Победа или смерть

      Она неслась по улицам города на максимальной скорости. Позади отчаянно выли полицейские сирены. Высота, которую набрал скутер Даниэлы, была минимальной — всего-то полтора метра над землёй, в самый раз, чтобы…       Даниэла заложила крутой вираж и едва вписалась в поворот. Стеклянные витрины гипермаркетов и магазинов жалобно дребезжали, когда она проносилась мимо. Ещё один поворот — и Даниэла уже видит цель. Там, в конце улицы, в небо вздымалась острая игла Башни. Погода над Наном стояла хорошая, но прямо над шпилем Башни, в том самом месте, где он касался низких клубящихся облаков, зарождалась грядущая гроза.       Даниэла немного сбавила скорость и, едва не сбив с ног ошалевшего охранника, протаранила закрытые двери. Скутер не подкачал, и девушка влетела на нём прямо в вестибюль. Пролетев по инерции ещё с десяток метров, она наконец отжала тормоз и, не снимая шлема, обессиленно опустила голову на панель управления.       Она внутри. Наконец-то.

***

      Кабинет был небольшим — восемь на четыре, наверное. Стены — из толстого матово-серого стекла. Под ним словно клубился дым, меняя оттенок от серого к синему через мягкий голубой. Кое-где, как например, под потолком, дым стал почти фиолетовым, а нижний левый угол противоположной от Даниэлы стены был красивого молочного цвета. Мебель в кабинете была обычная, офисная: два кресла друг напротив друга, между ними столик, — но, тем не менее, радовала своей комфортабельностью. За спиной Даниэлы, у самого входа, жалась к стене узкая темно-синяя полоса софы. Кресла были матового, серо-голубого оттенка, а стол… что ж, стол представлял собою стеклянный насыщенно чёрный куб.       За те пятнадцать минут, что Даниэла провела в кабинете, она уже успела досконально его изучить. Вот, к примеру, пол — замечательный, похожий на своеобразное резиновое покрытие, пол, мягко пружинящий при каждом шаге. Немного, совсем чуть-чуть, но Даниэла, привычная к гонкам на скутерах, заметила «качку» сразу же. Она никак не могла понять, какого же он цвета — стоило сосредоточиться на одной точке, где, казалось, можно было уловить чистый оттенок, как окраска тут же менялась. Вскоре у Даниэлы закружилась голова, и она оставила это бессмысленное занятие.       Или свет… Даниэла никак не могла понять, где находится его источник. Может, встроен в стены? Или там, над глянцевой белоснежной гладью потолка?..       За спиной девушки прошуршала, входя в пазы, дверь. Но вошедший — по всей видимости, хозяин кабинета — не спешил занять свое кресло. Даниэла начинала злиться. Прежде чем приступить к разговору, да ещё и такому серьёзному, она предпочла бы увидеть лицо собеседника. Впрочем, девушка могла б и обернуться в кресле, но она не хотела поддаваться на провокацию сразу же, с первой минуты знакомства. К тому же, поступив так, Даниэла автоматически попала бы в неловкую ситуацию… Разозлившись окончательно, Даниэла встала и обернулась к вошедшему.       Она узнала его сразу, с первого же взгляда. Тот, кого в Нане называли не иначе как «сударь ректор», управляющий, а, как шептались некоторые, и негласный хозяин Башни. Впрочем, Даниэла не верила в то, что у Башни может быть какой бы то ни было хозяин.       Первым внимание Даниэлы привлёк упрямый, массивный подбородок с глубокой ямочкой посредине. Затем — такой же крупный нос… пожалуй, слишком уж крупный на любом другом лице кроме этого. Густая песочного цвета шевелюра и внимательные серые глаза. Одет «сударь ректор» был в странного вида одежду — рабочую, видимо, решила Даниэла: жемчужно-серые штаны, едва достающие до щиколоток, и такую же рубаху с короткими, по локоть, рукавами. А ещё он был бос, и ступни у ректора были мокрые. Кивнув, он прошёл по комнате и уселся за столом. Удивительный пол немедленно впитал в себя всю оставленную следами влагу.       Помедлив, Даниэла тоже заняла свое место.       — Итак… — начал он, поглядывая на принесенную с собой докладную. — Ты влетела в вестибюль на скутере, едва не снесла голову одному из охранников, не успев его обогнуть (а, может, просто не захотев)… Но затем сдалась на милость его коллег. Что скажешь?       Он положил докладную на стол, и Даниэла увидела, что текста там определённо больше, чем было поставлено ей в вину. К тому же ни слова не прозвучало о том, что за ней была погоня.       Девушка упрямо вскинула подбородок, и десятки тонких косичек по обе стороны её лица на мгновение взметнулись у висков.       — Я хочу у вас работать.       — Работать, — тем же спокойным тоном протянул ректор, словно ни капли не удивившись. — Кем?       Даниэла некоторое время молчала, изучая его. Она и сама не знала, как называется то, чем занимались в Башне.       Отчаявшись, девушка вновь кинулась в атаку, надменно проигнорировав каверзный вопрос:       — Я хочу работать здесь. В Башне. Я… чувствую…       — Я тоже чувствую, — сухо ответил ректор и, нажав на какую-то кнопку, открыл ящик стола. Немного помедлив, устроил в него докладную. — Чувствую, что с таким детским лепетом тебе здесь не место.       Он встал и направился к двери. Даниэла неосознанно вжалась в кресло, словно боясь, что сейчас ректор вытащит её за воротник куртки.       — Я вижу сны, — внезапно даже для себя самой призналась она. И, каким-то глубинным чутьем ощутив, что её слушают, продолжила: — Цветные сны. Полноценные. Ощущаю в них запахи, цвета… Я могу здесь работать.       — Ты умеешь плавать? — неожиданно спросил ректор. Даниэла удивлённо подняла голову и, повернув её, встретилась с потеплевшим взглядом серых глаз.       — Да…

***

      — Работать ты, конечно, начнешь не сразу. Только когда станешь куратором (их ещё называют старшими иллюзорами), и тебе поручат стажёра, — только тогда получишь первое задание.       Они шагали по странным помещениям — с изломанными стенами, с бешеной пляской цвета. В одних Даниэла видела глубокие иссиня-чёрные бассейны, где сквозь толщу воды инстинктивно ощущала присутствие жизни; в других встречала людей в вычурных скафандрах, возившихся над загадочными приборами. Всё вокруг, казалось, было чем-то занято, в чём-то задействовано — и Даниэла неожиданно ощутила себя своей в этой сосредоточенной молчаливой суматохе. Она принадлежала этому невероятному миру до последней молекулы.       Ректор, Уин, как он представился, наблюдал за ней с едва заметной усмешкой, но Даниэлу это не смущало, — она и сама понимала, что похожа на смешного щенка, которого впервые вынесли за пределы квартиры. И вот он вертится на месте, пытаясь одновременно постичь все те новые запахи, звуки, предметы, которые находятся вокруг в неизмеримом количестве. Вот что, к примеру, за функция у этой, странной формы трубы, уходящей перпендикулярно из пола в потолок? Ах, это почта? А где же здесь окошко для писем? Да вот же оно, стоит нажать кнопку — и получишь свою долю корреспонденции.       — А что такое этот иллюзор? — поинтересовалась полностью очарованная новыми открытиями Даниэла.       Ректор тут же посерьезнел, и девушка кожей ощутила его изменившееся настроение.       — Иллюзор — это ты, Даниэла. Вернее, тот, кто кроется в тебе до поры до времени. Мастер иллюзий и снов. В нашем случае — водных. Наша Башня занимается только этим видом иллюзий. Земные изучают в Нуаже, воздушные — в Тайе, а огненные…       — …в Аре, — закончила Даниэла. — То есть, я смогу насылать иллюзии… связанные с водой?       Мимо них промчался очередной работник в скафандре и, толкнув девушку плечом, едва не сбил её с ног.       — Эй, осторожней! — крикнула она вслед хаму, но Уин тут же одернул её.       — Здесь не просят прощения, Даниэла. Ты должна уметь постоять за себя. Башня… что ж… Башня это Башня. Дом для сотен одаренных людей, каждый из которых сам по себе чудо. Феномен. Тот, кто толкнул тебя, кстати, тоже иллюзор… твой непосредственный руководитель.       — Мой… о-о-о…       Уин только пожал плечами, его лицо ни на миг не изменило привычного безмятежного выражения.       — Я предупреждал: не жди нежностей. Здесь никто ни с кем не нянчится. Парсли очень талантлив, но обескуражен своими же способностями — а, проще говоря, не способен увидеть что-либо дальше собственного носа. Наши предки называли это… ммм… «звёздной болезнью». И ещё… он очень ревнив.       — Ревнив? — Даниэла насмешливо изогнула украшенную пирсингом левую бровь. — Я не собираюсь…       — Я не о том, — мягко вмешался Уин. — Он ревнует к собственным достижениям. Это, увы, худший вид куратора. Будь готова к тому, что, если достигнешь успехов, Парсли тут же изменит свое отношение к тебе. Этот человек привык быть везде первым, и, когда его разубеждают в этом…       — Так почему вы даете ему новичков?       — Стажёров, — поправил Уин. Внизу, под железной решеткой галереи, на которой они стояли, начала работать мощная дрель, и ректору пришлось наклониться почти к самому уху Даниэлы. — Это старинная традиция, и не мне её нарушать: стажер, которому удаётся превзойти своего учителя, становится куратором, занимая его место. Ему, в свою очередь, тоже дают стажёра… Таким образом куратором становится лучший из лучших, и его стажер получит качественно более высокий уровень знаний. А тот, кого превзошли, волен сам выбирать, что делать дальше, — остаться под руководством бывшего ученика или поискать работу по специальности. Кстати… Ещё никто не смог «подвинуть» Парсли с его должности.       Дрель, натужно урча, притихла.       — А что становилось с теми, кто не смог его превзойти?       — Чаще всего они погибали, — невозмутимо ответил Уин. И, глядя в расширившиеся глаза Даниэлы, добавил, немного смягчив тон: — Победа или смерть, — таков девиз твоего куратора.

***

      Она стояла в раздевалке для иллюзоров. Шкафчики, шкафчики, шкафчики… Все — пустые. Безликие. Шкафчики мёртвых новичков… стажеров. Тех, кто посмел соревноваться со своим куратором в его любимом деле.       Под затененным потолком мягко сияла единственная лампа. Был уже вечер, и небольшие квадратные окошки напротив двери были залиты чернильными сумерками. Там, внизу, оставленный Даниэлой ради призвания, раскинулся Нан — огромный мегаполис, устроившийся, точно зверь на водопой, у не меньшего по размерам озера. Сумерки в самом Нане не отличны ото дня, так много светится неона, но здесь, в Башне, всё первозданно черно — свет не достигает самого верха этих бессчетных этажей.       Скрипнула дверь, открываясь вовнутрь. Даниэла повернула голову к вошедшему. Тоже иллюзор, по всей видимости. Взъерошенные русые волосы, редко встречавшиеся с ножницами, симпатичное открытое лицо, светлые глаза красивого голубовато-серого оттенка. Приветливая улыбка. Ещё одна жертва загадочного Парсли?       — Привет, — протянул парень. Подошел ближе, сел на скамейку. Джинсы, тяжелые ботинки на шнуровке, светлая джинсовая безрукавка поверх черной футболки. Так одевались соседские мальчишки в доме Даниэлы, так одевалась и она сама: те же неизменные джинсы, ботинки, майка немаркого цвета… Единственным отличием была кожаная куртка — Даниэла любила эпатажные вещи. Против воли она почувствовала внезапное расположение к незнакомцу.       — Я Даниэла, — представилась она, протянув парню ладонь для пожатия. Но тот внезапно церемонно поцеловал руку девушки, задорно подмигнув. — Ты случайно не знаешь… Парсли, наш куратор… он…       — Самый страшный кошмар всех стажёров, — белозубо улыбнулся парень, с некоторой долей сожаления отпустив запястье Даниэлы. — Боишься его? Наверняка ректор уже успел тебя напугать. Мол, зверь, а не Парсли, не даёт развиваться молодым талантам…       Разговор принимал опасный оборот. Даниэла насторожилась.       — Я не могу судить о нем за глаза. Когда увижу — пойму, стоит ли бояться.       Парень неожиданно рассмеялся. Встал, шутовски поклонился.       — Ну как? Боишься?

***

      — Всё очень просто, Даниэла. — Они стояли за стеклом крытой галереи. Внизу, далеко под их ногами, в метрах трёх, никак не меньше, раскинулся огромный бассейн, похожий на зеркало своей безмятежной голубой гладью. — Я научу тебя всему, что тебе потребуется. Иллюзии, сны… наваждения…       Его голос был мягок и тягуч, и Даниэла облизнула пересохшие губы. Парсли стоял прямо за её спиной, шепча на ухо:       — …Ты научишься руководить миром невероятного. Там, в своих снах, ты сможешь творить и разрушать, сражаться… там ты сможешь жить.       Вода неслышно шептала ей в унисон с ним: жить, жить, ш-ш-ш… жить… По белым стенам текли сероватые узоры — блики от воды, — плавно перетекали друг в друга, распускаясь диковинными цветами.       — Затем ты должна будешь выдержать мой экзамен, — дыхание Парсли щекотало кожу за левым ухом Даниэлы, и она вдруг осознала, что, стоит ей податься назад, и она окажется в его объятиях. — Его не выдержал ещё никто. Но ты… ты справишься…       — Конечно, справлюсь, — собравшись с силами, ответила Даниэла. — Я сумею победить тебя, Парсли.       Она почувствовала, как он отодвинулся от неё, обескураженный.       — И ещё… я тоже иллюзор, не забывай об этом, прежде чем вновь попытаешься наслать на меня свое… наваждение, — последнее слово она прошептала, как он пару минут назад — сладко и тягуче.       — Ты забавная, — усмехнулся Парсли, когда Даниэла повернулась к нему. Руки он убрал за спину, словно пытаясь показать всем своим видом: он не хочет ничего дурного. — Это будет интересно.       — Безусловно, — ответила ухмылкой на ухмылку девушка и направилась прочь по галерее. — Победа или смерть, Парсли… Победа или смерть.

***

      Открыв глаза, она некоторое время лежала в полной темноте. Даниэла никак не могла привыкнуть к этому совершенному спокойствию — отсутствию звуков и шорохов, бликов света в окно, к которым она так привыкла. Здесь же не было и окна. Даниэлу охватывал кокон безмолвия.       Это была её комната… не комната даже — спальный мешок размером с целое помещение. Мягкая прослойка какого-то материала, чёрного, словно сама ночь, служила Даниэле кроватью. Стоило ей пошевелиться, повернуться на бок — и постель мгновенно подстраивалась, нежно охватывая её своей мягкостью.       Даниэла ненавидела свою кровать.       Кроме кровати, Даниэла ненавидела Парсли и себя — за то, что кроме ненависти он пробуждал в ней какое-то странную двойственность. Ей хотелось убить своего куратора — и смеяться над его шутками, хотелось… По правде говоря, Даниэле многого хотелось.       Они начали занятия две недели назад. Сплошная теория, сухие знания, которые Парсли изобретательно перемежал со старыми полузабытыми легендами о таких, как они, — о демонах ночи, инкубах и суккубах, являвшихся к людям во снах. Парсли не знал слова «халтура», он вкладывал в свою ученицу всю душу, но Даниэла не могла забыть слов Уина. Парсли — самое опасное бедствие из всех, что только могут с ней случиться. Он — ошибка в расчётах, пятнышко ржи на бесценном приборе, маленькая неточность в безупречной схеме под названием Даниэла.       И она не собиралась ему содействовать.       Даниэла чуть шевельнулась, и кровать тут же перетекла, подстраиваясь под новое положение ее тела. Сдавленно зарычав, девушка села, и тут же зажегся свет. Как и в кабинете ректора, его источник был невидим, и это раздражало Даниэлу ничуть не меньше чересчур услужливой кровати. Ей не нравилась такая полная автоматизация, ей хотелось самой контролировать свет. А ещё — взять под контроль свою сорвавшуюся с цепи жизнь.       В дверь… нет, в Башне не могли просто банально постучать в дверь. Это сознание Даниэлы, в которое просительно поскребся чужой разум, провело такую ассоциацию. Даниэле не было нужды вставать — комната немедленно отреагировала на ее желание, впустив пришедшего.       Парсли вошёл внутрь, ничуть не стесняясь, как к себе домой. Сел у её ног, приветственно коснулся обнаженного колена. Даниэла спала в чёрной рубашке, едва прикрывавшей бёдра, но Парсли это ничуть не смущало.       — Вставай, сегодня у меня для тебя сюрприз. Первое практическое занятие.       — Практика? — сев, Даниэла потянулась за одеждой. — Уже?       — Погоди, — рука Парсли накрыла её ладонь, внезапно заставив Даниэлу вспомнить о чрезмерно откровенной рубашке. — Сегодня наденешь вот это…       Второй рукой он, словно профессиональный фокусник, достал из-за спины жемчужно-серый сверток, в котором девушка немедленно узнала рабочую одежду.       — Красиво, — не могла не признать она, разглядывая топ с лентой через шею и короткие обтягивающие штанишки. — Зачем она нужна?       — Я ведь рассказывал тебе, Медуза, — насмешливо поддел её Парсли. Даниэла только поморщилась — куратор присвоил ей это прозвище на первом же занятии, отчасти за обилие светлых косичек, похожих на разворошенных змей, отчасти — из мести за ее строптивость. — Ты будешь входить в сон под присмотром контрольной группы, на специальном аппарате. Эта ткань — просто идеальный проводник специальных токов, она сохранится на тебе и во снах. А обтягивающий эффект, за который я так её люблю, поможет при… необычайных обстоятельствах.       — Что за обстоятельства? — заинтересовалась Даниэла. — Отвернись.       — Зачем? Что я там не видел? — принялся вяло сопротивляться Парсли. Это начинало входить в их собственную традицию. Её вопрос он в своей привычной манере пропустил мимо ушей.       — Брысь, — безапелляционно заявила Даниэла.       — Ладно, ладно, Медуза, не шипи, — примирительно поднял руки куратор. — Уже ухожу. Жду тебя у двери. Только, умоляю, не затягивай!..

***

      — Выглядишь… ммм… хоть сейчас во сны суккубом, — одобрительно заметил Парсли, отходя от стены, к которой он привалился, ожидая Даниэлу. — Идём, Медуза. Нас уже ждут.       Их и вправду уже ждали. Лаборатория была полна народу: Даниэла заметила возле аппаратов, напоминавших неимоверно усложненные стоматологические кресла, Уина, особняком держалась контрольная группа — врачи и другие иллюзоры. Хватало и простых зевак, любопытных зрителей, собравшихся поприсутствовать при знаменательном событии.       — Давай, Медуза, не дрейфь, — подтолкнул её вперёд Парсли. Против воли Даниэла улыбнулась — и тут же поймала внимательный взгляд Уина. Улыбка исчезла сама по себе. «Победа или смерть», — вспомнилось ей. В памяти всплыла странная оговорка куратора о «необычайных обстоятельствах» и шкафчики в раздевалке — бесконечные ряды опустевших шкафчиков.       — В чьем сне мы будем?       — В моём, разумеется, — ответил, улыбаясь, Парсли, подходя к правому из кресел. — Из нас двоих куратор, в конце концов, я. Пока что.       Больше Даниэла ни о чём не расспрашивала. Заняла своё место под внимательными взглядами собравшихся, покорно позволила опутать себя сложной сетью проводов. Повернув голову, девушка нашла глазами встревоженного Уина. Он симпатизировал ей, Даниэла каким-то образом была уверена в этом, несмотря на то, что они больше ни разу не встретились до сегодняшнего утра. И он волновался за неё… Додумать эту мысль девушка уже не успела. Миг — и сонное жужжание странной машины взорвалось в мозгу Даниэлы угольно-чёрным конфетти. Её зрачки расширились до предела, и, перед тем как провалиться в чужой сон, она успела заметить каплю пота, соскользнувшую по виску ректора.       …Это было за границей времени и пространства. Серое ничто — ни стен, ни потолка — окутывает подобно одеялу. Где-то там, вне её сознания, раздаётся мерный шум — стук сердца, внезапно поняла Даниэла. Интересно, всё должно быть именно так или Парсли уже успел вмешаться в привычное течение эксперимента?       Он возник за её спиной ниоткуда. Взял за руку, и она ощутила ласковое тепло.       — Ты в моём сне, Медуза, — он теперь всегда называл её так. — Здесь я волен делать всё, что только захочу.       — И чего ты хочешь? — с трудом вытолкнула она из пересохшего горла.       — Это не важно. Ты должна научиться властвовать чужими снами. К примеру… ты хочешь яблоко?       Он протянул вперёд руку, и спустя мгновение на его ладони возник сочный круглобокий плод.       — Оно… настоящее?       — Во снах нет ничего настоящего, Медуза, — усмехнулся Парсли. — Здесь нет материи, это царство разума. Фантазии. Давай. Экспериментируй!       Он отошёл и расхохотался, раскинув руки, словно пытался обнять весь этот смутный безразмерный мир.       …И летали мириады бабочек с ладонь каждая, и возносились к несуществующему небу дворцы и храмы… Когда в их сне вырос целый Нан, они сели рядом на берегу озера.       — Теперь ты понимаешь? Здесь можно жить, — беззлобно поддел её Парсли, накручивая на палец светло-русую косичку.       — Как… как ты справляешься с этим?       — С желанием остаться? Я просто не борюсь с ним. Я подчиняюсь. Любой другой иллюзор скажет тебе, что нужно разграничивать реальность и вымысел… бла-бла-бла… но не я. Они существуют оба, эти миры. Они равноценны. Подчини их себе, сделай своими — и живи в обоих. Не лишай себя этого счастья.       — Можно ли умереть во сне? — спросила Даниэла и тут же поняла, что сказала чепуху.       — Да, — просто ответил Парсли. — Можно.

***

      Они открыли глаза одновременно. И тут же, повернув головы друг к другу, встретились взглядами. Общий сон — узы, которые не разорвать. Они навсегда сковали их вместе. И — неважно, кто выйдет победителем из их финальной схватки — Даниэла знала наверняка: она никогда не сможет этого забыть.       Она больше не видела снов. Сны, те самые, которые некогда отличали её от всех остальных (жители Четырех Городов лишены этого дара), эти самые сны стали её работой, орудием труда, как рубанок или стамеска. Но она не жалела о них. Даниэла была отравлена сладким ядом власти — власти над собственным миром фантазий.       Вслед за курсом снов Парсли принялся начитывать ей теорию иллюзий. И Даниэла, и так очарованная снами, поняла, что иллюзии и вовсе захватили ее с головой. Они были так увлекательны, эти иллюзии, в них были интересны даже сухие цифры — потому что за этими цифрами крылись неограниченные возможности.       Вскоре они приступили к практике. В тот самый момент, когда Даниэла погрузилась в бесконечный мир водной иллюзии, оставив свое реальное тело лежать в лаборатории, — в тот самый миг она поняла, что «победа или смерть» это единственный выход для нее. Потому что, если она лишится этого всего, смерть станет для неё не бедой, а спасением.       Спустя полгода Даниэлу называли Медузой почти все. Она очень изменилась: в ней появились властность, стальная уверенность, несгибаемая воля. Она быстро становилась настоящим профессионалом, и Парсли уже не приходилось подсказывать ей, что делать, — Даниэла инстинктивно чувствовала правильное решение. И задания куратора становились всё сложнее, всё изобретательнее. Вскоре Даниэла окончательно удостоверилась в том, что он пытается уничтожить её ещё до экзамена.       Парсли ее боялся.       Сперва они спали вместе, но это продолжалось недолго, — пока она не одолела своего первого иллюзорного монстра. Медленно, исподволь, но неуклонно, она из двадцатилетней девушки превращалась в молодую женщину, которая успела повидать такое, что мало кто мог даже представить.       А Парсли оставался всё таким же. Он первым понял, что у них ничего не выйдет, и однажды просто не пришёл к ней на встречу. А Даниэла… Даниэла даже не заметила.       Победа или смерть. И лучше победа.       День за днём, уже без помощи контрольной группы, Даниэла погружалась во сны и изощренные водные иллюзии. Там она постоянно ходила по грани, по лезвию бритвы, — ее засасывало в воронки смерчей, она тонула в болотах, её полосовали кислотные дожди… Всё, что мог только изобрести Парсли для их решающего поединка, было ею пройдено. Там, во сне, время текло иначе. Там она проживала жизнь за жизнью, не зная меры, не зная предела. Она быстро превратилась в бессмертную старуху в молодом, не успевшем одряхлеть теле.

***

      Они встретились случайно. Была ночь, и Даниэла, вновь закончив свои эксперименты, привычно покидала лабораторию. Уин стоял у двери, внимательно следя за каждым её движением.       — Ты сумасшедшая, — сообщил он в своём обычном спокойном тоне. — Прекращай.       — Нет.       Она зашагала мимо, не торопясь и не медля, — ей уже некуда было спешить. Уин молча проводил её взглядом. Он с горечью вспоминал ту совсем юную и шальную девочку, которая влетела на скутере в Башню — и в свою новую жизнь.

***

      Даниэлу окружала темнота, но в этой темноте кто-то был. Ей не было нужды спрашивать или даже включать свет, садясь, — она и так знала, кто это.       — Помнишь, тогда, давным-давно, я сказала, что сумею победить тебя?       — Помню, — его голос был глух и безнадёжен.       — Я сумею. Победа или смерть.

***

      Они шли на последнее испытание вместе, держась за руки. Они были друг для друга большим, чем просто куратор и стажёр, — во снах они прожили вместе не одну жизнь. Короткие и длинные, счастливые и нет, эти жизни объединили их куда крепче, чем всё, что могло бы быть между ними в реальности.       Уин сделал для Даниэлы всё, что только мог. Контрольная группа была идеально сработана, инструменты неоднократно проверены и перепроверены… что уж и говорить о самих аппаратах.       Но проникнуть в иллюзию Парсли вместе с ней ему было не по силам. Она должна была справиться со всем сама. Та, кто прежде была Даниэлой. Медуза — мастер иллюзий и снов.

***

      Парсли не зря приписывали великие способности. Он был неимоверно, почти гениально талантлив. Она прошла всё, что он мог для неё приготовить? Как бы не так. Сражаясь с иллюзорными монстрами, противостоя сокрушительному цунами, борясь с неотвратимой смертью, Медуза не могла не признать мастерство своего противника. Совершенство, — вот какое слово просилось ей на ум. — Идеальное убийство.       И она справилась. Первый раунд был за ней.       Когда она справилась с иллюзиями, то долго не могла различить реальность и вымысел. Её сердце осталось там, в сумрачном мире фантазии. Медузе аплодировали, но она не слышала оваций. Она неотрывно смотрела на того, с кем на самом деле сражалась всё это время.       А потом был монстр. Это был чудовищный осьминог с человеческими глазами и гениальным умом своего создателя. Она знала, что Парсли не имел права посылать его, это было вне дозволенной программы, но предъявлять претензии было некому. Она победит. Или умрёт. Третьего не дано.       Они кружились в безумном танце, на один ход опережая друг друга. Бесчисленные щупальца обвивали, тянули, захватывали… она уже не могла сражаться. Оставалось только дать монстру подтянуть себя ближе.       Но вдруг что-то в ней сломалось. Очнувшись, Медуза поняла, что монстр уничтожен. Иллюзия была не просто убита — сметена. И тогда она поняла, что открыла секрет своего куратора.       Это было так просто, что Медуза даже рассмеялась. Истина лежала на самой поверхности, нужно было просто на мгновение потерять рассудок, чтобы осознать её. А ведь Парсли говорил ей тогда… говорил…       В памяти всплыло полузабытое: «…это царство разума». Он был прав, её куратор. Её враг. Не нужно было бороться с порождениями его сознания — нужно было просто дотянуться до него самого.       И следующего осьминога она встретила с раскрытыми объятиями.       Он был там, внутри, это его разум светился в бессмысленных буркалах чудовища. И она сломала защитные барьеры, как скорлупу, один за одним. Он бешено закричал, и вода… вспыхнула, занялась не потухающим пламенем. И последним движением, прежде чем её охватило пламя, Медуза ударила по Парсли всей своей болью. Всей своей ненавистью. Помнишь те бессчетные шкафчики в пустой раздевалке, Парсли? Как мог ты…

***

      — Это Марина. Марина, это Медуза. Твой куратор.       Напуганная светловолосая девочка смотрела на грозную Медузу во все свои огромные серые глаза. Она уже знала, что её куратором станет живая легенда, великий мастер иллюзий и снов.       Уин смотрел на девочку с сожалением. Он не должен был позволять Даниэле стать куратором, не должен был — ради этой малышки. Как Парсли исказил Даниэлу, сделав из неё Медузу, так и она сама…       Сама Медуза не думала ни о чём. То пламя, последний удар Парсли, выжгло в ней всю Даниэлу. Без остатка. Она победила — и умерла.       — Другие иллюзоры сказали бы тебе, что нужно помнить о том, что иллюзорный мир нереален, но я не стану, — вместо приветствия начала она. — Он — единственная истина, которую тебе предстоит постичь.