(не) Повод.

Уходить в пьяный угар каждые выходные было традицией. Компанией минимум в пять человек (к слову, сегодня пьяниц было именно столько) не слишком молодые, но и не слишком старые лица, начиная с пятницы, шумели по всем дворам ночного Воронежа. На позапрошлых выходных они же, но компанией чуть больше, дружно помахались между собой в стенах одного из алко-баров, и перебив: несколько кальянов, приносимых на заказ, пару стаканов и бутылок, а так же кривых носов, не менее дружно были оформлены в участок. Сутки-другие в обезьяннике, общий штраф за погром, а так же +1 бар, в который этим личностям вход был закрыт. На прошлых выходных все происходило менее кошерно, уже где-то около железнодорожного района, в какой-то забытой и полуразвалившейся беседке с облезлым от ржавчины столом, и непонятными булыгами и пеньками, вместо лавочек. Беседка была где-то совсем недалеко от железнодорожных путей, а от того место пьянок, часто называли «за путя». Жилой район со своими домами и вправду заканчивались по ту сторону рельс, а за беседкой начиналась посадка, или может даже лес. Хер знает, как далеко уходили эти безлиственные, переплетающиеся стволы с кустарниками. На подобных уличных застольях практически никогда не обходилось без драк. Самым буйным бывал Ефим — безбожно пьющий, и практически ни дня не просыхающий зек, с тремя «куполами» на спине. Не очень то хотелось знать, за какие проступки он побывал «по ту сторону» колючки, но внутренний голос подсказывал, что за какое нибудь убийство. Именно он в ту злосчастную ночь начал подкапывать под Павлика — соляного наркомана лет двадцати, который второй раз лез к Лене. Кажется Ефим не так давно положил на нее глаз, и не желал отдавать даму собутыльнику. Та самая Ленка, не очень то приятная, по-шлюхьи разукрашенная баба, — всегда пахла дешманской паленой водкой, смеялась с драк, а еще в прошлом году откатала условное за то, что облила кислотой лицо любовницы мужа. То есть бывшего мужа, если быть точнее. Не блистала она ни умом ни характером, была весьма доступной, и от того вечна окруженная противоположным полом. Ее подруга — Алина, некогда простая шалава, а с недавних пор элитная проститутка, — никогда не понимала, почему все мужики лезут на одну Ленку (Алина и вправду была куда красивее и стройнее, правда выше троечки с плюсом все равно не тянула). Хотя, нет, иногда все же понимала. После не первой бутылки «Беленькой», становилось как то все равно — кто красивее, кто сидел, кого ебали. Главным было то, кого ебать еще только будут, и кто на это добросовестно соглашался. Когда руки Павлика стали все чаще мелькать под столом, а Ленка, сидящая рядом с ним, весело взвизгивала и хохотала — всем все сразу стало понятно. Парень то и дело в промежутках между «шотами» что то шептал ей на ухо (явно неприличное), отчего женщина заливалась пьяным смехом еще больше. Ефим, сидящий напротив, закипал от этих двоих, и после очередных Павлушиных лазаний под дамскую юбку (буквально), не стерпел и выкинул его за шиворот из-за стола, заставляя спотыкаться о железный порожек беседки и валиться с ватных от водки ног. Лена все так же идиотки смеялась, а Алина, не первый год знакомая с Ефимом, начала сразу кричать какую-то банальщину по типу «не трогай», «не лезь» и прочие мольбы, которые в потасовках никакой роли никогда не играли. Паша правда пытался встать, но был слишком пьян, а от того неважен, чего не скажешь о втором мужчине. Зеку водка добавляла не только импульсивности, но, видимо, еще и энергии. Оно было и понятно по тому, как быстро Ефимыч метнулся до пацана, и как он еще быстрее его ударил. Не медля ни секунды оба сцепились, начали таскать друг друга по земле, бить в лицо, и даже успевали ругаться (во дают ведь!). Ленка смеялась как дурная, и прикрикивала что-то вроде: «под поезд его, Фимочка! Чего сразу под поезд не додумался!"(И вправду, пыль мужики гоняли уже у самых путей, а недалеко, метрах в двести от них, мчался красный грузовой «Синара»). И Фимочка додумался. Фимочка за шиворот и куртку на спине с разгону скинул Павлика на рельсы. Только вот он сначала додумался, а потом подумал. Паша слишком больно приложился о железный путь затылком, и уже не успевал отпрыгнуть в сторону, как это сделал зек. Поезд даже не пытается тормозить, это было так же бессмысленно, как вызывать теперь скорую «за путя», что бы собрать то мясо, в которое превратилось тело двадцатилетнего наркомана. Зато теперь Павлику уже не больно, он даже не успел испугаться. Никто из присутствующих не успел, и даже Ленка все еще смеялась. Только вот смех ее перерос в истерический крик, приводящий остальных собутыльников в чувство и осознание ситуации. Никто не будет вызывать ментов, никто об этом даже не подумал. Все разбегаются в рассыпную, кто куда, лишь бы подальше и побыстрее. И только один Ефим остается на своем месте, весь в чужой крови и пыли, и смотрит в даль уходящему «Синаре». После того вечера вместе они больше не пьют, и вообще не видятся. Никто из них так же не приходит на похороны Павлуши, состоявшиеся на пятый день после его смерти. Хотя нет, вру, у одного из тогда присутствующих смелости (а может наглости) все же хватает. — Зато теперь ты точно, Павлик, завязал,— Тимур, оставаясь один у свежей могилы, похлопал по гробовой плите как по спине, вспоминая слова Паши Васина, коий клялся завязать с солями, как кончится август. На дворе было начало холодного сентября, а потому Тим решил долго не засиживаться, и как скурил вторую сигарету «Маршала», оставил третью зажженную в рюмке у могилы, и ушел с кладбища. Больше он там не появится. //// — Даже не знаю, есть ли смысл бросать. Да и не очень то верю, что меня как в прошлый раз не торкнет. Не смогу я, наверное, Тимыч, нихрена не могу. — подперев рыжую голову кулаком, вздыхал Павлик. — Сможешь. У тебя повод как-никак имеется. Жаль, правда, что без меня в столицу валишь, но ты то точно сможешь. — посмеиваясь, поддакивал Тимур, сам до конца неуверенный в своих словах. Ну не говорить же ему, мол: «Да ты три года на солях, и еще минимум столько же просидишь.» или «Да хер тебя знает, но мы с пацанами уже по мелочи на тебя поставили, ну, в плане, что не смогешь ты, Пашка. Смотри не смоги!». — А ты бы смог? — как то не очень вдумчиво поднимается он, хватаясь за рюмку. — А у меня повода нету. — только и смеется в ответ брюнет, стукаясь с Васиным и смахивая стопку. //////// Повода все так же не было, как и Паши, собственно. В следующую пятницу тоже никто не пил, а если пили, то пораздельно, и желательно где-то дома. Все казалось, стоит выйти на улиц, как сразу поймают под руку, и если не менты, так Павлушины родственники. Только к вечеру перед выходными Тимур решает выбраться на улицу, и то по просьбе теть Иры — соседки, сдающей ему квартиру третий год. Внуков у женщины не было, а, с ее же слов «вероятно уже и не будет». Были дети, старший сын — Олежа, и дочь, о которой Ирина Анатольевна редко когда упоминала. Зато про сына было Тиму известно больше чем нужно, и, конечно, знал он, как сынок обращается со своей старой матерью. Лет ему было под тридцать, в целом не так уж и велика их с Кёленом разница, но козлиной Олежа был еще той. К Ирине являлся раз в год, и два на пасху. То из остатков совести, от сердца отрывая, подарить на день рожденье тертью мультиварку или чайник, то со слезами и просьбами занять денег (конечно же, что бы потом в какой-то там раз их не отдать). Теть Ира была женщиной слишком мягкосердечной, хоть и умной, но по дурной любви к сыночку все время как ребенок радовалась его приезду, и не жалея отдавала последние деньги, даже те, что были ею коплены на «черный день». Что ж, черный день случался раз в год, когда на пороге появлялся Олежа. Тимура, конечно, никак не касалась эта несправедливость, и сам он ловил себя на мысли, что не отказался бы от такой щедрой родительницы, выписывающей круглую сумму по первой просьбе. В последний год Ирина Анатольевна имела проблемы со здоровьем, в особенности с ногами. Выходила она теперь на улицу реже обычного, и то — если только куда доехать на машине, или посидеть на лавочке у подъезда (при том что если с палочкой. до четвертого этажа еще подняться надо было, ей богу!). От того Тимур испытывал неподдельную жалость, а внутри него просыпалось саднящее чувство ответственности. Потому то ходил он теперь раз в три дня по магазинам за продуктами, а раз в месяц и вовсе ездил с ласково называемой теть Ирой в гипер на другом конце района. Тимуру очень нравились эти редкие поездки на не дешевой машине в качестве пассажира, имея в собеседниках на целых двадцать минут езды и час-два гуляний по магазинам ничуть не скучную из-за возраста Ирину Анатольевну. Не раз вызывался он помогать ей и в качестве мастера: клеил в коридоре обои, ложил плитку в ванной, менял выключатели и краны. Было, правда, сложно, обои Ирина все же подклеивала на отходящих углах и стыках, плитку не раз приходилось Тимуру переклеивать самостоятельно, а краны подкручивать (к тому же холодную и теплую воду по трубам брюнет перепутал и вовсе, заделав все как обычно криво). Намучалась женщина с ним в конец, но от того и считала за родного, за второго сына. И вот, этот второй, умело, благодаря длинным ногам, перешагивал неглубокие лужи на асфальте, перебирая в голове все дурные мысли, и вспоминая наказы соседки. Что же ей нужно было все-таки купить, так это: сметана пятнадцати-процентовая, кефир — один процент, полкило батончиков-конфет, и масло. — Сливочное или жидкое? — держа в руках два разных вида масла, спрашивал сам себя Тимур. Купить сразу два было слишком кошерно, зато обеспечивало ему отсутствие сулившего повторного похода в «Магнит». На удивление денег было поболя больше нужного, от того Тимур сложил в корзинку сразу два масла, ничуть не стесняясь, и пошел по другим стеллажам. — Вот дурачье-то! — вздыхала Ирина, высматривая в «магнитовском» пакете два масла, — Тимоша, три раза повторяла, три! Купи машинное масло на стойке у кассы, — цитировала она свои слова, сказанные Тимуру за пару минут перед выходом в магазин, — Ма-шин-но-е! Беги, пока не закрылись, мне очень надо, — в догонку прикрикнула соседка, выталкивая парня с квартиры, и хлопая дверью. Под щелчок замка Кёлен со смешком стал перепрыгивать ступеньки по пути вниз, никак не укладывая в голове все эти масла. По дороге обратно до «Магнита» он все еще иногда дурно посмеивался, размышляя сначала над этой не оставляющей его ситуации с маслом, а затем с чего-то еще менее важного. Вприпрыжку шагая до дома, каждый раз подхватывая соскальзывающую бутылку машинного (!), на минуточку, масла, Тимур слишком резко останавливается за поворотом перед огромной лужей, все-таки роняя покупку в грязь. Сначала пальцами, а потом уже и листочками с ближайшего куста, брюнет поспешно вытирал пластик от засыхающих кусков некогда мокрой земли. Решая остаться покурить все за тем же углом, Тимур расходует слишком много неудачно зажженных спичек, но в конце концов затягивается дымом все того же «Маршала». —.Пятым? Ну этот бля, ну. Который ну этот, Тима-нарик. Да нет, не тот! Который еще длинный такой, дрыщ, волосы черные? Этот, да, за него можно пока не ссать. Что? Знаю, я про нее, конечно знаю. Фимку из-за этой шмали в понедельник судить будут, дело после ее же показаний сняли блять! И не говори. Пизда ей, как он выйдет, если смотаться за эти года не успеет, — Ленка, судя по рассказам и голосу, дальше стала заливаться каким то нездоровым, но привычным для нее, хохотом, общаясь, судя по всему, по телефону. Говорила она вероятно про Алину. Кёлен в целом то и не удивлен, что первой прибежала в ментовку она. По каким причинам — оно и ясно (а если не ясно, то оглашаться они все равно не будут). Затушив сигарету о бетонную стену пятиэтажки, Тимур снова поправил сраное масло, неизвестной ему фирмы и предназначения (т.к. машинами никогда не интересовался, а потому ездил на автобусах, со знакомыми или теть Ирой), и обойдя огромную лужу, пощеголял до квартиры. ///////////////////// — Ты то слыхал хоть, что за херь недавно на ж/д случилась! Хотя, чего тебе не знать, я Васина на нашем подъезде не раз видела, а он кроме тебя ни к кому приходить не мог, так ведь? — ставя на укрытый белой скатертью стол две кружки с чаем, строго смотрела Ирина Анатольевна на Тимура. Уж она то знала не по слухам, где с кем и почему шастает сосед-наркоман, и уж слишком было этим всем в последнее время обеспокоена, что бы не лезть. — Теть Ир, обижаете! Я то самый первый все знаю, тем более, что на похорона то его ходил. И вот скотина ведь, нас пооставлял в гниющем Воронеже, и сам в Москву не поехал! Ни себе ни людям, теть Ир, вот такой этот Васин. — весело макая печеньем «к кофе» в черный чай, пояснил брюнет. — Больно уж ты радостный от этих новостей, Тимоша. Не дай боже я узнаю, что ты там был, и ты мне у подъезда три недели ночевать будешь без ключа. — качая головой, грозилась женщина. — Да че б я там был с ними! — как то оскорбленно прикладывая руку к груди, заявил Кёлен, — Я давным-давно завязал с этим всем! Это так, к слову. — уже с каким то смешком, попивая чай, завыл Тимоша старую песню. Боже мой, сколько раз Ирина слышала эти сказки! И будь она чуть старее и оттого по-слепее, то может и поверила бы, но сейчас. Анатольевна не дура, все сама наблюдала, как с каждым месяцем ее «второй» все больше и больше становился похожим на кошмарного кощея с обложки сборника советских сказок: как он не мог секунды просидеть без всех этих тиков и подергиваний, как пальцы трусились даже от веса чашки, видела то, какими красными, с нездоровым блеском все чаще бывали бегающие каштановые глаза. Тимурьян Кёлен — сосед с тридцать шестой, рассыпался не только как личность, но теперь и гнил изнутри прямо на ее глазах. А все это должно быть настолько не ее делом, что стоило женщине только немного взглянуть по ту сторону Тимуровской жизни, как он истерично начинал утверждать, что все это в прошлом, что он просто свернул не на ту дорожку в «свое время», и что сейчас идет по той самой (!), из желтого кирпича. Только вот на самом деле все вокруг, как и он сам, понимали, что в жизни у него остались одни лишь белые дорожки. И никаких желтых. Это не страна ОЗ, Тимур так и не нашел повода, а опущенная в кружку половина печенья все же утонула в чае с лимоном.