Спаси меня

Устал. Как же он устал от всего этого. Кто бы мог подумать, что в этом жизнерадостном парне, любимчике всех окружающих, радости и не осталось вовсе. Он забыл, что это такое. Уже и не вспомнить, когда последний раз он, не прикрываясь маской жизнелюбия, смеялся от души, когда был счастлив или просто воодушевлен. Теперь же все эти чувства для него роскошь. Они сгорели в адском пламени ненависти к себе, постоянных тревоге, страхе и всепоглощающей безнадежности, оставив после себя лишь пустоту. Вот и сейчас, когда сильный удар приходится в скулу, он не издает ни звука. Даже когда верх и низ меняются местами, обозначая собой неудачное падение на твердый пол, он лишь сжимает руки в кулаки, наблюдая за алыми брызгами, ярко контрастирующими с холодным блеском белого кафеля. Это продолжается уже бесконечное количество времени. – Сколько раз я говорил тебе возвращаться не позже девяти, а?! Удар приходится уже по ребрам, вспыхивая в сознании резкой болью. Еще один – в живот. Второй – в грудь. И еще, и еще раз. Тут и там по телу расцветают красные пятна и саднящие раны. Но он молчит. Сжимает челюсти и выдыхает сквозь зубы, когда очередной пинок приходится по уже проходящим отметинам. Он должен молчать. В противном случае будет хуже. Намного хуже. Прямо как тогда, когда он был младше. Поначалу он пытался дать отпор, кричал, огрызался, кидался в ответ, жалкий в своих попытках защититься. Но ничтожное сопротивление лишь привело к чудовищным последствиям. Он все еще помнил тот день. То, как дышал через раз, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, как каждое движение причиняло ему нестерпимую боль, рождая грешные мысли о том, чтобы все поскорее прекратилось. Неважно как. Главное, чтобы он больше не чувствовал своего раненного тела, представляющего собой один сплошной кровоточащий сгусток. Тогда ситуация немыслимым образом была сглажена, замята, насильно забыта, покрытая хрустящими купюрами и фальшивыми показаниями. Все его страдания, попытки добиться справедливости – попытки спастись – были превращены в пыль, затоптаны десятками грешных ног, покрывающих злодеяния еще тысяч таких же, как его отчим. С того дня пошел отсчет до бесконечности, ознаменовавший начало его персонального ада. Ада, каждый отсчитанный день в котором, оставлял свои отметки на слабом теле подростка. Отметки, которых теперь не счесть. Вот и сейчас он был обречен на пожизненное усвоение урока, которого не заслужил. – Я говорил тебе?! Говорил?! На отросших прядях чувствуется чрезмерная хватка, грозящая снять с него скальп. Сильные грубые пальцы сжимаются на затылке, стягивая неприятно кожу и пачкая светлые волосы. Их тянут назад, заставляя против воли запрокинуть голову кверху и зажмуриться от боли. – Смотри на меня, сучонок! Теперь его голову встряхивают, а мир перед глазами смешивается в один смазанный холст слепящего света. Лампочка в ванной всегда была такой яркой? – Тварь, я говорил тебе, чтобы ты тащился домой к девяти?! Говорил?! – Д.. да.. Голос совсем тихий и больше похож на скрип ветвей давно высохшего дерева. Он сглатывает накопившуюся во рту слюну, практически давясь ей. – Еще раз такое повториться - и ты не выйдешь отсюда больше никогда! Понял меня?! – Да... – Ты забыл, как надо отвечать, сучоныш? Ему с размаху дают пощечину, от которой в ушах начинают звенеть колокола. Он чувствует, как лопается губа, как течет по подбородку кровь, накрапывая на бывшую некогда белоснежной толстовку. – Да, господин Ли. – Вот так правильно, запомни уже наконец. Волосы резко отпускают, отчего его ведет. Не в силах удержаться, он падает ничком на пол, морщась от неприятных ощущений в ушибленном плече. Наверное повредил, когда падал, пространно думает он. – Приберись тут, – бросают ему напоследок и захлопывают дверь. Ну что ж, Ким Хонджун, сожалеешь ли ты, что опоздал? Нет, конечно, нет. Он нежно улыбается, не обращая внимания на разбитые губы. Он не сожалеет. Ведь этот день он провел с Сонхва. И даже мрачное его окончание не способно уничтожить росток счастья, зародившийся благодаря этому парню.