Устал

Ночь — время мафии. Ночь — прекрасное время. Даже дышится проще. С его-то больными лёгкими… Порт — место мафии. Пусть морской бриз и удушливый, но для него уже давно любой воздух — как яд. Он привык, иногда захлёбываясь кашлем, наслаждаться этим ядом. Море… Открытое море, вдаль, до горизонта, такое спокойное, солёное, горькое, кровавое по сути (от сброшенных в его пучину трупов неугодных) и цвету (от неоновых огней большого города). Так похоже на его слёзы. Бессильные. Одинокие. Море, неужели ты так же одиноко? Море, неужели тебе не обидно, что тебя все используют? Акутагава пришёл сюда просто так. Каждый день шляется мимо, почему бы сейчас не остановиться и не посмотреть. Созидание… Разве это уместно для того, чья суть — разрушение? А разве он выбирал? Шаги за спиной. Дар внутри взвился, ожидая нападения, но понял, кто идёт, и расслабился. К этому человеку он в жизни не потянет свои гнусные щупальца первым, без видимой на то причины, без пинка, без очередного обидного слова или удара по лицу. Конечно. Осаму Дазай смог бы просчитать любую случайность. И пришёл сюда именно сегодня. Что ему надо? Снова издеваться? Он больше не его ученик, не его кукла, не его пешка. Но слова о никчёмности, произнесённые им, всё равно отдаются болью там, где на глубине чёрной дыры бьётся больное преданное сердце. А ведь день мог быть не таким говнистым, каким стал. — Хорошая сегодня погодка, правда? — грёбаный оптимист. У Акутагавы мгновенно появилось желание сцарапать эту сладкую улыбочку с наглой рожи. — Что, не хочешь со мной разговаривать? Ответом ему послужил плеск волн. Мужчины слушали его пару минут, пока Осаму не выдохнул грустно и не облокотился о перила рядом с Рюноске. — Я бы тоже не стал. Тон его голоса был столь не похож на обычную надменную язвительность, с коей он обращался к бывшему ученику, и на идиотски-придурковатый, предназначенный для того, чтобы выбесить Чую и детективов, что Акутагава не смог себя пересилить и удивлённо уставился на Дазая. Тот фыркнул устало и не произнёс больше ни слова. — Ты предал нас… — Акутагава сказал это, чтобы только тишина не давила на пространство вокруг, как тяжёлые ботинки Чуи. — Знаешь, как я устал это слышать? — Осаму закатил глаза и повернулся к собеседнику лицом. — И знаешь ли ты, что я ещё никому не выболтал ни одного грязного секрета Портовой Мафии? Я не предал. Я просто ушёл. — Из Мафии выход есть только вперёд ногами, — огрызнулся парень. — Напомни мне, кто вбил тебе в голову эту идиотскую цитатку? — Некто по имени Осаму Дазай. Не знаешь такого? — Хах, ну хоть чувству юмора научился. Можешь же, когда захочешь! Акутагава опешил. Это он его сейчас так… Похвалил? — Ну, раз уж ты так восприимчив к изречениям того человека, будь добр выслушать парочку новых. Уходи от того, от чего ты устал. Ты устал от чего-нибудь, Акутагава, или ты у нас тиранище-титанище с железной волей и стальной нервной системой? Я вот устал убивать. Устал от мафиозных интриг, от едкой горячей крови на руках. Поэтому и ушёл. А от чего устал ты? Первым порывом было набить Дазаю морду. За то, что лезет не в своё дело, за то, что бередит кровоточащую чёрную душу. Но он лишь прикрыл глаза и сморщился, как от головной боли. — Я устал… — прохрипел он. Снова лёгкие подводят. Откашлялся. — Я устал, Дазай, от того, что ты меня всегда унижаешь. От твоей злости и холодности. От твоих манипуляций. Ты ведь всё знаешь, Осаму Дазай, все мои слабые стороны, все мои ответы на твои вопросы. Я тебе не интересен. Был, есть и буду. Так почему же ты не отстаёшь от меня? Мог ведь прикончить в любую минуту с начала нашей вражды, но измывался, унижал и уходил. Ты ведь мог растоптать меня, пока я ещё был мелкой соплёй у тебя на побегушках… — в воздухе снова повисла тишина. Акутагава ждал ответа. Не дождался. — Ну же, давай! Скажи, что я всё ещё мелкая сопля, что я ничего не стою, что я ничего не умею! — Нет. — Что — «нет»?! — разозлился Рюноске. — Ты многому научился. Ты стал достойным мафиози. Может быть, в глубине души я даже горжусь тобой, как своим первым учеником. Может быть, будь я всё ещё в Портовой Мафии, мы бы были коллегами, а не начальником и подчинённым. Острые лезвия Расёмона рассекли воздух и остановились у глотки Осаму. Тот удивлённо поднял взгляд. Бесчувственный и безэмоциональный призрак, Рюноске Акутагава, тяжело дышал сейчас, плечи его мелко тряслись, а в глазах отражалась неподдельная ярость. — Что тебе надо от меня?! Зачем ты пришёл?! — Топиться, — пожал плечами детектив, будто пожирающее материю лезвие не находилось сейчас у его горла. — Зачем ты мне говоришь всё это? — Потому что устал. — Снова? Отчего же? От меня? Поздравляю. — Устал играть строгого папочку. Вообще не моя роль, я понял. — Папочку?! Да в приютах детей любят больше, чем ты меня когда-то! Ты меня ненавидишь! И сейчас чего-то хочешь! В каких кустах здесь сидит твой превосходный тигр? Или решил не марать об меня его чистые белые лапки? Ты всегда ненавидел меня, Осаму Дазай, и играл со мной, как только мог. — Кто сказал тебе, глупый мальчишка, что я ненавижу тебя? — Всё тот же Осаму Дазай. Он вообще говорливый. Слишком, — чёрно-красный клинок уже почти рассекал кожу над белоснежными бинтами. — А ты не думал о том, что это была не ненависть? Если бы я ненавидел тебя, я бы не стал тебя учить. А так… Я всего на два года старше тебя, Рюноске, как думаешь, какие отношения могли сложиться между пацаном, увешанным мафиозными лаврами, и таким же пацаном, только из трущоб? Я ведь хотел как лучше. Знал уже, что слабые и обласканные в Портовой Мафии не выживают. Мафия — система для жестоких и озлобленных. Для тех, кто способен рассечь скальпелем горло боссу, к примеру… А твой взгляд, направленный на меня, не был похож на взгляд такого человека. Ты хотел любви, Рюноске, хотел, чтобы я тебя пожалел и разложил тебе все принципы жизни по полочкам. А так наши дела не делаются. Ты бы был счастлив. И умер счастливым на следующий же день. Зато посмотри на себя сейчас! Тебя не боюсь только я! Потому что… — Потому что до тебя я ещё не дорос? Потому что ты можешь превратить моё оружие в гору тряпья? — Потому что я знаю, что ты не сможешь меня убить. Не захочешь. Акутагава выдохнул, сложил оружие и повернулся к Дазаю спиной. — Ты прав. Не захочу. И ещё я сейчас… Счастлив? Кажется, да. Поэтому, будь так любезен, убивай меня быстрее. Не хочу растерять это счастье в твоих последующих речах. — Не веришь мне? — Остались ли ещё люди на этом свете, которые верят тебе? — Я надеялся, что да. — Спешу тебя разочаровать. — Что ж, если нам больше не удастся поговорить лицом к лицу… — Акутагава напрягся. Как знал ведь, как знал! Пистолет? Или нож? Чем его сейчас убьёт его больная, неправильная, да и вообще ебанутая любовь? — Правда, я хотел сказать это, глядя тебе в глаза, но так, наверное, даже проще… Я полюбил тебя, Акутагава, ещё юнцом и хотел, чтобы ты вырос достойным человеком. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. Прости. И вместо ожидаемого выстрела тишину разрезал звонкий всплеск. Рюноске вздрогнул и обернулся. Пирс был пуст. Ну нихрена ж себе поворот событий! Акутагава свесился за ограждение и увидел, как под воду влекомый тяжёлым булыжником уходит мужчина в бежевом пальто. — И после этих слов ты решил вот так вот смыться?! Вот прям разбежался! И разбежался. И прыгнул следом.

***

— И вот таким образом спасение утопающего чуть не превратилось в двойной суицид. Ах, мечты! Пока Дазай шастал по квартире в одних трусах, Акутагава сидел и трясся, по уши замотанный в махровое полотенце на голое тело. Одежда обоих мужчин висела на верёвочке на балконе, и Осаму уже успел пошутить о том, как офигеют соседи по общежитию, когда увидят легендарный плащ Акутагавы на балконе самого Дазая. А сам Акутагава уже готов был выплюнуть свои лёгкие, лишь бы они так не болели. Ну, догадались, конечно, оба — в начале марта в море прыгать. Этому-то что, этот и в январе прыгнет, вынырнет и дальше пойдёт, а он?! Но он не жалел. Этот раз для горе-суицидника мог стать уже последним. Акутагава нагнал Осаму, когда последний уже почти перестал выпускать кислород. Перерезал Расёмоном веревку, связывающую мужчину с камнем, и потащил на берег, почти не чувствуя рук и ног. Убедился, что Дазай дышит, и потерял сознание от холода и усталости, когда тот откашлялся и сел. — Ну и зачем ты прыгнул? — спросил Дазай, ставя перед носом Акутагавы чашку зелёного чая с какой-то пахучей травой и выдёргивая того из воспоминаний. — У меня к тебе тот же вопрос, — еле выговорил тот, но с благодарностью принял напиток. — Ну, знаешь, ночь, луна, прощальное, но отвергнутое признание в любви и смерть… Неплохой конец жизни. Красивый и романтичный. — А мне что после этого приказал бы делать? — То же, что и обычно. Это ты знаешь лучше меня. Акутагава нахмурил брови и взглянул на чайную гладь. — Ты говорил серьёзно? Осаму ошарашенно поднял на него глаза. — Ты ведь сказал, что пришёл топиться, но не знал, что я буду там. Если бы на моём месте стоял Чуя, или этот твой Ацуши… Сценарий бы поменялся? — Ну, Чуя бы молча спихнул меня в воду сам, а вместо камня придавил бы своей способностью сразу ко дну. А Накаджима позвонил бы Куникиде, и они оба полчаса вправляли бы мне мозг. Снова. — Ты не понял суть вопроса. — Понял. То, что я сказал, я мог сказать только тебе. Почему должен врать человек, решивший умереть? — Потому что ты грёбаный понторез и манипулятор? Потому что известен своей игрой на чужих чувствах? Потому что ты уже десять лет минимум как человек, решивший умереть, а на правде до этого пойман не был? — А ведь я мог сейчас счастливым лежать на дне… — Осаму закатил глаза и плюхнулся на диван, откинувшись на спинку. — Всегда пожалуйста, — ответил Акутагава и зашёлся в новом приступе кашля. — И всё-таки, зачем ты прыгнул? — А сам не знаешь? — Решил временно отключить свои детективные навыки. Вместо ответа Рюноске приложился к кружке, согревая себя изнутри кипятком. За стеной слышался храп, отдалённо похожий на тигриный рык, за окном пели цикады. Это… Расслабляло. Он, Акутагава Рюноске, один из самых опасных и смертоносных бандитов Йокогамы, сидит тут, можно сказать, в тылу врага и чувствует полное умиротворение. Сейчас-сейчас ворвутся люди с автоматами, скрутят его, голенького и безоружного и запрут в беспилотнике… Но на это сейчас как-то пофигу. Он был готов к смерти ещё в порту. Сейчас он из рук Осаму примет всё. Как и всегда, в общем-то. И поэтому не смог не ответить ему. — Потому что я тебя люблю, гондон. Потому что не хотел, чтобы когда всё только-только начало напоминать мои мечты, ты всё снова разбил вдребезги своей ебучей любовью к суициду. Потому что я не хочу, чтобы ты умирал… Не от моей руки. — Не от твоей? — хмыкнул Дазай, чем немного разозлил Рюноске. — Когда-нибудь ты меня выбесишь, и я придушу тебя голыми руками, и никакая способность тебе не поможет, любимый, — Акутагава поднял на Осаму холодный жестокий взгляд, на дне которого всё равно плескалась беззаветная преданная любовь. — Как же поздно я это понял! — Что? — Что этот взгляд «пожалуйста, не бей, я же хороший» был предназначен только мне! Ну и идиот же я! — Да, — бесстрастно подтвердил Акутагава. — Идиот. — Прости меня. — Знаешь, сколько я ждал этих слов? — Я тебя люблю. — Ещё дольше. Дазай встал. Сдался. Тебе всегда было плевать на чужие чувства. Ушёл в соседнюю комнату и вернулся с какой-то коробкой. — С днём рождения, — Осаму протянул коробку бывшему ученику, и тот распахнул глаза, не веря. В коробке лежал элегантный длинный чёрный шарф. — Ос-саму… — Акутагава потрогал шерстяную ткань. — Ты… Ты знаешь. — Не мог не знать. — Ну, конечно, досье, личное дело, все дела… Но ты… Помнишь… — Такое не забудешь. — Ты и не хотел забывать. — Не хотел, — кивнул Осаму, и Рюноске обнял его за шею, начиная содрогаться в рыданиях. Столько всего… Страх, любовь, тревога, ненависть, радость, отчаяние, неверие… Даже смертоносный убийца тоже всего лишь человек, и его плечи могут хрустнуть под грузом эмоций и чувств. Рюноске, наверное, не сможет поверить Дазаю до конца, но он хочет любить и быть любимым. Поэтому похер на всё. Он сейчас любит. Неподалёку послышался истерический визг. Накаджима Ацуши вышел на балкон подышать свежим воздухом.