Давно не друзья

      Они оба давно позабыли, когда неловкость превратилась в игру. Чужое тело, вроде как случайно прижимающееся сзади в публичных местах, горячее дыхание на шее, или пальцы, касающиеся совсем не там, где положено касаться знакомым, коллегам, друзьям…       — Ближе! Ещё немного, вот так. Наклони голову, смотри на меня! Снято! Боже, у них отличная химия, — фотограф любуется проделанной работой, совсем не обращая внимания на окружающих. — Они просто созданы для нашей рекламы.       Народ толпится вокруг монитора, восхищается фотогеничностью, актёрскому таланту, но никто из них не видит игры. Все жмутся друг к другу, мешанина тел, рук и ног не смущает, никто не замечает, когда один напирает на другого сзади, кладёт подбородок на плечо, будто пытается рассмотреть получше фото на экране, и длинные пальцы сначала оказываются на талии, юрко проникают под рубашку, а следом проводят по коже за поясом брюк. Легонько, невесомо, будто случайно скользят вверх, обводят мышцы живота, щекочут ребра, невзначай цепляют нежный маленький сосок, и на обратной дороге очерчивают узоры по покрывшейся мурашками коже.       — Джемин, ты замёрз? — Насмешливый шёпот у самого уха заставляет тело вздрогнуть, и чужие пальцы внезапно до боли сжимаются на талии и так же внезапно исчезают, оставляя за собой жгучий тающий след. Не́га и боль. Джемин нарочно подаётся назад, с силой упираясь ягодицами прямо в пылающее жаром место с ощутимой выпуклостью, которой минуту назад не было.       — Прости, оступился. — Он оборачивается и с вызовом смотрит в глаза. Джено проглатывает наживку, громко глотает, чтобы хоть немного смягчить пересохшее горло, и улыбается, будто ничего и не было.       — Пустяки.       Эти «пустяки» красноречивей любых других слов. Искры в глазах напротив способны прожечь дыру в полу, испарить магму и взорвать ядро Земли. Когда невинные шутки стали настолько горячими, и сколько они смогут продержаться? Притворяться, что происходящее лишь случайность и владеть собой с каждым днём всё сложнее.       Когда-то давно холодные руки, дрожащие от страха и неуверенности, теперь стали совсем беспардонными, а глаза наглыми. Губы врут, искажая истинный смысл слов, а тела пылают от вожделения. Люди вокруг смотрят прямо на них и не догадываются, что их игра, игра лишь для двоих. Игра в игру.       Когда они наедине, играть не так интересно. Сложно. Они не остаются вдвоём, не живут в одной комнате и не ходят на прогулки. Не ночуют в одной кровати и даже не одалживают вещи друг друга. Слишком опасно и даже одногруппники не считают их друзьями, но всегда поражаются их актёрской игре. «Ваш броманс заставляет камеры плавиться». Вот что они говорят. А эти двое не видят ничего сложного, чтобы подлить горючего в пламя разгорающегося пожара. Не нужно быть хорошими друзьями, чтобы изобразить дружбу. Никто и не догадывается, насколько это правда. Джемин и Джено давно не друзья, но и не любовники.       — Ты один? — в такие моменты в голосе прорезается страх и неловкость — как играть, если камеры нет? А Джено действительно один, сосед по комнате уехал домой на все праздники.       Джемин не знал, Джено не предупредил. Они не нарушили правила, так вышло само по себе. Случайность. В одной руке у Джемина маленький тортик, с алыми клубничками в центре и зелёными лепестками по краю. Словно живые, они на самом деле из крема — очередной обман, сладкий и липкий, от него невозможно ни отмыться, ни отказаться.       Джено смотрит на торт и сглатывает. Он думает о том, какой вкус у него.       — Дай попробовать.       Джемин готов дать не только попробовать, но отдаться весь, без остатка. Сладости хватит на двоих.       — Возьми.       Лица пылают, руки дрожат, как тогда, при первой их попытке сыграть — опасность быть застуканными будоражит кровь, прорастает терниями в сердцах, колет колючками, обвивает кольцами будто змея — вдруг и правда всего лишь игра? Правила никто не устанавливал, никто не оглашал вслух, но они выгравированы в сердцах, словно заповеди божьи на скрижалях. Нарушь одну, и остальные тебя не спасут — тебя сбросят в ад, как однажды Люцифера на землю.       — Ни с кем больше не поделюсь.       Шаг назад, и Джемин упирается спиной в двери, заводит за спину руки, щёлкает замком. Теперь никому не сбежать, он бросил кости и сделал свой ход. Торт, с вызывающе пошло торчащими клубничками возвышается на маленьком столике.       Следующий ход за Джено и тот медлит, не знает с чего начать, а потом мажет пальцами по крему, стирает фальшивые листья и клубнику — их не вернуть больше, пути назад нет, протягивает руку.       — Прости, у меня ни ножа, ни ложечки… Я такой негостеприимный хозяин…       — Какая досада.       Сладкие пальцы погружаются в тёплый горячий рот, скользкий юркий язык слизывает сладость быстро, неаккуратно, слишком поспешно и неловко.       — Кажется, ты испачкался. Вот здесь.       Чужой язык касается уголка губ, уничтожая остатки крема и сливается в безумном танце с другим языком. Впервые так глубоко.       Джемин торопится, будто опаздывает, упирается коленом во вздыбленную ширинку Джено и ловит губами чужой стон в ответ на который напирает сильнее.       — Тортик слишком большой. В одиночку не съесть…       — Пожалуй, я поделюсь с тобой…       Несколько лет назад они были примерно равны. Один возраст, рост, почти одинаковый вес и даже взгляды на жизнь. Сейчас это не имеет значения, но обоим хочется перехватить инициативу, медленно перерастающую в соревнование. Оба спешат: скачут по полу оторванные пуговицы, звенят ремни и сорванные впопыхах цепочки и браслеты.       Борьба длится недолго, Джено оказывается сверху, прижимая Джемина к кровати и тот изгибается под ним, сопротивляясь, приглашая, зазывая и млея, когда чужие губы наконец касаются кожи. Это не поцелуи: Джено широко открывает рот, засасывает кожу, кусает зубами, оставляя на теле мокрые, быстро остывающие следы, сопровождает каждое касание пошлым причмокиванием, будто он изголодавшийся хищник, пожирающий нежную плоть молодого кролика. Приподнимая бедра, Джемин выгибается навстречу, звонко бряцает пряжка откинутого в сторону ремня, джинсы сползают ниже, обнажая гладкую кожу пониже пупка и дальше, где нет ни следа лишних волос, нет белья, нет преград. Джено рычит, впивается пальцами в бёдра, а губами туда, где следы не увидят посторонние. Блеклые лепестки расцветают на коже, и Джемин стонет, толкается, хватается за чужие плечи, волосы, держит запястья, и снова отталкивает от себя.       Джено достаёт его член и обхватывает рукой, примеряясь к толщине и длине, ощущая, как он твердеет и наливается кровью, видит, как сочится из него смазка. Касается кончика и слегка нажимает, его глаза горят огнём, он задыхается. Они оба задыхаются. Так далеко их игра не заходила ни разу.       Шумно выдыхая сквозь зубы, Джемин пытается вырваться, но Джено держит крепко, мнёт в руках и смотрит, сходит с ума от реакции, от своей власти над чужим телом, от того, как Джемин хватает воздух и смотрит на него умоляюще. Оба молчат — слова становятся новым табу, на скрижалях появляется новое правило — всё решают лишь глаза, губы и сдержанное дыхание — их не должны услышать.       Несколько движений вверх-вниз, сразу неловких и непривычных, затем осторожных и сильных, и Джемин больше не в силах держаться, он валится на подушки, откидывает голову назад, обнажая острый кадык на белоснежной шее, а бедра вскидывает вверх, раз, второй, пока не ощущает, что цепкие пальцы соскользнули с члена, щекотно мазнули по бёдрам, почти проникли в ложбинку меж ягодиц.       Сорвавшись с места, он набрасывается на Джено, как лев на ягнёнка, валит его на спину, и мстит поцелуями, награждает укусами, оставляет метки. Забравшись сверху, он отдаётся во власть безрассудства, и оно охватывает его словно пламя сухие травы.       Не осторожничает, не волнуется о последствиях, он давно изголодался, и сейчас игра будто вышла на новый уровень, будто он использовал чит безнаказанности и вседозволенности. От грубой ласки соски Джено твердеют, а ширинка топорщится слишком заметно, призывно, и он сам тянется к ней рукой, чтобы добраться до изнывающей от напряжения плоти. Джемин помнит о недавнем прерванном удовольствии, о том, как не получил желаемого, потому шлёпает его по ладони, и грубо стягивает джинсы вместе с бельём, едва не получает по губам вздыбленным членом, но тут же захватывает его в плен горячего рта неожиданно глубоко; Джено громко стонет и часто-часто дышит, мышцы его напрягаются, будто от судороги, он втягивает живот и нарушает правила.       — Джемин, ты!..       Джемин давится, головка упирается в глотку, он не знает, куда деть язык, чтобы освободить хоть немного места, чтобы пропустить хоть глоток воздуха, на глаза наворачиваются слезы, горло сводит от спазмов, рот наполняется слюной, а внизу живота распирает желание. В комнате слышны лишь влажные пошлые звуки и тяжёлые выдохи.       Они оба не ожидали друг от друга такой реакции, такого вожделения, Джемин шокирован своим поступком, не верит в то, что творит с членом Джено. Он шёл сюда с десертом, мечтая о другом, но совсем не надеясь ни на что подобное.       Джемин отстраняется и смотрит на парня, который однажды свёл его с ума. Грудь Джено блестит от пота и часто вздымается. На некогда чистой коже алеет множество пятен, а соски сжались в маленькие комочки совсем не от холода. Он не закрывает глаза, диким загнанным взглядом режет Джемина, его губы шевелятся, он говорит без слов, но безмолвие облекается смыслом.       Не отводя взгляда Джемин наклоняется и медленно обхватывает ртом длинный ствол, опускается ниже, чувствуя, как гладкая головка касается горла. Он ощущает, как пульсируют вены на поверхности члена, он ощущает их кончиком языка, губами и не может удержаться, чтобы не начать причмокивать, будто ему досталось самое вкусное на свете лакомство. Начав медленно он постепенно ускоряется, мышцы на шее ноют от напряжения, а щеки и губы немеют от постоянного трения.       Джено дышит всё тише, но чаще, тянется к Джемину и касается кончиками пальцев, стирает с виска каплю пота, заправляет влажную прядь за ухо. Его ресницы дрожат, бросая изменчивые тени на идеальное лицо, а потом он внезапно откидывается на спину.       — Стой… остановись…       Он сдерживается до последнего, но едва жар на плоти сменяется прохладой воздуха, тут же изливается. Сперма обильно пачкает руку Джемина, и он не останавливается, скользит по стволу, завороженно всматривается в прекрасное лицо напротив, не в силах отвести взгляда от закушенной в экстазе губы, на вздутую венку на шее, смотрит на влагу на широкой груди, на то, как длинные красивые пальцы царапают простыню и ведёт пальцами по втянутому от удовольствия животу.       Второй рукой он тянется к своему члену, тот стоит будто каменный, и на прикосновение реагирует пульсирующей болью.       — Не смей! Дай мне!       Лицо Джено до сих пор хранит печать удовольствия, томную и сексуальную, он до сих пор не пришёл в себя, но уже касается чужого лица, скользит по скулам, губам, заставляя приоткрыть рот и проникая пальцами внутрь, глубоко, мокро, и сразу вниз, к изнывающей без внимания плоти, обхватывает её с силой, а сам прижимается ближе, сливаясь в поцелуе. Хватает нескольких уверенных движений и Джемин бьётся в истоме, дрожит и стонет в чужие губы, не в силах ни разорвать поцелуй, ни продолжить, а Джено не останавливался ни на миг, пока тело в его руках не обмякает.       Отстранившись, Джемин затуманенным взглядом смотрит на своего любовника, понимая, что случившееся больше не шутка. Теперь это обоюдоострый меч, который их либо спасёт, либо погубит.       Джено смотрит на него и не может налюбоваться фарфоровой кожей, подёрнутыми поволокой глазами и чувственным изгибом припухших от поцелуев алых губ. Он снова и снова хочет касаться столь любимых черт, но рука, испачканная семенем, замирает на полпути — секундная неловкость, сразу стёртая чужими губами.       — Неплохой десерт. — Игра снова вступает в свои права и Джемин улыбаясь облизывает чужие пальцы. — В следующий раз я хочу попробовать твой.       — У тебя непомерный аппетит. — Джено предвкушает, мечтает и уже ждёт новой партии. — Но мне нравится кормить тебя.