу, скажи что-нибудь, — попросила девушка, не в силах выносить молчание, которое резало больнее ножа. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — честно ответил Асмодей. — Простить тебя я не могу — слишком глубока рана. — Тогда зачем спас меня? — спросила Наэма безжизненно. — Стоило оставить меня в руках Сатаны и позволить свершиться тому, чего я заслуживаю. — Ты не заслуживаешь смерти, — просто ответил Асмодей. — Тогда чего? Ни твоей любви я не достойна, ни смерти. Тогда где мое пристанище? — вторила демоница, глядя на мужчину резко, с вызовом. Герцог не нашел ответа. Он сжал губы, будто сам был виноват во всем, что случилось с девушкой. На этот раз он обернулся к ней лицом и посмотрел на Наэму сверху вниз. Та подняла на него мокрые глаза, глядя на мужчину как на божество. Асмодею действительно не хватало лишь нимба и божественного свечения за спиной, вместо них демона украшали величественные черные крылья, которые были напряжены и всегда готовы отразить любую атаку. Наэма продолжала молчать, ожидая каких-либо действий от своего возлюбленного. Вместо того, чтобы ответить на вопрос, Асмодей тихо, едва слышно прошептал: — Может, я не могу простить тебя, но и оставить гнить тебя здесь я не в силах, — сказал он решительно. — Может, все еще люблю тебя, — эти слова он сказал совсем тихо, даже не был уверен в том, что действительно произнес их. — Жди вестей, Наэма. Ты здесь не останешься, — заверил Асмодей и стремительно покинул камеру.

***

Перегрегель, прощупывая каменный пол тростью, мчался доложить хозяину о визите гостей. Выглядел бедняга-гоблин жалко: внешнюю уродливость усугубляло отсутствие глаз — вместо них на поросячьей коже было два безобразных рубца, два шрама, оставленные Малфасом. Но даже несмотря на то, что и без того убогий Перегрегель теперь был слепым и только и делал, что исполнял роль посыльного, он не утратил своей невинности и чистоты. Все с тем же рвением и с той же преданностью он мчался в кабинет Асмодея, чтобы услышать голос своего хозяина и понять, что он в порядке. Даже до жалких гоблинов, стоящих в самом низу иерархии стали доходить кровавые слухи и подробности о смерти Люцифера. И даже эти обделенные умом создания стали понимать, что земля в Аду дрожит и вот-вот может случиться нечто ужасное. И потому каждое возвращение Асмодея в замок было несказанным счастьем для незрячего Перегрегеля. Когда гоблин вошел в кабинет герцога, он отвесил ему глубокий поклон, опираясь о свою трость. Малфас при виде слуги приветственно каркнул и захлопал крыльями. От звука голоса ворона бедный Перегрегель вздрогнул, но смело остался стоять на месте, ожидая, пока Асмодей позволит ему говорить. Герцог же, услышав, как встрепенулся его ворон, бросил в сторону гоблина короткий взгляд и тут же опустил глаза в стол, как будто стыдился смотреть на несчастного, к чьим страданиям он был причастен. Демон даже удивился: убогое натерпевшееся создание, но до сих пор теплит в душе привязанность и трепет к своему господину. До чего он предан ему! В голове тут же мелькнула противная, снедающая точно паразит мысль: «Наэма, при всей своей красоте и любви, что ее окружала, не была так верна, как этот убогий. Наверное, все же красота внешняя меркнет перед душевным уродством.» — Говори, с чем пришел, Перегрегель? — низким тоном спросил Асмодей, лишь бы навязчивый голос в голове унял свои гадкие речи. — Ципарерон — бывший прислужник Его Высочества просит у вас аудиенции, — незамедлительно доложил гоблин. Асмодей удивился, но скоро подумал о том, что, скорее всего, несчастный лишь ищет защиту и кров. Гоблины работали за еду и возможность жить в безопасности, лишь изредка получая пару грязных монет за исполнение особых поручений. Не зная зачем, герцог отдал приказ и Перегрегель тут же умчался за дверь, дабы привести в кабинет Ципарерона. Пока слуга бегал, Асмодей встал из-за стола и подошел к Малфасу. Он вынул из золотой чаши кусочек мяса с кровью и скормил птице. Белый ворон с удовольствием проглотил лакомство и радостно закаркал, благодаря своего хозяина. Асмодей тяжело вздохнул, думая о чем-то своем и с нежностью погладил оперение на спине птицы. Малфас, будто прочитав мысли хозяина, недовольно дернулся и ударил себя крыльями по груди. То был безмолвный ответ на безмолвный вопрос, но демон и ворон поняли друг друга, будто имели прочную связь, тянувшуюся, словно нить. — Ей нужна помощь, — сказал вдруг Асмодей, обращаясь к птице. В ответ Малфас недовольно прошелся по жердочке туда-сюда и повернулся к хозяину спиной. — Она сгинет там раньше, чем объявят о ее казни. Нельзя допустить ни того, ни другого исхода, — объяснил Асмодей. Голос его звучал так, будто он извиняется, оправдывается перед птицей. Малфас, находясь в животном обличии, не смог возразить. Он только взлетел и сел на карниз, выражая свое абсолютное несогласие и недовольство. Асмодей, будто поняв позицию ворона, покачал головой. — Мне тоже тяжело простить ее. Не знаю, смогу ли когда-нибудь. В двери снова постучали и не дожидаясь ответа на пороге появился Перегрегель, а за ним, сжимая в руках какой-то сверток, шел Ципарерон. Гоблин был куда уродливее, чем прислужник Асмодея, но даже несмотря на свой неприглядный вид, держал гордую осанку, будто говорил всем, кто видит его о том, что он прислужник самого принца Преисподней. Асмодей, увидев горделивый вид Ципарерона, усмехнулся той напыщенности, которую он примерил к своему убогому виду, но не стал потешаться над ним. Он встал перед своим столом и выгнул бровь, как бы спрашивая, с какими намерениями пришел Ципарерон. — Говори, что у тебя, — тут же начал демон. Ему не терпелось закончить этот день и начать новый, собравшись с мыслями. — Я буду говорить только наедине, — важно ответил гоблин. Асмодей не стал его ругать и усмирять. Только мысленно посмеялся над ним, но исполнил желание прислуги. Перегрегель тут же покинул зал, Малфас остался наблюдать за всем с карниза. — Ну? Теперь ты скажешь, зачем явился? — скучающе поторопил Асмодей. Ципарерон кивнул. — Его Высочество передал мне это письмо несколько месяцев назад и велел мне отдать его вам в случае его смерти, — сказал гоблин. Вытянув свою короткую руку, покрытую гнойными язвами и кровавыми пузырящимися ранами, слуга вручил Асмодею в руки сверток, запечатанный красным сургучом с печатью самого Люцифера — звездой, что он носил на указательном пальце левой руки. Асмодей без промедлений принял у Ципарерона письмо, но вскрывать его не торопился. Он внимательно оглядел его, будто хотел удостовериться в том, что печать подлинная. Со всей строгостью, на которую был способен, он вгляделся в некрасивые маленькие глазки Ципарерона и подошел ближе, угрожающе нависнув над гоблином. Тот, несмотря на показную гордость и важность, что напустил на себя, испуганно отстранился и сделал шаг назад. Его плеча коснулась широкая ладонь Асмодея, но теперь это была ладонь монстра — когтистая, с красновато-черной кожей и вздутыми венами. Герцог запугивал нарочно, чтобы предостеречь, рассказать о последствиях. — Знаешь, что я сделаю с тобой, если письмо окажется ложным? — спросил он низким утробным голосом. — Письмо передал мне Люцифер, клянусь всем порочным! — испуганно заверещал гоблин. — Ты не смеешь упоминать его имени. Говори «Его Величество», — рыкнул Асмодей. Ему было совершенно неинтересно, как Люцифера называли его подданные, но он был просто обязан припугнуть несчастного Ципарерона, он лишь остерегался ловушки. — Его Величество дал мне письмо и велел передать вам. Он сказал, что вы сможете доставить послание в Цитадель, чтобы его не перехватили приспешники серафима Ребекки или Его Величества. — Если я узнаю о том, что обманул его доверие и стал псом Сатаны, я выну из тебя все содержимое и повешу на твоих же кишках, — рыком припугнул Асмодей, позволяя голосу своей истиной ипостаси выйти наружу. Малфас, слушая хозяина, каркнул с карниза, будто присоединялся к угрозам. Ципарерон лишь испуганно кивнул и вновь заверил герцога в подлинности письма. — А теперь скажи, кто должен стать получателем письма? — спросил Асмодей. В один миг к нему вернулся его прекрасный облик. Он отошел от Ципарерона, давая тому пространство. Гоблин, переведя дух, незамедлительно ответил: — Непризнанная Вики Уокер. — Спешу тебе сообщить, Ципарерон, теперь Вики Уокер ангел. Наверняка Люцифер знал о том, какой выбор она сделает, если велел доставить письмо в Цитадель. Ведь после выбора стороны Ребекка быстро прибрала к рукам свою несчастную дочь. Тогда Асмодей кивнул своим мыслям и заявил: — Я исполню волю твоего господина, но учти: каждый твой шаг отныне под моим контролем. Если я узнаю о том, что ты неверен Люциферу — заживо сгоришь во Флегетоне. Ципарерон снова кивнул, как болванчик и живо удалился из кабинета Асмодея, лишь бы не навлечь на себя больший гнев герцога. Демон же, получив инструкции, вздохнул и устало потер лицо рукой. Только теперь он заметил, что по его лбу бисером стекал пот. — Не знаю, что ты задумал Люцифер. Надеюсь, ты не сведешь девчонку в могилу, как то случилось с тобой.

***

Усталая и бледная после шестичасовой лихорадки Вики спала на влажных простынях в своих покоях в башне дворца Цитадели. Ее кожа поблескивала от пота, волосы у корней были мокрыми, а по лбу продолжали стекать капельки пота. На сухих губах остался синеватый след от снадобья из ягод черники, сухоцветов, тысячелистника и плодов яблок из Райского сада. Все это девушку силой заставил выпить архангел Йор, присланный Ребеккой, чтобы помочь дочери справиться с очередным приступом. И пусть служанки омывали тело и лицо Вики, на ее верхней губе все еще виднелись остатки иссохшей крови, которая капала из носа. Обессиленная девушка была совсем плоха: она с трудом передвигалась, ей приходилось находить опору в стенах или предметах мебели, иначе бы она попросту упала. Точно сила Эйшет, сидящая в ней, гасла в незнакомом ангельском теле. Тысячу раз с того дня Вики прокляла свой выбор, но уже третью ночь мучилась в агонии и страшных приступах боли. И все, что сделала Ребекка, чтобы умерить страдания дочери, велела архангелу Йору навещать ее ежедневно, пичкать настоями и примочками, чтобы она не ушла в Небытие раньше отведенного ей времени. Не перечесть сколько Вики кричала и умоляла мать выпустить ее, избавить от ноши, которой по неволе бывшая Непризнанная стала владеть. Но Ребекка будто не слышала дочку: удобство для нее состояло в том, что сила королевы была под боком, а передай она ее снова на землю — пришлось бы искать или веками ждать новую обладательницу. Такие сложности серафиму были не к чему, а страдания Вики она залечивала микстурами и зельями, которые готовил Йор. С того дня, как Вики открылась правда о ее силе, Ребекка дочь не навещала. С трудом поглощая воздух, Вики едва слышно дышала и часто хмурилась. Воображение, будто издеваясь, прокручивало перед ее глазами ту ужасную сцену смерти Люцифера, свидетельницей которой она невольно стала. Неожиданно в окно башни раздался нетерпеливый стук. Он повторился снова и снова, несколько раз, пока ангел не разлепила веки и не подняла глаза на окно, в которое так настойчиво бился незваный гость. С трудом оторвав спину от постели, Вики крепко схватилась за тумбочку, прилегавшую к кровати, от нее сделала шаг к стене, и, еле перебирая ногами, прошла к окну. Она отворила его тут же, как только увидела снаружи бьющуюся грудью белую птицу. Ворон показался Вики знакомым: она тут же вспомнила слова Наэмы о том, что лишь несколько таких воронов существует в природе и один из них принадлежал Асмодею. Бывшая Непризнанная тут же узнала взгляд красных глаз и поняла, что с этой птицей она уже познакомилась, когда встретила ее в библиотеке Асмодея, прибыв туда с Наэмой. Эти дни показались Вики такими далекими, будто они были целую вечность назад, с тех пор много воды утекло. Ворон, казалось, был недоволен медлительностью Уокер. Он снова ударил клювом в окно, на что ангел торопливо его раскрыла. В лицо тут же ударил морозный воздух, заставив девушку поежиться, а по коже побежать мурашки. Но ворон, не обращая внимания на неудобства девушки, бесцеремонно сел на каменный подоконник и уронил на него сверток с красной печатью. — Малфас… — слабо прохрипела Вики. — Это ты, мальчик, — утвердительно сказала она. Ворон в ответ похлопал крыльями, вспорхнул и живо улетел прочь, будто его тут и вовсе не было. Вуаль из снежинок покрыла волосы Вики, потому она поспешила закрыть окно и внимательно оглядела печать, оставленную на письме. Пятиконечная звезда с сердцем по центру напомнила бывшей Непризнанной кольцо, которое носил Люцифер. Едва ли не задохнувшись от неожиданности и нетерпения сломала сургучовую печать и развернула свиток. Первое, что бросилось в глаза Вики то, как неаккуратно было написано письмо. Тут и там виднелись чернильные кляксы, которые смотрелись очень неуместно на фоне красивого каллиграфичного почерка. Сгорая от нетерпения, девушка принялась жадно читать строки, написанные для нее. «Непризнанная, Если ты читаешь это, значит я уже мертв. Жизнь штука дерьмовая, не все идет так, как мы хотим. Планы рушатся, мечты и стремления летят в Тартары, даже если ты не совершал ошибку, ведь иногда это происходит не по нашей вине. Я не буду говорить тебе о смерти, ты знаешь о ней не понаслышке. Я лишь надеюсь на твое участие, ты знаешь все о том, что происходит с нами. Пророчество избрало тебя, но до сих пор я не нахожу ответа, почему именно ты. Возможно, я смогу разобраться в этом теперь, когда мертв, как бы глупо это ни звучало. Прошу тебя уничтожить это письмо, после того, как получишь инструкции. Заклинатель Фидеро сказал мне, что единственное, что связывает меня с этим миром — непорочная часть меня. И после того, как мы открылись друг другу на заснеженной горе, я долго думал о том, что ты сказала мне. Если непорочная часть меня — это мое сердце, в котором живет любовь к Эйшет, я хочу верить, что ритуал, который я задумал, сработает. Я схоронил часть своего сердца у берегов реки Стикс. Оно покоится в малахитовой шкатулке под плакучей ивой, и путь к тому месту есть лишь у невинной и непорочной души, только она может вернуть меня к жизни. Я разглядел эту невинность в тебе, а потому прошу тебя помочь мне. Знаю, что отравлял тебе жизнь и с моей стороны чертовски эгоистично просить тебя о помощи, но я абсолютно искренне хочу принести тебе извинения. Черт, я жалок, но чем ближе ритуал, тем сильнее я чувствую приближение смерти. Я боюсь облажаться, боюсь не сделать для Ада и для себя того, что задумывал. Прошу, помоги мне, Непризнанная. Ципарерон поможет тебе, он приведет тебя к берегу реки Стикс. Надеюсь, ты не откажешь мне.

Люцифер.»

Руки Вики опустились сами собой. Не в силах стоять на ногах, она осела на пол и зажала себе рот рукой, чтобы не запищать, не разреветься в голос. За дверью послышалась возня, за ней раздались шаги. Боясь быть застигнутой врасплох, девушка поползла на коленях к камину и бросила в него письмо Люцифера. Огонь вспыхнул, бумага стала стремительно чернеть, а шаги за дверью стали громче. Испугавшись, Вики схватила с пола кочергу и нетерпеливо разворошила ею бумагу, пока та окончательно не истлела. И когда последняя крупица пепла поднялась и осела, дверь в покои Вики распахнулась, а на пороге появилась миловидная девушка. Ангел, увидя дочь серафима на холодном полу в неглиже, тут же подбежала к ней и схватила под локти, стараясь поднять. — Почему же ты сидишь на полу? Снова лихорадит? — заверещала она, как курица наседка над своим яйцом. — Позвать Йора? — Нет! — живо ответила Вики. Кислый вкус от зелий, которыми он пичкал ее, все еще противно сидел на языке. — Дай мне воды, — мягче попросила девушка. Ангел тут же исполнила просьбу и подала Вики стакан с холодной жидкостью. — Я слышала стук, — вдруг сказала она. — Наверное, голуби шумят. — Да, голуби, — кивнула Вики и с головой накрылась одеялом. Когда ангел ушла и дверь покоев закрылась с другой стороны, Непризнанная едва слышно заскулила не то от радости, не то от предвкушения еще одного шанса для нее и для Люцифера.