Сгусток событий

Рома плохо знал, что такое паника. Очевидно, такое состояние, когда от страха не отдаёшь себе отчёт в том, что делаешь или что должен делать. По всем правилам Рома должен был сейчас в эту пресловутую панику удариться. Звонок Маши застал его на работе — не на выезде, а в телецентре. Гримёр Лиза выцепила его в монтажной, пришлось отлучиться и спуститься вниз, к телефону. Сладко-приторный голос сестры ясно дал Роману понять, что Маша как раз-таки в панике. — Ромочка, — журчала Маша в трубку, — Здравствуй, дорогой. Слушай меня внимательно. Мне очень нужна твоя помощь. Помнишь того человека, которого мы встретили в лесу?.. Ну страшный такой… с бородой… Вы ещё подрались потом, а мы после тебя в больницу с ним везли… Да. Ром, мне очень нужно, чтобы ты нашёл этого человека. Его зовут Сергей, он сейчас где-то в Катамарановске… Всё. Нет, больше ничего не знаю… Да, Ром, это очень важно! Вопрос жизни и смерти… Ну, моей, видимо… Ром, пожалуйста… Маша всхлипнула, а у Ромы подкосились ноги, и он брякнулся на древнюю табуретку, прямо на кипу невесть кем забытых газет. В трубке раздалось странное шуршание, видимо, у Машки отобрали телефон. — Алё, — пробасил хрипло незнакомый мужчина, — Здорово, тёзка. Ты понял, чё сеструха тебе напела? — Вы кто? — дрожащим голосом спросил Рома, — Где Маша? — Ты тупой, что ли? — удивился бас на том конце провода, — Тебе сказано — мужика найди, этого, Серёгу. Где хочешь, ищи! Найдёшь — пусть берёт документики, которые спёр, и вези его… знаешь, куда? А вот прямо по адресу, который в документах указан, ха-ха! Мы с Марьей Палной там вас ждать будем. Я не один буду, сам понимаешь, с братвой. Брякнешь ментам или с собой кого, кроме Серёги потащишь — всех троих вас там и прикопаем. Чё молчишь? — Я… я понял, — запинаясь, выдавил Рома — спорить с решительным обладателем шаляпинского голоса было бесполезно, — Я всё сделаю… Не трогайте Машу. — Да кому она нахрен сдалась! — выплюнул собеседник, — До ночи управишься? Мне спешить некуда, будем ждать вас. Не ссы, пальцем твою сеструху никто не тронет, зуб даю. Бывай. В трубке послышались гудки. Рома остался криво сидеть на хлипком табурете, сердце болезненно колотилось где-то под горлом, руки, сжимающие бесполезную пищащую трубку, тряслись. Специфика его работы приучила Рому быстро оценивать сложную ситуацию и так же быстро принимать сложные решения. Он закрыл глаза. Машка вляпалась в какую-то непонятную и страшную историю. Сейчас она находится у некоего, судя по голосу и манере речи, опасного и достаточно жестокого человека, которому надо… Что ему надо? Рома постарался заново в деталях припомнить свой разговор с Машей и этим бандитом… которого, видимо, зовут Романом, раз он назвал собеседника «тёзкой». Мужчина, вышедший из леса… Перед Роминым внутренним взором предстал нечёсаный жуткий человек в ватнике, с бородой. Он пытался напасть на Машу, Рома вступился за сестру, а потом они все были атакованы мутантом… Сбросив набежавшую некстати дрожь, Рома продолжил вспоминать. Машка рассказала ему потом, что мужик из леса атаковал мутанта и фактически спас Ромку да и Машу тоже. Потом подвёз брата с сестрой в больницу (на Роминой машине, кстати!) и исчез, ничего не сообщив о себе, кроме имени. И вот теперь выясняется, что этот храбрый, но сомнительный тип обладает некими документами, которые, оказывается… украл, получается у Романа, который бандит. И если Ромка сейчас не найдёт этого… Сергея, то страшно подумать, что будет с его, Ромкиной сестрой… Найти в пусть и небольшом Катамарановске человека, о котором известно только имя — весьма распространённое — было настолько, по Роминому мнению, нереально, что он буквально почувствовал, как едва слышно к нему подкралась пресловутая паника… Он не мог позволить себе такой роскоши. Несмотря на всю свою эксцентричность и то, что многим, включая Машу, Роман казался чуточку ненормальным, в критической ситуации он мог мыслить ясно и рационально. Поэтому сейчас он понял, что никто, кроме полковника Жилина, ему не поможет. Быстро сгоняв обратно в монтажную и предупредив, чтобы сегодня его на студии больше не ждали, Рома выскочил на улицу, прыгнул в верный УАЗик и завёл мотор.

***

В принципе, если бы она сейчас опустила молоток на его бедовую глупую башку, Гришу это вполне устроило бы. Заслужил. Тысячу раз заслужил. — Соседей хочешь переполошить? — сумрачно спросила Алиса, — Зайди. Только… Смотри мне! Гриша максимально медленно вдвинулся в прихожую, краем глаза отмечая, что у Катамаранова в квартире довольно-таки уютно… Или стало так с приходом Алисы?.. До Гриши, как до жирафа вдруг дошло. Катамаранов… И Алиса… Бочком, почти спиной, Алиса добралась до большой комнаты. Стрельников медленно следовал за ней, стараясь выглядеть не преследующим её маньяком, а покорным, смиренным… Вот чёрт!.. Некоторое время они молчали. Гриша не мог отвести от неё взгляд — заплаканная, худая, с молотком этим, но до боли родная, красивая… любимая… — Прости меня, — прошептал он, понимая, что больше ему сказать нечего. Алиса думала о том, зачем она вообще его впустила. Единственное объяснение, которое приходило на ум — ей просто хотелось его увидеть. Взглянуть ему в глаза. За это Алиса себя презирала. — Если ты боишься, что я заявлю на тебя, — медленно произнесла она, — То я не заявлю. Хотя Жилин мне предлагал… — Мне тоже, — живо отозвался Гриша, радуясь про себя, что она всё-таки заговорила с ним, — Сказал, что за то, что я сделал, меня посадить… мало… — Он что — знал? — Алиса недоверчиво подняла бровь, — Он не знал… — Не знал, — угрюмо подтвердил Гриша, косясь на молоток. — Как ты меня нашёл? Стрельников вздохнул. — Узнал от хозяйки магазина, что у тебя паспорт на восстановлении — пошёл к Жилину… Он раскололся… Не сразу… — Он-то откуда… — Игорь, наверное, сказал… — Предатель, — неожиданно выплюнула Алиса. Гриша вздрогнул. — Жилин твой, — пояснила девушка, — Ему на меня плевать, видно… С паспортом возиться не хочет… Или нет! Вы же… дружите, — последнее слово сочилось таким ядом, что у Стрельникова холодок по спине побежал, — Конечно, он сразу же сдал меня… Ему всё равно, что со мной будет… — Он просто меня знает, — тихо оборвал её Гриша, — Он знает, что я не способен обидеть… тебя… — Тебе не надоело надо мной издеваться? — глаза Алисы вновь наполнились слезами, она подняла молоток, — Уходи… — Я же сказал — меня обманули, — умоляюще выдавил Гриша, не двигаясь с места, — Я поверил им… Потому что это были мои друзья… и мой сын. Я представить не мог, что они могут… способны… Отобрать у меня самое дорогое… Алиса судорожно вздохнула. — Я не говорю, что виноваты только они, — торопливо продолжил Гриша, — Я должен был поговорить с тобой… но… Я будто ослеп. Меня не раз предавали, это… для меня было… естественным, что ли… Я верил в то, что предавать меня — естественно… Но в тот раз… Я и не знал, что может быть… так больно… Он крепко зажмурился на пару секунд — нельзя было позволить, чтобы потекли слёзы. Гриша не боялся показаться слабым — он не хотел, чтобы она приняла это за показуху. Хотя заплакать хотелось. Тихо, скупыми мужскими слезами. В последний раз Гриша плакал, когда от него уходила Нателла. Не из-за себя — из-за Лёши, жмущегося к нему, не понимающего, почему мама их бросила. А Гриша не мог объяснить. Ещё больше хотелось упасть перед Алисой на колени, но это ей точно не понравилось бы — показуха. Гриша не мог позволить себе быть — казаться — неискренним. — Знаешь, — услышал он, — Я почти весь первый год ждала… Думала, ты всё поймёшь… Разберёшься во всём и придёшь за мной… Я же ничего не сделала… — Прости… — Потом я подумала, — не обращая на него внимания, продолжила Алиса, — Что ты сам решил… Ну, подумал, что я буду тебе обузой… Что я надоела тебе… — Я люблю тебя. — Уходи, — устало выдохнула Алиса. Молоток повис в её руке, — Я больше не могу… Зачем ты вообще пришёл?.. — Прости меня. — Прощаю, — холодно обронила Алиса, — Уходи. Гриша потоптался на месте, повернулся… — Как говорят американцы, взял пистолет — стреляй, — глухо сообщил он, чуть оглядываясь через плечо, — Жаль, ты меня сразу своим молотком не огрела… — Если сейчас не уйдёшь — огрею. Гриша живо повернулся к ней лицом. Он понимал, что всё кончено, что ему больше нечего терять. — Я не знаю, как я буду жить, — слова сыпались из него, как горох из прохудившегося мешка, — Знаю только, что плохо. Я ушёл… оттуда… Из банды. Ото всех. Не могу их видеть… После того, что они сделали. Со мной, с тобой. Себя я ненавижу, был бы слабаком — застрелился бы. Не мог с тобой не увидеться. Теперь даже застрелиться не могу… Пистолет забыл… Да положи ты уже этот молоток! Лицо Алисы пошло пятнами. Молоток полетел в угол. — Ненавижу тебя! — в расширенных глазах стояли слёзы, она даже не пыталась выставить вперёд руки, чтобы удержать на расстоянии кинувшегося к ней Стрельникова, — Сволочь! Подонок! Ненавижу! Всю жизнь мне сломал! Мерзавец! Жить без тебя не могу! Поток оскорблений захлебнулся в слезах и жадном поцелуе. У Гриши внутри творилось что-то невообразимое. Атомная война. Салют Победы. Взрыв сверхновой. Он, всегда собранный, хладнокровный, никогда не думал, не подозревал даже, что может одномоментно испытывать такую бурю эмоций. Никогда… Ни с кем… Только сейчас Гриша смог осознать в полной мере, насколько он любит её. Одной рукой Алиса крепко обхватила его за шею, второй — пребольно вцепилась в растрёпанные волосы, и эту боль Гриша принимал как самую сладкую ласку. Алиса, тоненькая, хрупкая, почти бестелесная, так свободно, так правильно умещалась в его объятиях, точно для них только и была создана. Да, чёрт возьми, так оно и было! — Ты всё ещё любишь меня, — прошептал он в приоткрытые губы, почти не отрываясь от них, — Ты всё ещё хочешь меня, — в доверчиво подставленную нежную шею с пульсирующей на ней жилкой. В ответ Алиса глухо, как-то обречённо застонала и сильнее потянула его за волосы, заставляя запрокинуть голову, тут же приникнув к его горлу губами, одновременно сдёргивая с Гриши куртку. Он задыхался от невозможности дотянуться и покрыть поцелуями каждую клеточку её тела. Заполошно мазнув губами по Алисиной шее, подбородку, щеке, припал, как к живительному источнику, сминая её губы, жадно, нежно… Как он жил без этого четыре года? Лёгкое платье, так сильно мешавшее ему, было отброшено куда-то к молотку. Гриша опустил её на кровать, покрывая поцелуями вздрагивающие плечи, тонкие руки, норовящие сорвать с него футболку, стиснуть его в объятиях, прижать крепче. Короткие, но острые ноготки больно царапали уже обнажённую спину. Разметавшаяся по подушке Алиса, не сдерживаясь, в голос стонала, то отрывисто, высоко, то глухо, протяжно. Гриша не успевал ловить эти стоны губами — слишком много надо было успеть, наверстать за все четыре года нелепой разлуки, пустого существования без неё. Без её глаз и голоса, без вкуса её губ и кожи, без неосторожных царапин на спине и запаха её волос. Он точно знал — ей так же его не доставало. Его сильных рук вокруг её тела. Его беспорядочного горячечного шёпота над самым ухом. И ярких следов его страсти на шее — печатей его губ. Он был абсолютно прав. — Девочка моя… Родная… Любимая… У Гриши намокли ресницы, он уткнулся носом в ключицу Алисы, вдыхая запах сирени, даже не пытаясь унять дрожь, сотрясающую всё тело. Всю душу. Больше всего он боялся, что пройдёт пара минут, неловких, тягучих, болезненно отдающих в сердце, и Алиса молча встанет, оденется, возможно, даже подберёт свой молоток и, пряча глаза, сообщит, что это была минутная слабость, что всё равно она его никогда не простит, и Гриша должен убираться вон, чтобы больше никогда не напоминать ей, Алисе, о себе и о том, что сделал с ней… Страх оказался столь велик, что Гриша не нашёл в себе сил выпустить Алису из объятий. Крепко прижал к себе, с облегчением почувствовал, как она устраивает растрёпанную головку на его плече, и закрыл глаза. — Не отпускай… — услышал он. Алиса приподняла голову, осторожно, будто нерешительно касаясь его губ губами, чувствуя, как Гриша дрожит. Ему казалось, что сейчас он умрёт. — Никогда. — Мне страшно… Мне так страшно! Я боюсь, что сейчас проснусь… Опять… в этой коробке… И тебя нет… — Я здесь! Я здесь, радость моя, я никуда не денусь, я не уйду… Жизнь моя… Не бойся ничего. И меня не бойся. Я никогда… никогда больше… — Я люблю тебя. Ледяная рука, стискивающая, сжимавшая его изнутри, наконец разжалась. Начинать новую жизнь с нуля, но в объятиях любимой девушки, с её именем и вкусом её поцелуя на губах было совсем, совсем неплохо.

***

Продолжив после обеда заполнять отчёты Митя и Рита подозрительно молчали друг на друга. Минут пятнадцать. Первой не выдержала Ритка. — Дядь… Чего он хотел? Полковник, чьи мысли были заняты исключительно вернувшимся братом, которого Митя уговорил дождаться его в квартире, встрепенулся. — Ты о ком, голубушка? — Ну о ком — об этом… Стрельникове! Он Алису искал эту? Что она ему сделала? — Ничего не сделала, — Жилин вздохнул, — Видишь, какое дело… Ну ладно, только никому, поняла? Гриша мне как-то… ну… отмечали мы что-то… День милиции, что ли… Ну да неважно. Он мне и рассказал, как говориться… Он в Москве с этой Алисой Максимовной шашни крутил, да так серьёзно у них всё было… А потом он узнал, что она ему вроде как изменила. А она-то не изменяла! Поняла? Ну Гришка не разобрался… и в коробочку её засунул… Теперь вот выяснил всё и прощения просить пошёл. — Обалдеть! — выдохнула Ритка, всю эту душераздирающую историю прослушав с разинутым ртом, — «Слёзы сентября» отдыхают! Там тоже похожая история была в прошлом сезоне, помнишь? Когда Рауль Селесту приревновал к Мигелю и уехал на войну, а оказалось, что Мигель её брат. И его брат. Стой! Ты ему адрес дал?! Там же Игорь! Он же убьёт его! — Тихо, тихо, племяш, — Жилину и так было неудобно, и тревожно, и о брате он не мог забыть, и ещё чувствовать себя виноватым в том, что Катамаранова придётся сажать на «пятнашечку» за нанесение тяжких телесных, он не хотел, — Во-первых, не убьёт, а так, потреплет немножко, это Грише даже полезно, ухухуху… А во-вторых, Игорёк в этой квартире не живёт, наведывается редко, ну, я рассказывал… Рита поёрзала на стуле. Объяснения дяди её ничуть не успокоили, а надеяться, что, как в любимом сериале, окажется, что Стрельников и Катамаранов — братья, а Алиса их общая сестра, не приходилось. Жизнь — это, знаете ли, не сериал… — Ритуль, — подал вдруг голос полковник, углубившийся было обратно в отчёты, — А ты почему мне не сказала, что твой папка вернулся? Ритины пальцы замерли над клавиатурой компуктера. Поднять глаза на дядю она так и не решилась. — Откуда ты знаешь? — буркнула она. — Оттуда, хорошая моя, что он сейчас у меня дома сидит, — пропел Жилин, — Сначала борщ твой ел, хвалил очень, теперь телевизор смотрит. Ох ты партизанка моя… — А я… А ты… А ты что, заявишь теперь? — пошла в атаку Рита, у которой щёки вспыхнули, хотя виноватой себя Ритка не чувствовала. Жилин крякнул. — Не заявлю, конечно… — забормотал он, — Не сразу, в смысле… А что? Я и ему сказал — права не имею не сообщить… куда нужно, в общем… Но пока — погуляет пусть… Он же повидаться с тобой приехал… И уедет ещё на столько же… Эх… — С тобой, — буркнула Рита, — Он тебя тоже увидеть хотел, — пояснила она поднявшему на неё беззащитный взгляд полковнику, — Понимаю я всё… Митя снова рвано вздохнул. Прямо под открытым окном, судя по звукам, припарковался не иначе, как танк. Несколько секунд — в коридоре раздались быстрые лёгкие шаги. Рита только успела тоскливо подумать, что опять у кого-то что-то не слава богу, как в кабинет дисциплинированно постучали и без разрешения внёсся запыхавшийся человек в сбившейся шапочке. — Ром, что случилось? — Рита аж привстала — какие тут отчёты! — Товарищ полковник, у меня сестру похитили, — выпалил Рома и обвалился на стул. — Охохохохо… — сокрушённо выдохнул Жилин, — Ну-ка, голубчик, очень быстро и чётко, как на работе, рассказывай! Рома рассказал быстро, чётко, хотя и заикаясь. По мере рассказа Ритка сжималась в комок, а Митя бледнел, медленно, но верно. Заросший мужик, вышедший из леса, в ватнике, с вещмешком, явно бывший — беглый — зэк, по имени Сергей. Таких совпадений не бывает… — Рита, за главную остаёшься, — Митя, посерьёзневший, суровый, белый, как полотно, поднялся из-за стола, — Пошли, голубчик… Знаю, где твой… выходец из леса… — А… — За главную — сказал! — Жилин оборвал заикнувшуюся было — а он даже не понял, насчёт чего — племянницу и вышел вслед за Романом.

***

Гриша готов был всю оставшуюся жизнь проваляться в постели, вжимаясь носом в Алисино плечо, ощущая её руки на своей коже… Поэтому, когда её вдруг ни с того ни с сего подкинуло на кровати, Гриша даже не шелохнулся, надеясь, что вставать всё-таки не придётся… — Господи! Гриш! Лежим тут! Сейчас Игорь может прийти! Вставай! Ситуация вырисовывалась прямо-таки анекдотическая. Ну просто возвращается муж из командировки… Алиса, уже вскочившая с постели и даже успевшая что-то на себя натянуть, вдруг замерла и, не глядя на Гришу, с расстановкой процедила: — Только заикнись сейчас, что ты подумал, что мы с Игорем… Стрельников судорожно вздохнул и сел на кровати. Почти сразу ему в бок прилетел болезненный тычок маленького кулака. А потом Алиса выдернула одну из изрядно помятых подушек, и на Гришину голову обрушился град ударов. — Сколько! Можно! Ты, ревнивый дурак! Признавайся! Подумал? Подумал?! Гриша, хохоча, выставил руки вперёд, пытаясь хоть как-то защититься от подушки, и наконец, изловчившись, ухватил Алису в охапку и повалил на кровать, подминая под себя, отбросив подушку в сторону. — Ну подумал, подумал. Ну прости, — на разгорячённую, распалённую Алиску нельзя было смотреть без восхищения, — Ты вполне имела право… Не щипайся! И Катамаранова я бы мог понять, если бы он не устоял… Ай! Рассерженная Алиса дотянулась до Гришиного плеча и пребольно укусила его. — Понял бы он, — проворчала она, поудобней устраиваясь на боку, облокотившись на снова рухнувшего на кровать Гришу, — Ты прекратишь меня ревновать ко всем подряд? Он помотал головой, ласково запуская пальцы в её волосы. — Игорь очень хороший… И относится ко мне как к сестре. Он так мне помог, и с паспортом, и с квартирой… И как меня из коробки вытащить… — Я даже знаю, к кому он обратился, — вставил Стрельников. Алиса посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. — Родная, не смотри на меня так, будто я кого-то осуждаю, — серьёзно сказал он, — Нам сказочно повезло… Что ты оказалась в этом городе, что Катамаранов придумал, как тебя вытащить, что я нашёл тебя… Я каждого из них — и Катамаранова, и Жилина, и инженера — потом отдельно поблагодарю. Сейчас у меня просто другие… как говорится, приоритеты. Я хочу начать новую жизнь. С тобой. Только с тобой. Больше у меня никого нет. Я ушёл из дома. Я ушёл из банды. ОПГ «Железные рукава», может, и продолжит существовать, только главарь у них будет уже другой. Кто — меня не волнует. — Это твои друзья, — медленно произнесла Алиса, — И… твой сын… — После того, что они с нами сделали… Они заставили меня выбирать — и я выбрал. Между ними и тобой я выбираю тебя — ты единственная, кто не предавал меня. И я знаю — никогда не предашь. — А всё остальное? Все остальные? Твоя жизнь не вертелась вокруг трёх людей. Как же твой бизнес, твои партнёры? Твои друзья? — Если начинать новую жизнь, то с чистого листа, — отрезал Стрельников, — Ты со мной? Она не колебалась ни секунды. — Я всегда с тобой, ты знаешь. Но сейчас, — она нежно, но крепко поцеловала его в губы, — Сейчас правда может прийти Игорь, не разобраться и… А рука у него тяжёлая. Нехотя, но Грише пришлось выбраться из постели и объятий возлюбленной. Уже одеваясь, он методично посвящал её в свои дальнейшие планы. — Я захватил кое-какие деньги, на книжке. Не криминальные, не бойся, официальный доход, с завода, с ЧОПа. На первое время снимем квартиру где-нибудь на окраине, чтобы не наткнуться на кого-то из… из тех, кто меня знает. А потом уедем. Куда угодно. Хочешь, в Москву? Или в Ленинград? Алиса нежно обвила его шею руками и с улыбкой покачала головой. — Тогда в какой-нибудь маленький город, вроде этого, — предложил Стрельников. Лицо Алисы ещё более посветлело, — Снова пойдёшь работать в библиотеку, где тихо, спокойно, я… я могу машины ремонтировать или в охрану пойду… Роскошной жизни не обещаю, но спокойную постараюсь обеспечить… — Не имеет значения. План прекрасный. Когда вернёшься? — Надеюсь, уже завтра. — Так долго… Ладно, так и быть, потерплю. Потратив ещё несколько минут на то, чтобы хоть немного нацеловаться, Гриша наконец нашёл в себе силы покинуть квартиру.