Точка невозврата

      Фэн Синь иногда не понимал, почему так получилось.       Почему Му Цин, который несколько сотен лет — с самого первого дня знакомства — казался ему высокомерным зазнайкой и подлым завистником, в какой-то момент оказался для него самым близким человеком. Человеком, которого хотелось защищать и не выпускать из объятий.       Он часто задавался этим вопросом. Когда смотрел на его обнажённую спину, едва прикрытую шёлковым покрывалом, когда целовал его бледную шею, длинную и манящую, с небольшой россыпью родинок, когда слушал его меланхоличные рассказы о прошедшем дне, наполненном очередными заботами. Даже задавал этот вопрос самому Му Цину, боясь отхватить очередной подзатыльник, но тот отреагировал на удивление спокойно — лишь немногословно пожал плечами. Потому что он, как и сам Фэн Синь, не знал.       Началось это всё странно. Фэн Синь просто поймал себя на мысли, что дольше положенного засматривается на его развевающиеся волосы, на горделиво вздёрнутый подбородок и идеальную, совсем не присущую простолюдину осанку. Потому что Му Цин, в общем-то, был красивым. И в те редкие моменты, когда они не дрались и не ругались, не замечать эту красоту было сложно. Любил он его, конечно, вовсе не за внешнюю привлекательность, однако началось всё именно с этого. С его маленького открытия, которое вскоре перестало давать спать по ночам.       Ему снились его капризно поджатые губы, его надменные глаза и тонкие пальцы, бледные и изящные, словно и вовсе никогда не держали в руках тяжёлый меч. В этих снах Му Цин был другим. Он молчаливо смотрел на него своим выразительным взглядом, пустым и печальным, прикасался руками к его коже и говорил вещи, от которых по телу шла дрожь. Вовсе не постыдные и похабные, нет. Он много рассказывал ему о своём детстве, о маме, по которой скучал даже спустя столько сотен лет, об их сложной жизни и о том, как он мечтал однажды оглянуться назад и понять, что это всё в прошлом. Что он сытый и умытый, с причёсанными волосами, а в голове — ни одной мысли о том, как прожить завтрашний день. Потому что в мыслях этих больше не было надобности. И в этих снах он был таким открытым и настоящим, что сердце не могло не начать стучать чаще.       А потом он просыпался. Выходил за пределы своего дворца и снова сталкивался с привычным холодным взглядом, лёд в котором был сильнее даже его кулака. Это огорчало, и Фэн Синь в очередной раз заводился: ругался, отвечал недовольством на каждое его слово и встряхивал за укрытые бронёй плечи. Потому что не мог по-другому — ему хотелось достучаться. Хотелось, чтобы Му Цин наконец снял с себя свою маску безразличия, чтобы перестал видеть в нём чужого человека, чтобы приоткрыл свою душу хоть немного, позволив узнать, что же его на самом деле гложет.       А гложило Му Цина многое, он и сам, наверное, не сосчитает точного количества. Старые раны и сомнения, давние обиды, давящее сожаление, непроглядная вина и много чего ещё. Потому что Му Цин на самом деле был совсем не тем, кого видели в нём окружающие. Кого видел в нём Фэн Синь и даже Се Лянь. У него были чувства и переживания, он умел сочувствовать и даже любить.       Последнее стало для Фэн Синя самым большим открытием. И пусть любовь Му Цина была такой же, как и он сам, любовью от этого она быть не переставала.       Му Цин мог помочь залечить его раны, мог посоветовать дельное решение проблемы, кинув свои мысли совсем невзначай, мог выслушать и даже поддержать — как умел, немного холодно, отстранённо и неловко. Но Фэн Синю от этого становилось совсем тепло.       Иногда, когда Му Цин совсем себя отпускал, теряясь в эмоциях и чувствах, он мог сжать в своих пальцах его руку или коснуться губами смуглого плеча. Смело и без сожалений. Фэн Синь обычно не выдерживал — утягивал за собой, втягивая в поцелуй, потому что такого Му Цина хотелось целовать до бесконечности, долго и упоительно, будто им может не хватить времени, и плевать, что у них впереди была целая вечность.       Заслужить доверие Му Цина было трудно. Заслужить его любовь — ещё труднее. Фэн Синь был не мастер красивых слов, он считал себя человеком дела, хотя, если честно, мастером красивых дел его тоже едва ли можно было назвать. Фэн Синь от всего этого был совсем далёк, но привлечь внимание Му Цина хотелось до дрожи в конечностях. И вовсе не то внимание, когда он заводится из-за его слов и оставляет на лице след от пощёчины, а то, когда он закрывает глаза, притягивает к себе ближе за плечи и, поцеловав совсем отрывисто и невесомо, сильнее обхватывает своими бёдрами. Как во всех слащавых романах и пьесах.       Фэн Синь всегда старался быть рядом: предлагал помощь с прошениями верующих, пытался — хоть и совсем неумело — завести разговор и даже принимал его сторону в громких спорах небесных чертогов, что удивляло не только самого Му Цина, но и всех остальных.       Когда Му Цину надоело, он пришёл к нему с вопросами. Этого стоило ожидать, и Фэн Синь даже подготовил себе целую речь, но все слова разом предательски вылетели из головы, когда в его дворец ворвался раскрасневшийся от злости Му Цин. Полный недовольств и негодований.       Фэн Синь, собрав всю волю в кулак, решил не молчать и не оправдываться. Сказать как есть, чтобы больше не мучить их обоих. Му Цин удивился. Даже перестал кричать от неожиданности. Застыл посреди его покоев, глядя на него стеклянным взглядом, а потом поспешил удалиться — вылетел как ошпаренный. Для Фэн Синя это сюрпризом не было, он от него именно этого и ждал (правда, рассчитывал получить в придачу ещё и пару затрещин), но от огорчения это всё равно спасти не могло. Внутри было больно, неприятно и как-то совсем пусто.       Чего он не ожидал, так это того, что Му Цин переступит его порог через неделю. Он топтался на месте, отводил свои по-прежнему высокомерные глаза в сторону и от волнения мял пальцами ткань широкого рукава. Он выглядел совсем растерянным, и Фэн Синь не мог понять, что происходит, пока Му Цин не сделал вдруг несколько шагов вперёд, выдохнув в его лицо тихое и немного неуверенное «кажется, ты мне тоже».       Фэн Синь не мог поверить своим ушам. Удивлённо моргал, не сводя с него взгляда. А потом, в полной мере осознав услышанное, несмело шагнул навстречу, коснувшись ладонями напрягшейся талии.       — Можно?       Му Цин разрешил — закрыл глаза и подался вперёд, давая себя поцеловать. И совсем робко вздрогнул, когда Фэн Синь прижал его к себе теснее. С нажимом провёл руками по позвоночнику и углубил поцелуй, сходя с ума от того, как неумело, но при этом пылко Му Цин на него отвечал.       С тех пор многое изменилось. Они постепенно становились ближе, прощали старые обиды и учились друг друга понимать. Получалось не всегда, но они старались.       Фэн Синь многого не понимал. Как правильно показывать Му Цину свои чувства, чтобы не спугнуть излишним напором, как вести себя перед остальными, чьи любопытные взгляды уже откровенно надоели, да хоть бы какими должны быть обычные отношения, где вы друг друга любите, а не мечтаете убить, потому что свыкнуться с такими переменами было сложно. Не понимал он и того, почему так получилось. Но ни о чём не жалел — Му Цин был замечательным. С целым миром внутри себя, который Фэн Синю ещё предстояло познать. Даже если это займёт ещё восемь сотен лет.