Взломать, как консервную банку

      По рукам и ногам Арахна была окольцована, даже голова прочно крепилась ремнями к холодному железному креслу. Во рту у неё копались руки в медицинских перчатках, полностью залитых кровью. Её кровью.       Резкое движение каким-то инструментом в руках мучителя и вот она уже в который раз лишается второго своего клыка. Кровь из раны бьет фонтаном, течет по лицу и заливает грудь.       Арахна проходила эту пытку уже далеко не впервые и привыкла терпеть, она не издала ни единого звука, лишь зажмурившись и сжав в своих руках подлокотники кресла так, что в них остались вмятины от пальцев, а сами они едва ли не посинели.       Если бы её ногти не были сострижены до самого эпонихия, они были бы вырваны с корнем от такого напора.       Боль резкая, жгучая, она словно кинжалом впивается в виски, эхом отдает по всей челюсти и вибрацией уходит в шею, наполняя голову шумом. Из зажмуренных глаз текут слезы, которые сдерживать Арахна просто не в силах. Лучше это, чем содрогаться в агонии или и того хуже — кричать. Здесь крикливых не любят.       Легкие резко сжимаются, судорожно прогоняя кислород по жилам, чтобы хоть как-то успокоиться и расслабиться. Однако сделать это сложно. В какой бы раз это ни происходило, боль всегда одинаковая и она никуда не уходит.       Хмыкнув, мучитель утер слезы Арахны ваткой, отцепил её от кресла и вскоре девушку, все ещё не совсем трезвомыслящую, увели в комнату, где она сначала какое-то время просто лежала на жесткой койке, пытаясь унять стенания. Её пальцы все еще были скрючены, словно она продолжала цепляться за воображаемые подлокотники.       Спустя какое-то время соседки отвели её в ванную, отмывая и приводя в чувство. Грязная майка полетела в корзину, на место ей пришла другая, которая когда-то тоже была белой. Серое нечто мешком повисло на костлявой фигуре паучихи. Что ж… Такие здесь были условия, выбирать не приходилось.       Несмотря на то, какие отношения могли быть между девушками, в беде своих они никогда не бросали. Да, они могли враждовать, пытаться убить друг друга, сломать нос, вырвать волосы или выцарапать многочисленные глаза, однако в такие моменты, как этот, собирались все и помогали своей соседке по несчастью, кто бы то ни был. Они были вместе против своих мучителей. Хоть и не могли что-либо противопоставить, но терпели всегда вместе, без исключений. А больше у них никого и не было, ведь каждая здесь была со своего рождения. Все они давным-давно стали считать друг друга сестрами, хоть и вслух никогда ничего подобного не произносили.       Никто из них ничего не знал о внешнем мире. Каждый день их выводили на улицу, как заключенных, оставляя в каком-то небольшом загончике в лесу, словно скот. Только там они могли дышать свежим воздухом, смотреть на небо и слушать пение птиц. Только там могли мечтать выбраться из этого места, ведь только там ощущали прикосновение чужого мира, теплые руки свободы.       Все они хотели сбежать, но мало кто мог решиться на что-то подобное. Не только потому, что осознавали свои шансы, но еще и потому, что никто из них не знал о внешнем мире буквально ничего. Не знали даже, где находятся. Куда идти, если даже сбежишь? Как долго? Живут ли люди снаружи или все разбросаны по таким же тюрьмам? Детям оставалось лишь мечтать и представлять, что в чужом мире и для них нашлось бы место, ведь пришли же откуда-то их мучители? У них есть свобода. Есть и власть над такими, как Арахна.       А ещё в этот загончик выводили и парней. Здесь же она могла встретить своего брата. Конечно, все они были друг для друга не кровными родственниками, поэтому братом для неё он был лишь постольку-поскольку. Несмотря на кровное родство и сильную внешнюю схожесть конкретно с этим парнем, близких отношений у них не было, уж больно разные были характеры. Тот же, однако, всё пытался вмешиваться в её личную жизнь, которой и так-то было не так уж и много, и всё остервенело бросался огромной волосатой грудью на амбразуру, кичась обещаниями защитить свою дражайшую младшую сестру. Наверное, за это его и назвали Голиафом — как одного из самых больших пауков.       В отличие от маленькой Арахны, глаз у него было всего четыре, а не пять, и ядовитыми свойствами отличались не клыки, а его блондинистые волосы. Парня с постоянностью обрабатывали, вкалывая ему какую-то сыворотку, что сводило на нет всю его ядовитость, и из-за этого сестра его жуть как ненавидела, ведь ей-то самой с незавидной постоянностью вырывали клыки даже несмотря на то, что она не кусалась и, даже если бы кого и укусила, могла контролировать, впрыскивать яд в жертву или нет. Мучители это знали, однако все равно проводили над ней эту пытку: считали, что так для них самих будет безопаснее всего. Ведь, в отличие от брата, противоядия от её яда не было, ведь он действовал слишком быстро, чтобы успеть сделать что-то против него. Учёные ограждали себя на тот случай, если детки захотят взбунтоваться и сбежать из своего заточения. А таких особенных, как Голиаф и Арахна, здесь было и впрямь много. И не все из них были такие же безобидные.       Свои имена же они получили лишь когда девочке исполнилось шесть лет, до этого к ним обращались лишь по номерам, которые были вытатуированы на их запястьях. Имена были в ходу лишь среди детей, ведь им хотелось чувствовать себя нормальными. Кто-то сам придумывал себе его, кому-то давали прозвище друзья, а кого-то, как Арахну, проклинали за спиной.       Тогда, в шесть лет, она впервые убила человека. Компания мальчиков постарше пыталась задирать её, тогда ещё маленькую и, как они думали, неспособную постоять за себя. Никто не знал, что, кроме как большим количеством глаз, она отличалась ещё чем-то. Среди детей всегда были хулиганы и всегда находились козлы отпущения и в тот раз пал выбор на неё, ведь у Арахны не было способности, с помощью которой она могла бы защититься.       В попытке сбросить с себя руки обидчика, девочка укусила мальчика прямо в запястье, прокалывая его вены. С кровью яд быстро дошел до его внутренних органов, превращая их в кисель. Он громко кричал, пока надзиратели утаскивали его вглубь их маленькой тюрьмы. Его крики ещё долго потом раздавались эхом в пустых коридорах. Арахна тогда даже толком не понимала, что именно сделала, но все равно была до жути напугана.       Никто и в будущем не называл её монстром или чудовищем, ведь все они здесь были такие же, однако первое время многие её боялись, также, как и сама девочка боялась себя. Она сама называла себя всеми ужасными словами, которые только знала, и сама наказывала себя после того, как несколько недель провела в исследовательской лаборатории, где изучали её братьев и сестер. Тогда же в её жизнь добавили экзекуцию с удалением клыков и остальным по большей части её было больше жаль, ведь тот парнишка многим жизнь подпортил, а теперь она страдает из-за него же даже после его смерти.       После этого момента Голиаф, испытывающий ответственность за произошедшее, и пообещал защищать её. Он винил себя в том, что, как старший, не защитил сестру, единственного здесь самого близкого для себя человека. Он ведь был старше, но все равно тогда игнорировал то, как его сверстники издевались над Арахной, не считая это чем-то важным. Если бы он тогда только вступился за нее, тот парнишка бы сейчас был жив, а саму девушку не заставляли бы каждый сезон терпеть пытку заживо, без анестезии, вырываемых клыков, а потом и месяцы восстановления, когда она из-за боли не могла есть и иногда даже разговаривать.       Сложно было сказать, благословение или же проклятие то, что зубы каждый раз вырастали словно из воздуха. Как и большинство мутантов здесь, они обладали повышенной регенерацией, а потому никто и не боялся, что кто-то из детишек вдруг издохнет, даже если они будут неосторожны в своих истязаниях. Даже драки между ними никто никогда не останавливал, пока это не доходило до чего-то серьезного.       И всё было спокойно. Все привыкли к происходящему внутри стен тюрьмы, если её можно назвать таковой. До самого совершеннолетия девушки без каких-то выдающихся за рамки событий детей мучили ежедневными тренировками и различными экспериментами, которые часто были больше похожи на пытки.       Учёные изучали мутантов и их живучесть. Чем слабее способность ребёнка — тем более бесчеловечными были эксперименты, так как именно такие считались «третьим сортом». Если над сильными проводили скорее обычные исследования, то над остальными ставили настоящие опыты, обескровливая тела, отрезая конечности («А вдруг прирастет? Регенерация же»), проверяли все сомнительные теории. Не трогали только нескольких, чья способность к самовосстановлению была лишь на уровне обычного человека.       Впрочем, знала это Арахна лишь заочно, так как на дела других ей было абсолютно всё равно. Единственной причиной, по которой она была об этом осведомлена, являлись те эксперименты, которые ставили над ней, чтобы проверить, насколько зрячими были её дополнительные органы зрения. Паучиха оказалась одной из сильнейших мутантов в своей категории, ведь её вторая пара глаз видела намного больше, чем первая, которая также была куда лучше, чем у среднестатистического человека. Ей нужно было лишь знать, куда смотреть, и понимать, что она видит. Но она не знала и не понимала, а взрослых спросить не могла, ведь даже и не представляла, как объяснить, что именно видит. Чаще их взаимодействия были похожи на то, что ученым приходилось угадывать, что именно она пыталась им пояснить.       Это было похоже на шестое чувство. Она видела правду, видела ложь, видела чувства и даже желания, погребенные глубоко внутри. Её «чуйка» была так натренирована, что она могла угадать даже то, как человек будет двигаться в ближайшее время, словно видела его траекторию. При желании она могла даже вплоть до каждого атома объяснить то, из чего состояли предметы вокруг, могла увидеть травмы и болезни, о которых люди не догадывались. Могла, но никогда не пользовалась и малой толикой своих преимуществ, продолжая пользоваться лишь привычным «тепловизором», который мог видеть не только температуру, но и энергию, которая была везде, в воздухе, в людях, а также вибрацию от перемещения воздуха и чужих движений, из-за чего её зрение позволяло ей чувствовать происходящее даже там, куда её глаза достать не могли.       А пятый глаз и вовсе обладал столькими способностями, что о большинстве учёные даже и не догадывались, а если и догадывались, то достоверно в этом убедиться не могли, ведь Арахна благоразумно скрывала эту информацию.       Каждый раз, когда она использовала свои способности, её мозг перегружался. Она не была крутым андроидом с вычислительными способностями как у самой дорогой машины, у неё был обычный человеческий мозг, который не справлялся с количеством поступающей информации. Часто для того, чтобы не выйти из строя, паучихе требовалось отключить все остальные органы чувств, причем это происходило скорее как-то подсознательно и замечала она это только де-факто, когда вновь обретала все чувства.       Как и все «наблюдатели», Арахна не очень симпатизировала местному обществу, ведь именно оно было её объектом наблюдения на тренировках. Иногда она выдавала мучителям то, чего им знать не следовало, хоть и пыталась это скрыть. Часто ей прилетало за это в свободное время, но однажды тот, кого она подставила, был зол настолько, что просто выдавил оба её дополнительных глаза большими пальцами, оставив лишь первые два и пятый, что сидел прямо промеж лба. Было очевидно, что силы были неравны, ведь своих клыков она была лишена, да и не воспользовалась бы ими, ведь они — «верная смерть». Их разнимали даже не местные надзиратели, а другие дети, которые больше не могли слушать истошные вопли девушки, полные невыносимой боли. Конечно, к ней она была привычна, но глаза были самыми чувствительными органами в её организме, а также неотъемлемой её частью, так что лишиться их было словно лишиться души.       А учёные лишь с любопытством наблюдали за её восстановлением. Им было интересно, справится ли её регенерация с таким повреждением и сколько времени ей на это понадобится. Спустя полгода её глаза пришли в норму, но с тех пор требовали постоянного увлажнения, оказавшись еще чувствительнее, чем до травмы. С того момента её ежедневная рутина пополнилась еще одним ритуалом.       Никто, даже брат, не знал об одной её особенной способности. Ей она старалась пользоваться как можно реже, ведь она больше всего нагружала её мозг, выключая абсолютно все остальные чувства, в том числе и зрение. Её глаз «видел», но не то, что происходило прямо сейчас, а то, что уже произошло или произойдет вот-вот. Чаще всего это были лишь какие-то обрывочные отрезки чужих воспоминаний, но иногда она могла уйти далеко вглубь истории, наблюдая со всем словно со стороны, как в фильмах, которые им иногда показывали по выходным.       Каждый раз, прежде чем воспользоваться этой своей способностью, она чувствовала, как её пятый глаз начинал зудеть, словно туда засыпали песка. Именно это вынуждало её открыть глаз несмотря на нежелание.       Именно благодаря этому она узнала, куда пропадают дети после совершеннолетия. Когда её брат, который был старше её на несколько лет, ушёл, Арахна заинтересовалась этим, ведь и её ждало это в скором будущем. Раньше она слышала лишь теории от других, вслушиваясь в обрывки разговором то тут, то там. Кто-то настаивал, что их убивали, разбирали на органы, якобы чтобы создать лекарство от каких-то неизвестных им человеческих болезней или чтобы дать способности сильным мира сего, другие же уверяли, что из них делают марионеток, солдат, и отправляют на войну, устраивая «петушиные бои» между мутантами.       В основном дети верили именно в то, что их убивают, потому что солдатами они быть не хотели даже в мыслях, однако в глубине души они все же понимали, что ежедневные тренировки от них требовались всяко не просто для поддержания здорового образа жизни. Наоборот, до их здоровья мало кому было дело: что месячные, что простуда, что операции, что вырванные или сломанные конечности или органы, — ничто из этого не было достаточной причиной отгула и спрашивали на тренировках также, как и с других, вполне здоровых. То, что кто-то не мог подстроиться, было сугубо его личной проблемой и, как бы жаль бедолагу не было, остальные продолжали выполнять указания, чтобы не навлечь на себя ответную кару.       Только Арахна доподлинно знала, что именно происходило с теми, кого отправляли «за стену». Она видела то, что произошло с братом. То, как ему промыли мозги, отправив все его воспоминания глубоко в подсознание, оставляя на поверхности лишь мышечную память и самые основы. Из него сделали самого настоящего солдата, не хватало лишь брони и меча. Впрочем, броню заменяла развитая мускулатура и бронежилет, а меч — огнестрельное оружие и ножи. Он не был идеальным воином из-за своей некой несообразительности, поэтому его никогда не ставили во главе отряда или не отправляли на одиночные миссии, однако он был идеальным солдатом, так как беспрекословно выполнял все приказы, воспринимая их максимально буквально. Матом в его присутствии, как и косноязычными фразами, старались не пользоваться, предполагая, что он может понять все превратно, и правда решив оторвать кому-нибудь голову и засунуть в чужую промежность, как с сарказмом могли приказать вышестоящие.       Арахна боялась, что ей тоже промоют мозги и тогда они смогут узнать о её способности, но вскоре страх прошел. Она была сильной ментально девушкой и знала, что подобного с ней не произойдет. Ни один телепат не мог прочесть её мыслей, а потому здраво было бы предположить, что и промывкой мозгов на ней не решат воспользоваться. В основном потому, что мыслила она по большей части не словами, а зрительными образами, которые отличались от того, что видели другие люди, а потому и воспринимать их им было сложно, хоть и возможно. В конце концов, таким агрессивным вмешательством её могли и сломать. А в таком случае исхода будет всего два: либо её просто прикончат, либо будут пытаться использовать так, всё равно иного выбора у неё не было, как и у всех остальных. Да и личность чистили в основном потому, чтобы они не боялись выполнять грязные делишки и не противились приказами, а если тебе не приказывают ничего важного, лишь сканировать местность, то и необходимости в промывке мозгов никакой нет.       А ведь она знала, что произойдет. Арахна начала готовиться еще за несколько месяцев до переломного момента. Брать с собой ей было нечего, личных вещей ни у кого из них не было. Зато она могла повлиять на своих «сокамерников», чтобы облегчить побег и, возможно, сократить количество сопутствующих жертв. Не со всеми из мутантов её ясельной группы, в которой состояли такие же «наблюдатели», как и она, у неё были хорошие отношения, но с теми, с кем она общалась, она попыталась договориться: с кем-то сама, а с кем-то — через посредников. Некоторых особо противных, в народе называемых просто «крысы», предлагалось вырубить, а не пытаться повлиять — из-за них вся операция могла пойти насмарку, и с этим согласна была не только Арахна. Никто не хотел рисковать и доверять тем, кто собственноручно разрушил это доверие по отношению к себе и не планировал исправлять ситуацию.       Паучиха поселила в чужие головы надежду одной только своей фразой о том, что скоро они «обретут дом», хоть и не распространялась о том, как именно это произойдет. Не все ей поверили, но каждый внял её словам и принял их во внимание, готовясь действовать по ситуации. Те, кто был знаком с ней ближе всего, могли догадываться, каким образом она избегала неприятности и иногда предугадывала события, однако прямо спрашивать никто не решался. Так что известна была лишь примерная дата и то, как всё будет происходить, однако видела происходящее Арахна лишь отрывками. В основном запомнились только какие-то обрывочные фразы и самые яркие зрительные образы. Например, то, как все их камеры внезапно открылись, или взрыв, который сложил всё западное крыло подобно карточному домику. Сильнее всего в память запал голос мутанта примерно одного с ней возраста, такой веселый, живой и безбашенный.       «Я взломал их головы как консервные банки!» — кричал парень в голове девушки с толикой сумасшествия в интонации. О смысле фразы многоглазая догадывалась лишь смутно, но даже так воспоминание об этом ласкало её сознание по ночам, успокаивая, даря уверенность в завтрашнем дне и разгоняя отчаяние, которое вот уже несколько лет как поселилось внутри неё. Конечно, данная формулировка могла внушать и тревогу, однако Арахна чувствовала, что автор фразы не был настроен враждебно ни к кому из них, напротив, в нём сквозил какой-то детский азарт. Это не могло не радовать.       После того, как в тюрьме повисло это сладкое чувство предвкушения чего-то несомненно хорошего, на неё, однако, не стали обращать внимания больше обычного. Как минимум потому, что это не добавило к ней больше симпатии, хотя дети и были благодарны, а как максимум потому, что иначе это могло бы привлечь лишние подозрения и они это понимали. Но у них как минимум появилось время подготовить самых маленьких, ведь почти все здесь жили с рождения, и назначить «нянек», отвечающих за их сохранность. Мутантов хоть и было не так много, всего каких-то пара сотен, но их собирали по всему миру, и они хотели хоть как-то скоординировать свои действия.       От Арахны укрылось то, что они даже составили план, в который она сама не входила и уж тем более не была в него посвящена. Большинство считало её небоеспособной, так как её было слишком просто вывести из боя, достаточно было лишь попасть по чувствительным точкам — глазам, так что на её умения никто не рассчитывал. В конце концов, у них были такие же «наблюдатели», как и она, которые могли дать сигнал о начале событий. Но, даже если бы она знала это, Арахна бы их не винила: её совесть утихла сразу же после того, как она всех предупредила, а дальше все были уже сами за себя и помогать кому-то в дальнейшем она не планировала. Важнее всего для неё было выбраться самой.       Второстепенными задачами было найти брата и узнать автора фразы, которая с того самого момента не выходила из её головы. Арахна-то знала, что противостоять им будут не только надзиратели, как знала и то, что в числе противников будет и брат. Но со своей стороны также, как другие укрыли от неё свой план, она скрыла от них эту информацию. В конце концов, она никому ничего не должна, а это скорее всего породило бы панику и вызвало лишние вопросы, а сообщать, откуда же она всё это знает, она не собиралась.       Тогда же паучиха сама себе вырвала клыки, договорившись с одной из соседок. Она специально нарушила график, подгадывая так, чтобы зубы успели отрасти к дню её рождения, когда и должно было все случиться. У неё было всего несколько дней в каждом сезоне, когда она могла пользоваться своим ядом, пока клыки вновь не вырывали, и девушка надеялась, что подгадала правильно, чтобы попасть именно в эти дни. «Жаль, что видения будущего не сопровождаются отметкой в календаре», — сокрушенно качала головой она каждый раз, когда думала, правильно ли сопоставила даты. С планированием у неё всегда были проблемы. В этом случае у неё никогда не было абсолютно никаких гарантий. Все до единого мутанты полагались на удачу, в этом они были схожи даже не смотря на многочисленные отличия в характерах и строении.       Когда настал день Х, Арахна была не одна. На одной кровати с ней лежала полностью обесцвеченная девушка из соседнего блока, единственная, с кем общалась паучиха и о ком могла себе позволить заботиться после того, как её брата забрали. Именно она первая заметила то, как с тихим скрежетом железная дверь скрылась в стене, открывая взгляду коридор в утреннем полумраке, и принялась расталкивать паучиху.       Впрочем, долго будить её не пришлось.