Терпи

      Терпеть Арс, конечно, умеет. Ты давно уже в курсе. Там, где ты на Шокерах неизменно на крики срываешься — у него только губы поджимаются, и голос вздрагивает, мимолетно так, невзначай как бы. Когда невмоготу — руки сжимаются на подвернувшейся столешнице какой-нибудь до хруста, ты уверен, костяшек. И из-за этой арсеньевой выдержки, болевого порога выше, чем у тебя, наверное, вдвое — ты и замечаешь, насколько сильно все по пизде идет, когда он вдруг валится на колени посреди мышеловок.       Валится — это никогда не про Попова. Арс не валится, Арс на пол опускается с грацией лебедя, садящегося на воду. Обычно. Но в этот раз он именно валится, рушится на сцене, не группируясь и не пытаясь даже постараться не натыкаться на мышеловки. Голову запрокидывает, распахивая рот, будто сейчас ты вот-вот услышишь наконец этот вопль, который так жадно поймается сотней людей в зале. Но крика не следует, даже вымученно-наигранного стона — ничего. Арсений терпит, но ты видишь, что все вовсе не как всегда.       На осознание уходит несколько бесконечно долгих секунд. Ты смотришь на него как-то совсем уж по-идиотски, пытаясь все-таки решить для себя — один ли это из арсовых перформансов, когда у него внутри вдруг рубильник под грифом «инстинкт самосохранения» срывает, или все-таки это незапланированная акция. Арсений упирается в пол лопатками, сгибается, подтягивая ногу правую к груди, и совершенно игнорирует едва ли не скачущие вокруг мышеловки. Доходит до тебя все-таки далеко не первым. Ликование в зале сменяется обеспокоенным не в шутку визгом — и вот только тогда ты с места подрываешься.       Ты материшься громко в оперативно отключенный микрофон, когда пальцами собственными натыкаешься на неразряженные еще мышеловки, пока Арса с пола сгребаешь. Вокруг уже откуда-то возникают люди. Гул в зале никак не унимается. Общее ощущение суеты только нарастает по мере того, как ты с подхваченным под колени Поповым удаляешься от главного источника шума. Про обеспокоенных состоянием Арсения зрительниц ты бы стал думать сейчас в последнюю очередь — у самого кровь по ушам долбит и сердце колотится от происходящего.       Любой артист боится проебаться во время шоу, прямо на сцене. А Арс — это даже не любой. Переполошены все, но ему, ты не уверен даже, от чего хуево сейчас больше — от боли в подвернутой ноге или от осознания, что он по факту шоу сорвал. Да, это уже конец самый, да, и с эфиром придумают что-нибудь, нарежут же, только вот ты знаешь, что арсовы тараканы наверняка за работу принялись, и тормознуть уже не выйдет.       Но ты все равно несешь всякую успокаивающую чушь, все, что в голову придет, пока тащишь его на диван в ближайшей гримерке. И взгляды на него редкие бросаешь, цепляешься ими за закушенную губу и раздражаешься почему-то от того, что даже сейчас он, сука, терпит. А когда наконец усаживаешь его — он рот распахивает и вдыхает так резко, и ты видишь оставленные глубокие отметины аккурат посередине припухшей нижней губы, тут же угрожающе наливающиеся красным. Очки эти дурацкие ты только сейчас с него стягиваешь, бездумно швыряя их куда подальше, но в глаза он не дает заглянуть — отворачивается, жмурится, а ты ловишь себя на мысли, что ты его таким впервые видишь за столько времени.       Нет, дерьмо случается, конечно. Всякие синяки, ушибы — у тебя, вон, как-то раздражение несколько дней от шокеров не сходило. По мелочи, но так, чтобы со сцены на руках уносили — никогда. И так, чтобы Арс палец свой согнутый закусывал и скулил так тихо-тихо, едва уловимо, пока одна из ассистенток к лодыжке его обернутый полотенцем лед прикладывает — тоже. И спроси тебя — что вообще дальше было, как шоу закончилось или через сколько остальные парни подоспели? — ты не ответишь. Потому что тебя самого трясет пиздец. Потому что по мозгам хорошенько шарахнуло, и забурлило все так, что хрен уймешь.       Хотя, по тебе особенно и не скажешь, что бурлит где-то что-то. Ты не бегаешь вокруг Арса, полотенцем не обмахиваешь, воды не предлагаешь — сидишь просто рядом и не говоришь уже ничего даже. Просто елозишь почему-то заторможенным взглядом по тому, как мышцы на предплечье его под кожей от напряжения перекатываются. А вокруг голоса не стихают никак. До тебя только обрывки доносятся про компенсацию и про освобождение от этих мышеловок блядских. И ты правда пытаешься в руки себя взять, заебавшись уже откровенно тонуть во всей этой суете. На сцене же ко всему готовым надо быть. А ты, кажись, проверку не прошел.       Мозг вспоминает о своих функциях, наверное, только после того, как до тебя доносится что-то про врача. Ты вроде бы даже выныриваешь обратно в реальность, в которой с ногой у Арса объективно пиздец, и показать его кому-нибудь, кто не стоматолог, было бы вполне себе уместно. Везти его вызываешься не ты, потому как твою готовность тащить его да хоть бы на себе, за неимением другого транспортного средства, вряд ли бы кто-нибудь оценил. Ты только позвонить потом просишь, сказать, что все не так плохо, как ты успел себе надумать. Ну, хотя бы, что без ампутации обойтись можно.       И Арс звонит. Вечером уже, из дома, ты это по голосу его гулкому и уставшему понимаешь. Говорит, что ничего серьезного, в общем-то, разрыв связок, а ты думаешь, если это — ничего серьезного, то серьезно — это, вообще, как? Когда все-таки ампутация? А потом он тихо так добавляет — надеюсь, до следующего съемочного дня хотя бы вид смогу сделать, что все нормально. И ты вздыхаешь громко в трубку, совсем не наигранно, действительно раздражаясь от его слов.       «Дурак ты, Арс».       — Я, может, приеду? — спрашиваешь, вместо того, чтобы высказать ему все, что о нем думаешь сейчас. Он ни секунды не берет на размышления.       — Зачем?       — Чтобы ты не сидел там один и не загонялся, — а вот здесь повисает пауза. Тебе кажется, что ты наизусть знаешь все мысли, которые могут крутиться у него в голове сейчас. Особенно те, которые отчаянно протестуют против того, что арсеньевы загоны по очевидным причинам давно перестали быть достоянием одного лишь Арсения.       — С чего ты решил, что я тут загоняюсь? И что я один?       Ты пошутить хочешь, что-нибудь про то, что наверняка у Арсения куча планов на вечер, столько же возможностей открывается, когда теряется способность сохранять вертикальное положение. Но вместо этого вы молчите несколько секунд, просто слушая тихое шуршание в трубке, а потом ты спрашиваешь:       — Чего мне взять?       И Арс молчит еще немного, делает медленный вдох, а на выдохе произносит:       — Ликера.       Ты только усмехаешься тому, насколько же Арсений — Арсений, и сбрасываешь. А у дома у его стоишь чуть больше, чем через час, заставив таксиста дожидаться пока, ты не выберешь этот блядский ликер, как будто ты в нем разбираешься вообще, но такой, чтобы Арсу непременно понравилось. Ну или чтобы он как минимум не отказался его пить. Это уже будет победой. А когда он тебе дверь открывает, завернутый в свой пижонский халат — потому что в нем удобно, нихуя ты не понимаешь, Шаст — взгляд твой падает в первую очередь на ногу его, осторожно прислоненную к полу самыми кончиками пальцев. Лодыжка перетянута крепким фиксатором, но даже так слишком уж отчетливо виден отек, а кожа, там, где она не скрыта, конечно, под эластичной тканью, разливается кровоподтеками, приобретающими совсем нездоровый вид. Ожидаемо, здорового тут мало, несмотря на заверения Арса о том, что «ничего серьезного».       Арсений показательно кашляет, и ты понимаешь, что уткнулся ему в ноги, как последний придурок и залип так прямо на лестничной клетке. Он опирается одной рукой о ручку двери, но даже так стоять, наверное, не особенно удобно. Ты слегка передергиваешь плечами, сбрасывая с себя такие неуместные сейчас размышления об арсовых ногах, и шагаешь внутрь.       — А ты прям… Ну, ходишь? — с мыслительной деятельностью туговато пока, и Арс, собирающийся уже было развернуться и не ждать, пока ты скинешь кроссовки, очень уж красноречиво сообщает тебе об этом своим взглядом.       — А ты ждал, что я тебя на коленях встречать буду? — говорит он и смотрит так непроницаемо, что ты даже просящуюся на губы улыбку тормозишь как-то неосознанно. Но взгляд его теплеет уже через несколько секунд, зажигаясь такими знакомыми задорными огоньками. Загрузки твоего процессора одноядерного он все же не дожидается, разворачивается и, укладывая одну руку на стену, очень медленно и осторожно, какими-то совсем неестественными полупрыжками передвигаясь, исчезает в глубине квартиры.       Ты, хоть и разуваешься быстро, но зачем-то все равно ждешь, пока он пройдет хотя бы половину пути, чтобы не маячить за его спиной. Делаешь вид, что ищешь что-то по карманам и ловишь тихие скомканные выдохи, когда ему на ногу опираться все же приходится. Обгоняешь его только уже у самого дивана, который, видимо, служил последним его пристанищем, судя по нескольким тюбикам какой-то мази на столике и еще чему-то не совсем определенному, но явно аптечному. А пока ты из пакета своего выуживаешь бутылку того самого ликера, ради которого протупил перед витриной с десяток минут, не меньше, будто бы украдкой смотришь, как Арс осторожно присаживается рядом, поджимая губы и щуря один глаз — снова, по-видимому, беспокоя больную ногу. И опять вопросом задаешься — неужели, настолько терпимо? Ты как-то пару раз ногу подворачивал, было дело, и то, ничего такого и близко не было, но ты все равно кряхтел на каждом шагу еще пару дней как минимум, а этот…       Додумать, кто же все-таки «этот», тебе апельсины мешают, которые ты так уж просто захватил, просто потому что ну, а че, носят же все больным их зачем-то, да и к ликеру ты лучше ничего взять не придумал. А сейчас один из них благополучно свешивается с края стола прямо через пакет, утягивая за собой остальные, а ты все же не окончательно еще атрофировался, поэтому сразу реагируешь. И утаскиваешь их на кухню, получив предварительно молчаливое согласие от хозяина квартиры.       У Арса дома идеальный порядок, как и всегда. Ни одной чертовой лишней кружки не стоит нигде. Ты просто усмехаешься про себя этому факту в очередной раз и задумываешься невольно о том, что теперь ему, наверное, педантичность свою ублажать сложнее будет. На полке сначала выбираешь пару наиболее подходящих — по твоему субъективному мнению, конечно, хуй его знает, как правильно этот ликер пить — стопок, а только потом апельсинами занимаешься.       Пока тарелку с криво нарезанным фруктом обратно несешь — думаешь, что застолье у вас скудноватое выходит, не под стать голубым кровям, а когда Арса застаешь уже разглядывающим этикетку твоего ликера — ощущение это только усиливается. Ты сам себе усмехаешься — и как он только умудряется, этот Попов, одним своим существованием заставлять печься о том, на что по обыкновению класть.       — Ну как, Его Величество одобряет мой выбор? — с играющей на губах усмешкой спрашиваешь, обходя столик и усаживаясь на край дивана. На самый край — потому что Арс укладывается на него целиком и ноги вытягивает, а ты сейчас готов простить ему любое негостеприимство.       — Его Величеству сейчас так сильно похуй, — Арсений улыбку твою подхватывает и бутылку тебе в руку вкладывает, а ты щуришься довольно, что без мозгоебства, пусть даже и напускного, и разливаешь.       И как-то слишком уж, наверное, торжественно ты объявляешь — за твое здоровье! — потому что Арс недовольно морщится, но улыбается все равно тепло и искренне, а потом прикладывается к бокалу. Ты зачем-то следишь за тем, как он опрокидывает стопку над головой, и вообще почти не жмурится, и не закусывает, и только потом делаешь то же самое, только дольку апельсина все равно на язык кладешь, потому что сладость сладостью, а градусов все равно как в водке. А между первой и второй перерывчик хоть и не большой, но ты все равно его заебать успеваешь расспросами о том, что врач сказал, что вообще с этим делать нужно и когда оно пройдет. Заебал, видимо, плотно, так что Арс сам за бутылкой тянется и сам себе наливает, а ты, вспоминая, что приехал вообще-то отвлекать, а не наоборот, стараешься перевести тему в какое-нибудь менее напряжное русло.       Как выясняется, выбор именно ликера был не таким уж и плохим — за его сладостью почти незаметно, как ты накидываешься. И Арс, в принципе не отстает от тебя, скорее даже наоборот, играет на опережение, всегда первым инициируя очередное наполнение стопок. А в какой-то момент градуса в крови становится достаточно для того, чтобы слетели последние засовы, сдерживающие, чисто из приличия, тех самых тараканов, от которых ты спасать должен был, и Арсений сам заводит разговор о том, что, очевидно, сейчас его волнует больше всего.       — Всего несколько часов прошло, а это уже разлетелось по всему Инстаграму, — ты, как-то удачно извернувшийся так, чтобы облокотиться о спинку дивана и не задеть при этом арсовы ноги, бурчишь что-то вроде «неудивительно» и только сейчас замечаешь телефон у Арса в руках.       — Нахуя ты вообще туда полез? — ты брови к переносице сводишь, пока мозг отчаянно роется в архиве «поддерживаем проебавшихся друзей» и пытается выудить оттуда что-нибудь хотя бы мало-мальски подходящее. — Да забей ты, сейчас поговорят и успо…       Арс телефон к тебе поворачивает резко, и ты осекаешься, жмурясь сначала от ударившего в глаза света, а потом все-таки фокусируя взгляд. Еще несколько секунд уходит на сбор и анализ данных, а потом ты издаешь тихий смешок, плавно перерастающий в смех, пьяный и абсолютно идиотский.       — У тебя тут лицо… пфф, — процесс запущен и его не остановить уже, так что ты просто тычешь пальцем в экран, продолжая смеяться совершенно по-дебильному, причем неплохо справляясь в одиночку, потому что Арс смотрит на тебя с серьезным лицом, прижимая пальцы, сжатые в кулак, к губам. Только вот все равно сдается под твоим натиском довольно скоро, тоже начиная улыбаться. И руку ото рта отнимает, и ты видишь, как подрагивают его поджатые губы, очевидно силясь не присоединиться.       — Мне вообще-то здесь очень больно.       А ты, отсмеявшись, видимо, свое, перенимаешь эту его улыбку и говоришь, наконец, то, о чем так много раз успел подумать сегодня.       — Да я не знаю вообще, как ты терпел. Ни звука не проронил ведь, терминатор ты ебаный, — Арс только тихонько усмехается, убирая телефон, и легко парирует:       — Я орать как резаный перед людьми не собираюсь. Я же не ты, — ты смотришь на него и очень надеешься, что во взгляде «пошел ты нахуй» видно достаточно хорошо, только вот что-то все же подсказывает, что глаза у тебя сейчас вовсе не разговорчивые, а только пьяные до невозможности. Но Арс вот, видимо, наоборот считает, что недостаточно — поэтому к бутылке снова тянется, и вы пьете снова. И когда его стопка в очередной раз пустеет, он как-то резко встряхивает головой и шумно втягивает носом воздух. А потом говорит:       — Как же меня тогда еще и эти, блять, мышеловки раздражали, — и ты вспоминаешь, как в первые секунды только лишь охуевал с того, как он так вообще может по ним кататься — это же только потом понятно стало, что они тогда вообще не ведущую роль занимали. Ты за мыслями этими и ответить ничего не успеваешь, потому что Арсений после пары секунд молчания вскидывает голову, впиваясь тоже не особо ясным взглядом в лицо твое, и выдает: — Хочешь, покажу кое-что?       Сформулировать ответ у тебя, конечно, опять, не выходит вовремя, а он и не ждет, сразу же опуская руки на пояс своего халата. Загрузка происходит хоть и медленно, но пальцы у Арса путаются даже сильнее, так что ты успеваешь усмехнуться и отклеиться от спинки дивана, принимая более ровное положение.       — Не-не, Арс, не уверен, что прям вот этого я сейчас хочу, — тебя немножко в сторону ведет, и ты смеешься опять пьяно, но все же стараешься за движениями арсовыми следить. Интересно же, в конце концов, чего он показывать там удумал.       — Да завались ты, блять, — шипит Арсений, продолжая напряженные баталии с узлом на поясе еще пару секунд, а когда тот поддается, он его вовсе не развязывает, что было бы весьма логичным, а лишь ослабляет, чтобы позволить халату соскользнуть с одного плеча. А потом чуть разворачивается к тебе спиной, демонстрируя целую россыпь маленьких синяков на лопатке. Ты даже брови приподнимаешь — неплохо он так поелозил по этим мышеловкам.       — Хорошее у нас шоу. И конкурсы интересные, — ты бормочешь, чуть ближе придвигаясь. Вообще-то просто посмотреть получше, потому что глаза расфокус дают стабильно раз в несколько секунд, но пальцы как-то сами собой незаметно для тебя ложатся на чужую горячую кожу. А потом давят на одну из гематом и чувствуют, как Арс нервно дергается под прикосновением. — Больно?       — Терпимо, — глухо отзывается Арс, слегка поворачивая голову в твою сторону, а у тебя уже аллергия как будто начинается на слово это ебаное.       — Тебе все лишь бы терпеть, что за наклонности, Арс? — и голос у тебя вроде бы смеется, и шутка вроде бы из ряда сотен других таких же не выбивается, но тот факт, что пальцы твои на другой синяк ложатся и давят также — как-то в ущерб этой грани между шуткой и реальностью работает.       Арс не реагирует совсем никак. Не отшучивается в ответ и не вздрагивает даже больше, а у тебя откуда-то желание нарастает непонятное совсем, неформулируемое — но хочется вдруг отчего-то вытянуть из него хоть что-нибудь. Тебе сейчас вот прям сильно надо от него что-то вроде «эй, блять, я тоже человек, мне больно вообще-то, отъебись от меня со своими пальцами». Но Арсений молчит. А ты уже тянешься дальше, не ведешь по коже хотя бы, чтобы не совсем по-пидорски, отрываешь пальцы от его спины и заново кладешь на новое темное пятнышко, но в другое место уже. А Арс не моргает даже — он хоть и боком, но тебе видно, что он застывает совершенно, не отступаясь от своего амплуа мраморного изваяния.       — Не больно все еще? — спрашиваешь, продолжая в лицо его всматриваться, а он поворачивает голову совсем набок, смотрит через плечо в глаза спокойно так, только брови немного хмурит и отвечает:       — Терпимо все еще, Шаст.       Ты тоже в глаза смотришь, не отрываясь, а руку резко ниже опускаешь, мазнув прямо по коже, вдоль ложбинки позвоночника. Ткань халата натягивается, и ты снова пальцами упираешься куда-то. Уже не смотришь даже куда, мельком губы пересохшие облизываешь и спрашиваешь снова:       — А здесь?       — А там тоже есть? — либо он спрашивает совсем уж медленно как-то и взглядом своим гипнотическим осторожно-осторожно так скользит по тебе, либо у тебя восприятие окружающей действительности еще на уровень вниз скакнуло сейчас. Спасает только то, что осязание, в отличие от прочих органов чувств, работает отлично, и ощущения, мелкими разрядами расползающиеся от самых подушечек, прочно держат связь с реальностью. Мнимую, конечно, связь, потому что будь у тебя мозг сейчас способен адекватно эту реальность воспринимать — ты бы не совал руки другу под халат, пытаясь в его затуманенном взгляде выискать хуй пойми зачем какую-то там реакцию.       Если бы Арс сейчас тебе прямо с локтя в челюсть заехал — ему удобно, кстати, такое провернуть в этой позе — ты бы и этим удовлетворился. Ты, может, как раз этого и ждешь — конца игры в отомри. Но он не заезжает. Только губы свои искусанные размыкает немного и едва слышно отвечает:       — Не больно.       Ты глазами по лицу его бегаешь еще несколько секунд, а потом резко отодвигаешься. Моментальная мысль, нездоровая и глупая, но на обдумывание нет времени. Если что-то намеренно так сильно и надолго натянуть, оно ожидаемо порвется. Вот у тебя и рвется. Ты успеваешь только проследить за тем, как Арс заторможено разворачивается, накидывая халат обратно на плечо, а в голове очень ясное осознание — ты знаешь, где больно. Раскрытая ладонь ложится на ту самую лодыжку, под пальцами моментально ощущается жар, может, даже горячее, чем там, под халатом. Сжимается несильно, но так, что неестественная мягкость отека, вместо костлявого сустава, сразу становится ощутимой, а реакции ты своей дожидаешься почти мгновенно.       — Шастун, сука!.. — Арсений вскидывается, нагибаясь ближе к тебе и к очагу своей боли, и произносит на каком-то судорожном вдохе, а ты будто в замедленном действии видишь, как его лицо все ближе и ближе к тебе с каждым моментом времени, и глаза соскальзывают на его приоткрытый рот, а дальше все само собой случается. Дальше ты его ловишь — руками за плечи и губами к губам. Мозг тут не задействуется совершенно, слишком уж мало времени на обдумывание, поэтому раньше, чем кто-либо из вас двоих начнет протестовать, ты сминаешь его губы, чувствуя под языком каждую его ранку, и вздрагиваешь, когда слышишь вдруг, как Арс стонет глухо. Добился, блять, своего.       И стон этот — выстраданный, долгожданный — ты слизываешь буквально с губ его. Здесь уже не по-пидорски как-то не получается. Секунды тянутся одна за одной, медленно до невозможности, а ты зачем-то больше арсовых откликов поймать пытаешься, пока ждешь, когда же уже тебе по уху прилетит, и натягиваешься, как струнка. Он не стонет больше, вздрагивает только ощутимо пару раз, но не вырывается — ты пальцы на плечах его стискиваешь, а он даже дернуть руками не пытается. Но ты ждешь все равно, каждое это мучительно долгое мгновение, пока язык настойчиво бередит не успевшие еще успокоиться укусы, а по голове даже не бьет набатом, казалось бы, такая уместная сейчас мысль — че ты, блять, творишь?       Ждешь, пока Арс все-таки оттолкнет, и глаза приоткрываешь даже в какой-то момент, решившись-таки проверить обстановку. Только веки у него прикрыты и ресницы дрожат слегка, но лицо спокойное совсем, по крайней мере, брови он не хмурит, а потом губами пару раз навстречу тебе двигает, слабо перехватывая инициативу, и ты вообще забываешь, как нейронные связи выстраивать. Плохой идеей было пить с тем, кто из мыслей весь день не выходил, как говорится, что у трезвого на уме — то у пьяного вызывает какие-то абсурдные неконтролируемые порывы, вообще не входящие в программу на этот вечер. И Арс еще этот, сука такая, не может втащить по-человечески, друг еще называется.       Ты тоже хорош, конечно, но с тобой понятно все — ты уже после четвертой рюмки отомкнул от рядов людей, способных давать своим действиям адекватную оценку. А Арс-то что? А Арс губы твои кусает, наверняка в отместку, и ты будто бы ловишь этот призрачный хвост ускользающего чувства реальности, хватаешься, как за последнюю соломинку, и отстраняешься от него, смотря напугано как-то и глубоко втягивая воздух в легкие. Он глаза открывает медленно и смотрит в упор сразу, нечитаемо как-то совсем уж, пока ты ищешь, куда деться, только бы не оставаться инвитро под взглядом этим его.       — Ну и что это было? — спрашивает тихо совсем, и ты глаза опускаешь, как ребенок нашкодивший, ей-богу. Хотя, ты даже не нашкодивший. Ты конкретно проебавшийся.       — Ты сам начал, — и раз уж включать ребенка, то энкодер на максимум выкручивая. Арс бровь одну приподнимает и смотрит насмешливо — не злится разве? — а ты только мельком взгляд на него бросаешь, упираясь им потом в пустую стопку на столе.       — Сам начал? Лапать себя сам начал? Я просто показать хотел, откуда мне было знать, что ты вдруг в себе новые оттенки откроешь? — Арс будто бы и отчитывает, но по голосу и не скажешь прям. Но тебе все равно стыдно становится до невозможности — за ребячество свое и за замашки нездоровые, хуй знает откуда взявшиеся. — Ты че хотел-то от меня вообще? Чтобы я признал, что мне больно?       А ты и сам не знаешь, чего — осознавать, что ты настолько отбитый как-то не хочется, а получше оправдания не подворачивается. И хочется очень, до жгучего румянца на щеках хочется, отмотать назад, к тому моменту, когда ты еще вполне осознавал, что и как делаешь. Отвечать ему ты, конечно, не собираешься, но он сам придвигается к тебе поближе и голову так наклоняет, в глаза тебе заглянуть пытаясь.       — Так вот мне пиздец как больно, — ты глаза на него невольно поднимаешь и ждешь какого-нибудь уничижительного «доволен?», но вместо этого он руку вскидывает и как-то проворно слишком, для тоже вполне себе нетрезвого, на затылок ее тебе укладывает, пальцами волосы в кулак сгребая, и голову твою к себе подтягивает. — А «сам начал», Шаст, это — когда вот так.       И целует тебя еще раз, не миндальничая нисколько, сразу же челюсти твои бескомпромиссно раздвигая и в рот пробираясь языком, без этой твоей возни ребяческой и елозения по губам, глубоко и вязко. Ты застываешь, и теперь, наверное, твой ход в этой идиотской игре. Может ли этот вечер обернуться еще более ебанутым? Может ли вообще хоть что-нибудь быть еще более ебанутым, чем Арс, язык твой у себя во рту кусающий? У тебя такое ощущение, будто вы оба сейчас на огромной скорости несетесь с отвесной скалы, разбежавшись причем до этого, за руки взявшись и с радостным воплем с края сиганув. И никто из вас не знает, что же вас ждет у ее подножия.       У подножия, ты уверен, ждет завтрашний утренний звон в ушах, тяжелая голова и мучительный стыд. А все из-за того, что ты, херов юный исследователь, решил проверить, где же у Арса все-таки терпение кончается. Но пока вы летите — и ты не можешь отрицать тот факт, что тебе нравится. Что осознание всей ситуации сейчас неплохо так кровь разгоняет, может, даже лучше, чем алкоголь. И чувство стыда, пусть и теплящееся где-то на задворках, не идет с этим ни в какое сравнение, просто не способно перекрыть этот совершенно неадекватный кайф от того, как тесно губы арсовы к твоим прижимаются и как мокро становится, будто бы до этого во рту все пересохло.       Ты совсем по-детски как-то цепляешься пальцами за отворот его халата, выхватывая только редкие вдохи носом, потому что на большее отвлекаться не хочется совсем. Думать о том, что при первом подвернувшемся случае ты с таким рвением готов вылизывать язык друга — пусть он и сам его тебе в рот сует — не хочется совсем. Хочется только чувствовать это тепло и, может, разве что вести начать самому — обратно на спину Арса повалить, и сверху над ним нависнуть, и целовать не менее яростно, чем он тебя. И ты уже даже подаешься вперед, заставляя его слегка прогнуться, но в ту же секунду сам себя одергиваешь. Че еще за повалить, совсем ебанулся, Шаст?       Эти слабые отголоски здравого смысла с неимоверным усилием все-таки оттаскивают тебя от него, заставляя в грудь ему руками упереться и выпрямиться. И Арс на этот раз, перед тем как глаза открыть, языком по губам своим мажет, по-блядски совершенно, собирая розоватую, от начавших снова кое-где кровоточить укусов, слюну. И молчит. Сначала просто сидит молча, а потом к бутылке тянется чуть подрагивающими пальцами и наливает себе очередную порцию ликера. У него в голове будто бы и не мечется такой же рой вопросов, как у тебя — так уж он непринужденно поднимает стопку со стола и к губам подносит. А ты вроде даже и успокаиваешься слегка. Ну напились, ну пососались — с кем не бывает? Все натуралы так делают. А кто говорит, что не делает — пиздит.       — Спасибо за мастер-класс, конечно, но ты бы поосторожней что ли как-то. У меня ж нет выдержки твоей, я и чего похуже захотеть могу, — ты усмехаешься и глазами в его сторону стреляешь, тоже к бутылке руку протягивая. В шутку все свести для вас обоих было бы самым безболезненным вариантом. Шутки разные бывают, уж кому как не вам знать это лучше других. Арс тоже поглядывает на тебя, занося уже руку со стопкой ко рту, но не смеется будто бы совершенно, а потом глаза прикрывает и пьет залпом.       — Ну так, захочешь — бери, — тихо, но вполне уверенно говорит он, откидываясь снова на спину и ногу одну в колене сгибая, а потом на пол свешивая. А ты так и замираешь с бутылкой в руках, не понимая, то ли он стебется так жестко над тобой, то ли… Да не, тут без вариантов даже.       — Что? — ты уточняешь все же, чтобы удостовериться, что просто в голову дало слишком сильно и тебе, и Арсу, и приколы ваши на новый уровень вышли, а ты пока туда не забрался еще. Сейчас вот он засмеется, чтобы у тебя от сердца отлегло, и вы прикончите, наконец, эту бутылку, поговорите еще о какой-нибудь ерунде, разойдетесь и спать ляжете, чтобы поскорее уже испытать всю эту гамму ощущений, когда наступит утро, а вместе с ним и осознание всего дерьма. Но Арс не смеется, а ты смотришь на него опять ошарашенно, в который раз уже.       — Перехотел? — и смотрит он так прямо, из-под полуопущенных век, и, если бы не муть эта в глазах, можно было бы вполне подумать, что он в общем-то трезв и совершенно серьезен. Ты тормозишь несколько секунд, все так же с недоверием бегая глазами по распластавшемуся в не особо приличной позе другу.       — Ты просто пьяный. Закусывать надо было, Арс.       — Не пьянее твоего.       Последней каплей становится то, как руки его медленно скользят по краям халата и распускают и без того ослабленный узел. Не распахивают даже, просто оставляют тяжелую ткань лежать на груди, а тебе и этого хватает, чтобы быстро бутылку с горла прямо опрокинуть, делая несколько обжигающих глотков, а потом над Арсом склониться, коленом между ног его разведенных упираясь. И кто бы мог подумать, что желание твое постыдное, секундное всего, которое в прошлый раз только кипятком будто бы ошпарило, так скоро в реальность воплотится, причем даже не по твоей инициативе. Ты руку одну упираешь в диван возле головы его, а вторую не решаешься все положить никуда, хотя хочется очень — на щеку пылающую хочется, на шею горячую, с венкой этой вздувшейся, хочется. И залипаешь, наверное, надолго слишком опять, так что он сам ворот футболки твоей сминает и ближе подтягивает, натыкаясь снова на губы твои.       Так, наверное, уже не все натуралы делают, но сейчас как-то похуй очень сильно, причем вам обоим. Арс опять тихо стонет в поцелуй, и ты уже не так уж прям и уверен, что от боли. По крайней мере, даже если и больно ему, он все равно целуется рьяно так, часто на укусы срываясь, губы твои зубами оттягивает и дышит потом тяжело, выхватывая себе паузы секундные. Рука его на спину тебе ложится, ногтями впиваясь в выступившую лопатку, а ты все не решаешься потрогать его, не веришь будто бы, что можно прямо. Или держать себя все еще в рамках каких-то пытаешься, хотя рамки все эти снесены уже давно вот этими самыми пальцами, чуть ли не вспарывающими тебе футболку, и губами, раз за разом твои сминающими.       Арс льнуть к тебе ближе старается, а ты все думать не можешь перестать — это его тупость твоя так завела? Интересные у Вас фетиши, Арсений Сергеевич. Он в какой-то момент рукой до края футболки твоей добирается и тут же, не задумываясь, ныряет под нее, задирая тонкую ткань и по коже скользя — горячо так и влажно, потому что температура вокруг в какой-то момент скакнула как минимум на десяток градусов, и у тебя давно испарина выступила. Ты, получается, только и ждал, когда он первым тебя коснется, будто бы мало тебе было всего, что он до этого собственноручно начал — ты решаешься, наконец, потрогать его, ладонью скользя по груди и один край халата откидывая. Он как-то выгибается неожиданно, вы животами соприкасаетесь, он замирает, твою губу нижнюю в рот всасывая, а потом опадает, а ты и думай, на что это он среагировал так. Но хочется, до дрожи в коленках хочется, чтобы он еще хоть разок так сделал, потому что обрывается же что-то внутри, замирает в восхищении — вау, Арс, а ты и так можешь?       Так или иначе, получил ты именно того, чего хотел изначально — Арсений больше не прячет старательно так то, что чувствует, честнее становится прямо на глазах с каждой секундой, с каждым новым касанием твоим, с каждым поцелуем. Ты тоже честнее становишься — не думаешь уже столько перед каждым своим действием, делаешь просто все, что в голову приходит, малейшее желание исполняешь, пока Арс так услужливо карт-бланш дает. Трогаешь его везде-везде, куда только руки дотянутся, царапаешься в отместку, гладишь, сжимаешь. От губ его отстраняешься и на шею переключаешься, не заботясь совсем о том, чтобы следов не оставлять — они-то во всяком случае раньше сойдут, чем отек с ноги.       Арсу хвататься за тебя неудобно становится, так что он руку одну за голову заводит, а вторую на макушку тебе кладет, пальцы в волосы запуская и натягивая периодически. Дышит глубоко, но ровно и лежать никак спокойно не может, ерзая постоянно, а ты уже забываешь, как дышать от одного того факта, что это он на тебя так реагирует. Ну, на прикосновения, как минимум, даже если под веками его закрытыми другой кто-то совсем, а ты и не обиделся бы, наверное, ни капли, если бы узнал, потому что ну с чего бы вам вообще хотеть друг друга, а потом он выгибается снова, и голову запрокидывает, и шепчет едва уловимо:       — Блять, Шаст… — и ты слышал уже многое сегодня вроде бы, но как-то по-другому Арс совсем сейчас прозвучал, так, что внутри все откликается с готовностью, и ты в этот только момент осознаешь, что у тебя стоит.       Ты целовать его перестаешь и выпрямляешься над ним, взгляд его ловишь из-под руки, боязливый какой-то, будто бы он и сам не ожидал от себя, будто бы ты встанешь сейчас и уйдешь, оставив его тонуть во всем этом пиздеце в одиночку. Только ты не уходишь, конечно, ты же вместе с ним провалился, и поспорить можно, кто еще кого и куда затянул. Ты только полы халата его распахиваешь совсем, наконец, и взглядом упираешься в натянутую ткань его белья. Страшно всего секунду — от того, что не понимаешь абсолютно, что и как делать, но потом ладонь сама ложится на вырисовывающиеся контуры члена, и Арс воздух втягивает так судорожно, что ты думать забываешь обо всяком страхе, лишь бы выбить из него еще, больше, громче.       И получается у тебя довольно просто — ты нагибаешься к нему снова, губами по коже влажной на груди скользишь, а рукой так и двигаешь по члену, все еще тканью обтянутому, а он сбивается со своего размеренного ритма дыхания и изредка на голос срывается, стонет еле слышно и сдавленно, лицо в сгибе локтя прячет. Собственный стояк в джинсы упирается и давит неприятно совсем, только отвлекаться на него не хочется, когда Арс под тобой такой расслабленный, целиком уже себя отпустивший — хочется только ловить каждый выдох его, языком по губам проводя, и в глаза заглянуть пытаться, когда он веки потяжелевшие разлепляет все-таки.       Накрывает конкретно, и кровь в ушах стучит, и в груди щемит так, что впору пальцами за нее хвататься, а ты и не понимаешь даже, что именно испытываешь вообще, все перемешивается, взбалтывается, и на выходе только башню рвет сильнее. Пальцы за ткань задевают, путаются, и ты сам подумать не успеваешь, как рукой под резинку ныряешь уже и касаешься — напрямую, вдоль ведя по горячей чувствительной коже. Арс дрожит как будто бы, потому что вдохнуть пытается и не может, и ты пальцами даже за бок его хватаешься, но дрожит у него голос только, когда он снова тихий стон между губ пропускает. Он в какой-то момент руку к тебе тянет, на затылок укладывая, и снова к себе притягивает, а пока ты губы уже такие привычные целуешь, он звенит пряжкой твоего ремня, путаясь потом в застежке на джинсах, сбиваясь, но все равно расстегивать продолжает. У тебя замирает все внутри только от того, что пальцы арсовы в такой близости к члену твоему, и чувство это дурацкое неправильности какой-то снова поднимается, несмотря на то, что твоя рука давно уже у него в трусах.       Продолжать целовать, когда он руку под джинсы твои расстегнутые запускает, у тебя не получается уже. Ты упираешься только лбом в плечо ему и каждый раз себе заново напоминаешь о том, что дышать бы желательно не переставать. Невольно под рваный ритм его вдохов подстраиваешься и рукой тоже двигать стараешься, как он. Тебе тряпки эти дурацкие стянуть с него хочется, потому что мешает каждый раз пиздец, потому что костяшки резинку каждый раз задевают и с ритма чуть сбиваются, но чтобы провернуть такое — останавливаться придется, а этого ни тебе, ни ему не хочется. Ты слишком уж явно чувствуешь, как Арс подмахивает тебе, как ближе прижаться пытается, и только шею его зацеловываешь под самой мочкой уха, а он на каждое движение уже твое откликается непонятным чем-то, не стоном даже, что будто бы рвется у него из груди, а он, даже если и хотел бы, заткнуться все равно не может.       Ты всем богам молишься, которых знаешь только — чтобы не затыкался. Чтобы так и скулил на ухо тебе и бедра вскидывал навстречу, потому что без этого всего, без него, ты себя сейчас совсем не представляешь, потому что потребность в нем сейчас шкалит до предела, и шкалила бы, даже если бы он тебя и не трогал совсем. А он тебя слышит будто бы, мысли твои, напрягается всем телом, замирает и останавливается вдруг, руку из штанов твоих вынимая и хватаясь ей крепко тебе за запястье, тормознуть заставляет. Ты в первые секунды теряешься вообще, будучи увлеченным с головой, а теперь даже и делать что не понимаешь. Голову потяжелевшую поднимаешь и смотришь в лицо ему, пытаясь хоть там причину остановки отыскать. Он дышит тяжело, и губы у него влажные, поблескивающие, приоткрытые, а ты даже вопрос не можешь сформулировать.       — Я так кончу, — сам на выдохе объясняет он, смотря прямо в глаза тебе из-под полуопущенных ресниц, а ты вот совсем проблемы никакой не видишь.       — Ну так, в этом и смысл, не?       — А ты на этом остановиться хочешь? — спрашивает опять серьезно так, да и не к месту, наверное, шутить сейчас было бы, но тебе все равно не верится как-то, что он именно это в виду имеет.       — А ты нет?       — Шаст, блять, я на восьмиклассницу похож? — и брови к переносице сводит, а до тебя сейчас окончательно доходит, что он серьезно. И кто бы подумать мог, что стоп-кран так опрометчиво срывать, возможно, не стоило, и терпение это арсово что-то важное под собой скрывало. Например, то, что если уж он в разнос пошел, до конца дойдет непременно. И ты заминаешься как-то, настороженно в лицо его продолжая всматриваться, а он глаза закрывает медленно, стараясь вдох глубокий сделать, а на выдохе открывает и спрашивает тише уже: — Не хочешь?       А ты, сука, хочешь. Ты пиздец как хочешь, до комка тугого на дне живота и до искр перед глазами хочешь, чтобы все продолжалось, потому что сейчас это единственное, что так сильно нужно, но пугает же. Неопытность твоя пугает, то, что вы пьяные оба в хлам и то, что завтра он тебе, может, за многое предъявит, но под взглядом этим глаз арсовых потемневших забываешься как-то, тонешь и оставляешь это все дерьмо завтрашнему себе, а сейчас только в губы его впиваешься снова. Он головой исступленно навстречу двигается, а ты слизываешь с губ его пот вперемешку с кровью и понимаешь, что нужен ему, должно быть, сейчас не меньше, чем он тебе. И тоже будто бы рубильник какой-то, последний, внутри дергаешь. Ты перестал волноваться.       Руку ты с члена его убираешь, так, на всякий случай, раз уж он сам попросил, и обеими по бокам его ведешь, а он вздрагивает мелко, и ты решаешь, что синяки на спине задел. Выше поднимаешься, по соскам как бы невзначай пальцами мажешь и в последний раз губы его в поцелуе сминаешь, прежде чем отстраниться и выпрямиться. На пару секунд всего взгляд задерживаешь на нем, потому что не рассмотреть невозможно просто, потому что просится каждый сантиметр его в памяти отпечататься так, чтобы никакой алкоголь не перекрывал. Чтобы долго еще потом картинки фантомные в голове возникали груди этой вздымающейся часто, живота поджатого и сáмой головки его члена, из-под резинки белья виднеющейся.       А потом отвернуться приходится, чтобы наощупь практически куртку свою найти, и ты привычку свою дурацкую — кидать ее в неположенных совсем для этого местах — благодаришь. И еще одну привычку, дурацкую, наверное, даже больше, воронежскую еще, когда пацаном еще мелким гонял — резинки в бумажнике таскать всегда. Сегодня обе они оправдали себя, как нельзя лучше, так что расставаться с ними, может, все-таки и не стоит. Когда пальцы негнущиеся спайку эту нащупывают, и ты обратно поворачиваешься — Арс уже ногой одной из боксеров вылез и рукой по члену своему ведет медленно, тягуче так, что тебе опять будто бы в голову ударяет, будто бы стопку очередную опрокинул. Ты презервативы на стол кидаешь и из футболки своей выпутываться начинаешь, а Арс усмехается, взглядом по тебе мутным скользя.       — Всегда готов? — ты не отвечаешь, занят слишком, пытаешься тряпки эти скинуть с себя как можно скорее, потому что до дрожи в кончиках пальцев хочется почувствовать опять арсово тепло, прикоснуться хочется опять, а джинсы эти блядские никак стягиваться не хотят. И потом, как только они тебя отпускают, наконец, ты тут же к нему тянешься, снова нависая, снова шею целуя мокро, а руки его тебя обхватывают и отстраниться нисколько не дают, будто бы сдалось оно тебе. Хотя, сдалось, на самом деле, и не только тебе, потому что Арс уже скулит нетерпеливо и ерзает, сбивая под себя ткань халата, и поцелуев ему уже мало до помутнения перед глазами.       И ты отстраняешься от него все-таки снова, губы облизываешь, чтобы хоть как-то вкус его продлить, презервативы свои со стола сгребаешь и рвешь сразу же пальцами неслушающимися одну упаковку, а потом на мази арсеньевы на столе взглядом натыкаешься и думаешь, сам бог, сука, велел вам сегодня с катушек слететь. А когда рука твоя снова на член его ложится, а губы живот подрагивающий целуют, ты слышишь, как трещит от ногтей Арса спинка дивана и чувствуешь, как он замирает, едва дыша, потому что палец твой, с нацепленным для лучшего скольжения презервативом, внутрь него толкается.       Собственный член поднывать начинает, когда Арс стон очередной в груди давит, и ты отвлечь его стараешься, да и себя тоже, зацеловывая кожу, все что попадется, сам не замечаешь, как в какой-то момент прямо рядом с головкой его выдыхаешь горячо, и он вздрагивает слегка, но в рот ты так и не берешь, рукой ограничиваясь. Чтобы в презерватив второй палец вставить — нужно постараться, а чтобы в Арса — не особенно, потому что он сам навстречу подается, и ты только убеждаешься в который раз за вечер, что есть в нем все-таки от мазохиста что-то. Ну, или плевать уже настолько, что все неважное на второй план отходит, потому что невтерпеж уже, не только ему причем. Ты бы и рад продолжить этот свой нежный подростковый петтинг на шелковых простынях, только простыни не подвезли, а самообладание позиции сдает медленно, но верно с каждым новым разом, когда Арс бедрами виляет и звуки эти свои нечленораздельные издает. И воздухом давится с каждым толчком твоих пальцев, а ты уже не знаешь, куда девать себя, потому что у самого глаза пелена затмевает, и в голове туман.       Как ни странно, ты тут даже терпеливее оказываешься, потому что старательно назад отодвигаешь любые порывы бросить нахуй это свое занятие и перейти уже, наконец, к чему-то более интересному, но Арс первым сдается, на толчке очередном с пальцев снимаясь, и смотрит как-то совсем уж расфокусировано на тебя, и кивает еле заметно. Но тебе, в общем-то, хватает. Уделить и себе внимание наконец — кажется хорошей перспективой, так что ты презерватив стаскиваешь и рядом с диваном куда-то на пол кидаешь, тут же новый открывая. Этот уже по назначению, раскатываешь торопливо и, добавив для верности крема побольше, к Арсу пристраиваешься. Он глаза закрывает, не давая возможности еще одно молчаливое согласие от него получить, и ты мешкаешь пару секунд, а потом снова в шею ему утыкаешься куда-то и толкаешься первый раз, на пробу, осторожно и медленно. А Арс все равно в пояснице прогибается и снова навстречу подается, резко так, что ты пугаешься даже в какой-то момент, а он только выдыхает через распахнутый рот и голову запрокидывает.       И нихуя не понятно по нему, как ему там, нормально вообще? Он не стонет больше, губу закусывает опять и носом воздух шумно втягивает, а ты руками за него цепляешься, сопричастность свою показываешь, и едва сдерживаешь себя от того, чтобы не начать чушь всякую нести нежную приторно. Хочется убедиться очень в том, что ему нравится все еще, хочется, чтобы он знал, что ты в любой момент остановишься, что терпеть ему не нужно, но Арс ногтями своими в спину тебе впивается, и расспросами заебывать его ты передумываешь как-то. Только медлишь пару секунд, а потом двигаться аккуратно начинаешь, а он теперь за руки твои, которыми ты в диван упираешься, цепляется и дышать старается по-человечески, не загнанно, но выходит не особо как-то, выходит с присвистом, со скулежом сдавленным, из груди рвущимся.       А когда Арс ерзать начинает опять, вскидываться к тебе всем телом навстречу, пальцами хвататься, как за жилет спасательный, у тебя тормоза вырубает, и ты трахаешь его не по-дружески совсем как-то, будто бы это и не Арс вообще, будто бы тебе не надо больше думать ни о том, что потом будет, ни о чем в принципе. Он на голос срывается опять, по дивану мечется, а ты бы и рад послушать эти стоны его дребезжащие, только сконцентрироваться ни на чем не получается, ты тонешь в расплескавшейся вокруг вас буре, которую вы сами закрутили по глупости, и вынырнуть, хоть глоток выхватить свежего воздуха, не пропитавшегося помешательством вашим общим, не представляется возможным уже. Руку в какой-то момент ты свою на член его опускаешь, то ли действительно стараясь в ритм собственный попадать, то ли оно случайно так выходит, но Арс отзывается, всем телом буквально, сжимается, насаживается и все под нос себе ругательства какие-то зацикленные выстанывает. Ты ногу его больную задеваешь несколько раз, а он только стонет от этого громче, сильнее навстречу подается и руку твою на члене перехватывает.       У тебя мышцы ноют, кажется, все абсолютно. Выпрямляешься, пытаясь хоть слегка позу свою сменить, но не замедляешься нисколько, только талию арсову в руках сжимаешь и дергаешь его на себя каждый раз, забываясь в шуме в ушах и колотящемся в груди сердце. Он голову все также запрокидывает, вытягиваясь всем телом, и воздух ртом жадно хватает, а тебе хочется нагнуться слизать капельки пота, по вискам струящиеся, пальцы ему в волосы промокшие вплести, но сил не остается ни на что, кроме как на толчки резкие до пятен белых перед глазами, и мыслей не остается тоже. Он первым кончает, натягивается еще сильнее, кажется, стонет протяжно, но сквозь зубы стиснутые, и сжимает тебя, господи, как же охуенно сжимает, ты замираешь даже вместе с ним, воздухом спертым давишься, учишься вдохи заново делать. А когда он на диван куклой тряпичной опадает, у тебя и вовсе в груди будто бы сводит что-то и щемит опять с новой силой, и тебе сбросить с себя хочется все это поскорее, даже несмотря на то, что Арс морщится, хрипит что-то голосом своим сорванным, ты трахаешь все равно. Дотрахиваешь, скорее, потому что хватает тебе нескольких толчков до основания самого, до боли сжатых пальцев на его боках, до звона в ушах и до оглушительного финала, когда тебе на мгновение кажется, что перестает существовать абсолютно все, и есть только вот эти жалкие ускользающие секунды особенно острого удовольствия, не волнами даже, цунами разрушительными по телу разливающиеся.       Арс из мыслей у тебя выходит вместе с твоим членом, с которого ты презерватив стягиваешь, не потрудившись завязать даже, потому что выходит не только Арс, потому что в голове ничего не остается, и ты руками в спинку дивана упираешься, чтобы прямо сверху на Арсения не навалиться. Он дышит тяжело, но ты не слышишь, вообще ничего вокруг не слышишь, только голову, наконец, на спинку опускаешь и позволяешь расслабиться чуть ли не в судороге сведенным мышцам. И никто из вас не скажет, сколько времени проходит, пока все в комнате стихает, и не взрывается вокруг больше ничего, не оглушает, только медленно по крупицам возвращается способность хотя бы мысленно слова в предложения складывать. Вы молчите оба, долго, и тебе думается, что надо бы хоть что-нибудь сказать, как-то грустно уж совсем вот так все заканчивать, поэтому ты голову к нему поворачиваешь и шепчешь:       — Ну ты как? — а он халат уже обратно накинул, и ты взглядом упираешься только в глаза его закрытые. И по лицу его нельзя сказать, как, по нему вообще ничего сказать нельзя, потому что оно такое же, как всегда, если во внимание не брать щеки, пятнами яркими алеющие.       — Живее, чем хотелось бы.       Ты взгляд в потолок возвращаешь, оттягиваешь как можно сильнее тот момент, когда мысли эти все, копошащиеся за наспех выстроенной изгородью, прорвутся, захлестнут с головой, и никакой алкоголь не спасет уже. Сказать тебе ему нечего, да и вообще, наверное, правильно было бы совсем не говорить сейчас ничего, не стоило все-таки — ничего, блять, не стоило. Но Арс все же говорит:       — Хочу, чтобы этого дня не было.       И ты успокаиваешь себя тем, что он это не из-за тебя, не только, по крайней мере, из-за тебя, но внутри все сворачивает отчаянием таким почему-то, что тебе съебаться хочется прямо сейчас, а лучше провалиться прямо здесь, а лучше не приходить сюда вообще. Но сколько бы раз каждый из вас не подумал о том, как могло бы быть лучше, и как сильно назад отмотать хочется — нихуя не поможет это, все равно разгребать придется. Вот оно и подножие, только тебе кажется отчего-то, что ты один упал, а Арс там где-то остался, наверху, далеко — не дотянешься. И он-то, может, и терпит, а ты глаза в ладонях прячешь, и в гулкой тишине комнаты только «сука» твое протяжное и шипящее разносится.