Отпечатки прошлого

      Дым серой пеленой перекрывает воздух, облачая реальность в траурные рясы. Вдох. Лёгкие обжигаются изнутри, будто искусный гончар опаляет горшки. Без конца, вечность напролёт, бесцельно тратя глину, воду, время. Выдох.       Балкон, тот самый, полуразвалившийся, со скрипучими половицами из древесины похуже, дурацким ядерно-желтым навесом, не создающим и тени, наоборот, даже создавая ещё больший парниковый эффект в пределах лоджии, с дырками в крыше. Он их так и не залатал, он…       Бескрайние ледники Арктики, чистейшая вода Онтарио, горный родник, что величаво разбивается об острые выступы — все это ничто, его глаза стократ ярче засели в глубинах души. Первый январский снег, пломбир на палочке, цветок лилии не сравнятся с бледностью его кожи. Темные кудри волос несопоставимы ни с каменистым углём, ни с антрацитовыми глазами ястребов, ни с полосой дерьма, в которую превратилась моя жизнь.       Ещё одна затяжка пеплом оседает в горле, создавая приятное раздражение нёба. Дымка рассеивается, а напротив, в соседнем доме, стоит молодой парень, да что уж, совсем мальчишка. Озорство аквамарина зацепляется за мою маленькую, такую несмышлёную копию. Завтра идти в первый класс в этом незнакомом, пугающем городе, а этот мальчонка так и притягивает взгляд. Неловко улыбаюсь, убираю выбившуюся прядь за оттопыренное ушко, краснеющее от одного только лика юнца. Он берет ситуацию в свои руки, разворачивается, направляясь точно в дом. Ну все, милая, не судьба.       Пару минут, громкий стук в дверь, радостная улыбка, ведро полное…       — Вишня? В феврале? — хлопаю глазами, будто завидела ходящего на заднем дворе Франкенштейна.       — Да, принцесса, именно так. Рад знакомству, соседка. Думаю, мы найдём общий язык.       Да-да, нашли не только общий язык, но и общую страсть.       Табак выжигает кислород вокруг, задымляя пространство. Стряхиваю пепел в первую попавшуюся полупустую, забытую при последней уборке банку пива. Шипя, он растворяется в грязной смеси дождевой воды и противной жижи.       Вместе стремились познать жажду власти, скорости, признания и уважения. Свобода хлестала по щекам, отрезвляя и опьяняя одномоментно. С ним было все: и хорошо так, что паришь на одном уровне с ласточками, и правильно до такой степени, что можно было писать сопливый роман, и дерзко до потери сознания.       — Уверена? — тихо смеётся он, подавая руку.       Секундное сомнение. Замешательство и бегающий взгляд уносятся прямо к широкому кругу закатного солнца, когда пальцы переплетаются, притягивая ближе.       — Да, — тихо произношу, глядя в ярко-голубые омуты, где я оставила всю память. Где обрела покой и уверенность. Где он.       Смотрит прямо, губы сами расплываются в улыбку, его рука покоится на щеке, шероховатая подушечка большого поглаживает скулу. Хочется одновременно и смотреть вечность и скрыть глаза от пристального внимания. Ресницы, как и тело, подрагивают, когда он по миллиметру приближается.       Корица, мёд и яблоко. Спелое, карамельное Енвай новозеландской селекции. Так близко, но так запредельно далеко. Веки смыкаются, а губы чувствуют живое тепло, то, от которого крупные мурашки по телу. То, от которого все последующие прикосновения будут лишь напоминанием о том, самом главном в жизни каждого.       Предельно нежно, ласково, практически без напора. Он даёт время привыкнуть, а я рассыпаюсь на легион осколков, оставаясь в его руках, которые точно удержат, что бы ни случилось. Ладони перемещаются на талию, аккуратно, едва весомо очерчивая контуры тела, по которому ещё бегают свободные электроны, то преобразуясь, то сталкиваясь лоб в лоб друг с другом.       Кончик носа утыкается в щеку, а влажные губы выдыхают:       — Спасибо.       Время в водовороте мыслей стекает вниз по крупицам. Каждая из них — воспоминания. Вот он провожает от школы до дома, наши пути должны разойтись на этом перекрёстке, а он все идёт, и идёт, и идёт. Тараторит что-то об одноклассниках, вечеринках, клёвых местах пагубного городка. Мягкий, спокойный голос, отыгрыш особо ярких моментов — в этом весь Вишня.       Наконец попадается крупная песчинка, практически ракушка, только устье отломалось в суете морской, да завитки соль воды сточила. Но оно все ещё тёплое, все ещё болит, кровоточит, отзываясь в самом сердце души, заставляя задыхаться.       Мы на кемпинге, расставляем палатку, смеясь на весь лесной массив, отгоняя шумом любую живность. До сих пор ума не приложу, как, вернее чем, думали родители, отпуская ребёнка в компании молодого парня ночевать в диком лесу. Хворостинки трескались, ломаясь в пламени. Тепло и уют, несмотря на отдаленность от дома, постепенно делали своё дело. Поза становилась все расслабленнее, то и дело клевалось носом, хотелось укутаться в спальник, но Вишня все травил байки, тихо посмеиваясь, когда я в очередной раз не могла ответить на поставленный ребром вопрос и просто кивала.       — Принцесса, пойдем-ка спать, — заключил он, не дождавшись хоть какой-то реакции на предыдущую реплику.       — Но… — юноша уже подошёл ближе и, поправив свою кожаную куртку, покоящуюся на моих плечах, потянул за руку к нашему убежищу.       Внутри палатки припадаю к его губам, выражая все то, что скопилось в душе. Кажется, что пламя костра добралось и досюда, как иначе объяснить то безумие, что воцарилось меж нами. Стоит закрыть глаза, как поцелуй углубляется, пальцы избавляют петельки от соседства с пуговицами, комкая и скидывая ткань ниц.       Грудь щемит от пересыщения чем-то неземным, дурманящим, невесомые прикосновения кажутся жизненно важными, первичными. Они не должны прерываться. Нужно ближе, хоть плоти друг от друга отделяют сущие дюймы, нет, это чертовски много для двоих. Жаждется единство, единение.       Безмолвное согласие, когда ладонь касается скрытого за натянутой тканью треугольника. Ещё больше распаляет осторожность в движениях, его заботливое подкладывание подушки под поясницу, шёпот, ласкающий слух. В очередной поцелуй вкладываю все то, что не могу выразить словами, таких выражений не найти ни в одном языке мира, ни в одном словаре метафор. Только язык тела, язык чистых чувств, страсти, негаснущего огня.       Медленно-медленно, чувствуя одними лишь губами мое состояние, он начинает движение внутрь. «Расслабься, расслабься, расслабься», — оглушающе бьет по вискам щекотливый рокот. Его губы ловят едва налившиеся слёзы, успокаивают лучше любого антидепрессанта, даруют покой. Глубокие, неспешные толчки заставляют взвыть, но не позволять ему останавливаться.       Его руки всюду: то поглаживают щеку, то прочерчивают узоры соединения шеи, ключиц и груди, то мнут спальник, тихо шурша. Не узнаю собственного голоса, который серебряными болтами ввинчивается в черепную коробку, резонируя в узкой камерке. Рваное дыхание заставляет воздух пузыриться обилием окситоцина, застывшего в полумраке.       Тени скачут по полиамидной ткани палатки, он сбивчиво дышит, сопя прямо в ушко, говорит милые глупости, впервые, закрыв аквамарины, похитившие мое сердце, отпускает на волю три главных слова.       — Я люблю тебя, — вторю ему, не думая, сон то иль явь. Чувства это никак не изменит: ни увеличит, куда уж больше, ни уменьшит, и так чрезвычайно мало.

***

      Хочется ещё и ещё. Пойти ко дну этих сапфиров, пусть заменят синь небосвода, пусть будут лишь частью меня, нерушимой, неотъемлемой. Моей и только моей!       — Это же на всю жизнь, — ругается Стефани, услышав мою идею, — на всю твою чёртову жизнь, Сара. Подумай.       — Все уже решено, сеанс сегодня.       — Ты ему хоть сказала? — глупо хлопает карими глазами натуральная блондинка в душе. Как жаль, что в реальности на ее макушке иссиня-чёрные кудри. Нет, не такие, как у него, у парня они мягче, податливее, по ним хочется пробежаться пальцами, когда его голова покоится на коленях.       — Ау, Земля взывает! — щёлкает она пальцами у носа.       — Конечно знает, я же не тупица, — была бы ею, если бы сказала. Он бы ни в жизнь не согласился. Упрямец, считающий, что красота должна быть естественной, не обезображенной излишеством. Но это не преображение в привычном смысле. Это нечто большее.       За окном слышится шум подъезжающего мотоцикла, наверняка поднимающего дорожную пыль. За мной. Прощаюсь со Стеф, что не прекращает читать нотации, даже когда я, весело щурясь от солнца, бегу к нему. Когда он ерошит волосы, говоря, что на улице холодно, и нужно было выбрать одежду теплее. Когда притягивает к себе, заключая в родные объятия. Когда говорит куда-то в волосы: «Здравствуй, Принцесса». Даже когда мы скрываемся за поворотом, она все бубнит под нос, что «так дела не делаются», «что так нельзя». Может, в чем-то она и права, но не сейчас.       Колокольчик на двери полуподвального помещения оповещает о нашем приходе. Вишня галантно подаёт руку после каждой крутой ступени, предостерегая от падения. Приветливый тату-мастер стреляет хитрыми глазами то на меня, то на моего спутника, видно взвешивая что-то в голове.       — Что бить будем? — интересуется он.       — Ты же придумала эскиз, да? — осторожно задаёт вопрос парень, пока я собираюсь с мыслями.       Идей было мало сказать, что много. Сотни. Она должна была быть парной, это без сомнений, но так много откровенно дешевых тату, что на коже смотрятся отвратительно. Было сложно откопать достойную, поэтому я нашла иной выход.       — Можно у вас немного краски? Желательно акварели, если есть?       — Ты что удумала? — одергивает Вишня то ли от восхищения, то ли от ступора, но в его шепоте проскальзывает и то, и другое.       — Левую руку, — требовательно выставляю ладошку, ожидая его действий. Он повинуется, тихо, не отталкивая, но и не соглашаясь на все подряд. Мягко промакиваю безымянный палец синтетической кисточкой, больше водой, чем краской, и ставлю розоватый отпечаток на бумагу. Те же манипуляции проделываю со своим отпечатком, ставя его чуть в диагональ от первого.       Сердце. Сердце, выведенное бледно-розовыми, пастельными, отрывистыми полосочками отпечатков. Наших с ним отпечатков. Узоры переплетаются, показывая единение, являя глубинный смысл задуманного.       — Так ты дактилоскопией увлеклась? — смеётся он, щурясь, но подмечая оригинальность задумки. Кивком соглашается с эскизом, место каждый выберет себе сам.       Игла больно вонзается в кожу, чернилами переносится черточка за черточкой. Это терпимая боль совсем перестаёт быть заметной, когда он сжимает ладонь. Тёплые руки, едва уловимое поглаживание головы и причитания, что скоро все завершится. Минуты перерастают в часы, за окном, которое красуется в верхнем углу подвала, закатные лучи оставляют последний свой лик дню.       Он не будет бить тату сегодня, мы и так засиделись у мастера, пока тот рассказывал забавные случаи с клиентами, вновь и вновь выводя узоры на моем теле. Вишня сделает это завтра. Непременно сделает. Так?..

***

      Завтрашнее солнце величаво царствует на лазури небес, а от него ни слова, ни весточки. В сердце вонзается первый осколок сомнения. С ним все хорошо? Он в порядке? Прихожу домой и первым делом несусь на балкон.       Быть такого не может. Клинком прорубается в зоне груди дыра. Клокочущая, пугающая пустотой, необратимостью действительности. Ни одной вещицы на его лоджии, ни одной картонной коробки, будто там и не жили никогда. Будто…       Нет-нет-нет, быть этого не может. Он бы сказал, предупредил. На дверной звонок никто и не думает отвечать, в окнах выключен свет, а в щелочку между занавесками видно клубы пыли, тень на месте, где были диваны и картины. Выжженное поле вместо богатого урожая.

***

      Татуировке при должном уходе требуется две недели на то, чтоб зажить. Чтобы кожа стала такой же гладкой, но с мелкими бороздками чернильного шрама. Сначала зона нанесения чернил припухает, на месте рисунка появляется жидкое отделяемое — сукровица. Уже через два дня татуировка покрывается корочкой, через ещё пару дней появится шелушение. Антибактериальное мыло, влажное полотенце, компрессы со средством для ухода за татуировкой, и дней через десять можешь хвастаться красотой.       Душе же требуется другое время. Оно не исчисляется привычными днями, неделями или годами. Да что уж, ни кубометрами выплаканных слез, ни литрами воды, коими запиваются горькие пилюли, ни километрами, пройденными в одиночестве в лесной чаще в надежде встретить маньяка, который прервёт твои страдания. Нет, это все мелочи. Ничто уже не приведёт равновесие жизни, и жизнь как таковую.       Ты — отражение себя прошлой, оболочка, как бы другие ни убеждали. Со временем либо ты черствеешь, либо реальность, подобно дыму, рассеивается, облачая все в нуар. Чёрный и белый, как синонимы, цвет, как нечто противоестественное. Научиться жить с болью — достигнуть нирваны. А какой, к черту, дзен в современном мире? Какой покой с вечной загруженностью, отсутствием друзей, все той же комнаткой, где проходило все детство?       К счастью, родителям отыскала жилье респектабельнее, а я и в этом омуте воспоминаний из раза в раз лишаюсь рассудка.       Пусть.       — Плевать я хотела на все эти долбаные воспоминания, — психологи же говорят, что когда кричишь, выпускаешь злобу на волю, успокаиваешься. Тогда отчего эта рана все сильней кровоточит, черт возьми, почему?       — Это ошибочно, в прошлом заключено настоящее, — кажется, просто кажется. Он уже поселился в подсознании и изредка вякает свои противные словечки. Премерзкий клопик, разыгравшееся воображение, глюк.       — Давай, Сара, давай. Как учили в группе. Вдох на пять счетов, выдох на семь. Все хоро… — мямлю себе под нос, пытаясь унять нервную дрожь, сковывающую движения. Сигарета непроизвольно выпадает из пальцев, а ноги перестают слушаться.       — Не ты ли, Принцесса, мне говорила, — нет, точно не я, он точно не ко мне, нет его здесь, просто нет, — что прошлое формирует действительность. Что без прошлого мы ничто. Песчинка в море истории?       — Нет, никогда я так высокопарно не выражалась, — ответы вслух на вопросы, заданные подсознанием. Молодец, О’Нил, слетела с катушек, поздравляю.       Нащупываю в кармане пачку сигарет. Да, нужна ещё одна, так просто не унять голоса мнимой совести.       Вынимаю тоненькую никотиновую палочку, сжимаю фильтр губами, обветренными и искусанными за проведённые без сна ночи, суетливо ищу зажигалку в сумочке, но огонёк мелькает аккурат перед кончиком, заставляя бумагу воспламениться.       Цветение вишни — искусная, выточенная на корпусе Зиппо цветочная композиция. Помню, как искала мастера по всему городу, чтобы успеть к Рождеству, как нервничала и переживала, что не понравится, но для влюблённого сердца это все мелочи. Собираюсь с мыслями и медленно, едва дыша, поворачиваю голову.       Сдержанность в жесте, опрятный вид, кудри залиты лаком, зачёсаны, чтобы не мешались. Руки скрыты за дорогой шерстяной тканью, профиль все такой же дерзкий и чёткий, будто вытесан из гранита. Взгляд устремлён вдаль, даже не хочет посмотреть в глаза, объясниться, поговорить. Тихо стоит, убрав зажигалку в карман пиджака, и, вероятно, задается вопросом, что он тут забыл.       Соленые слёзы заполняют глаза, заставляя мир заполониться подрагивающей водной гладью. Выдыхаю резко и до конца. Отпуская. Но нет, он все стоит и не думает шевелиться.       — Какого черта? — рычу, выпуская дым наружу.       — И тебе здравствуй, дорогая.       — Почему? — не узнаю свой хриплый, срывающийся голос.       — Что именно? — ласковый бархат его голоса ласкает слух, только подкидывая дров в разгорающийся пожар.       — Все. Почему сейчас, спустя три года молчания? Почему ты? Почему здесь? — первая слеза медленно ползёт по щеке, размывая маску кажущегося спокойствия.       — Потому что так нужно. Потому что так правильно. Потому, что это необходимо, — он рефлекторно отдергивает рукав, пытаясь хоть немного уйти от темы.       — Это не ответ ни на один из моих вопросов, — укоризненно качаю головой, делая новую затяжку. Яд распространяется по легким, принося туманность в мысли. — Почему ты сбежал?       Прямой вопрос заставляет его фыркнуть, взглядом васильков изучить состав грязи под ногами, но все же слова формируются в складный рассказ.       — Помнишь тот вечер? Да, конечно, ты помнишь. Тогда, проводив тебя до дверей, нужно было вернуться в бар, босс просил помочь. Черт меня дернул пойти туда пешком, пренебрегая безопасностью. Всю дорогу думал о тебе. О том, что ты не выходишь из мыслей ни днём, ни ночью, что решилась на такой отчаянный шаг, — шумно выдыхает, качая головой, — не суть. В одном из дворов услышал шум, крики мужских и женских голосов. На улице никого не было, а значит, нужно действовать в одиночку.       — И ты, конечно же, полез на рожон, — дым вылетает из уст, горше становится на кончике языка.       — Когда я подошёл к тому месту, — не обратив и толики внимания в мою сторону, вещает он, — увидел лишь кровь. Много крови, пару обезглавленных тел в чёрных куртках с золотым Драконом на спине. Сейчас понимаю, что ничем бы не помог, но тогда адреналин взял верх.       Он закрыл глаза, зажмурившись от неприятных воспоминаний, и после небольшой паузы продолжил:       — Полиция приехала через мгновение, ни у кого не было сомнений, что вина лежит на мне. В доме хранились документы особой важности, потому босс отдал распоряжение экстренно вывезти абсолютно все, оставив комнатку пустой. Деньги с проданного инвестировались на подбор адекватного человека в защиту. Но, к несчастью, что бы ни было произнесено адвокатом, все разбивалось о лживые факты, фотографии с места преступления и здравый смысл. Три, три чертовых года пóтом и кровью добивался пересмотра, отыскал видео с соседних домов, откопал правду и вот, наконец, вышел свободным, практически стерильно чистым.       Молчание служит ему ответом. Безмолвие как лучшее из всех слов, наиболее ценное и правильное. Сотня упреков хочет вырваться наружу, но смысл? Он рассказал все, не утаивая, не скрываясь.       — Ты побывал в тюрьме, — факт последним гвоздем вонзается в крышку показного равнодушия.       — Но я же ведь пришёл, правда? — улыбка выходит до отвратительного грустной, пропитанной ядом несбывшихся мечт.       — Лучше бы не приходил, — очередная затяжка.       — Разве? Мне казалось, что меня тут ждут и помнят.       — Казалось, — тушу докуренную сигарету о край балкончика, скидывая бычок вниз.       Разворачиваюсь, готовясь пойти домой, но его рука обхватывает шею, резко разворачивая и впечатывая в себя. Сильно, дурманяще страстно, бездумно.       Его губы сминают мои. Липовый мед, яблоки с Завистью в названии, благоухающая корица, оседающая нерастворимым осадком в этом коктейле Молотова. Нежность как фитиль, а реакция моего тела, что против воли жмётся, помнит каждую точку его тела — искра.       Руки упираются в его грудь, отталкивая, но нет, его так просто не убрать. Не из мыслей, не из жизни. Он невыводим, въелся, обманом слился с моим миром, черт, да заменил его одним своим присутствием.       — Тошнит от одного твоего вида, от твоего голоса и глаз, — шепчу, задыхаясь, пока его язык изучает шею, то опускаясь к яремной впадинке, то возвращаясь к подбородку.       — Твоё тело говорит обратное, — мурлычет он, разбивая мои аргументы на тысячу мельчайших частиц.       — Убери от меня руки, — шиплю, захлебываясь в слезах при очередной попытке скинуть ненавистные ладони.       — И не подумаю, — хватка только усилилась, а предательские мурашки расползлись по коже, начинаясь где-то в районе солнечного сплетения.       — Уйди, — обессиленно ставлю точку, в последний раз отталкивая его. Последний барьер сломан, гештальт рухнул, прахом рассыпаясь на ветру, — пожалуйста.       — Только с тобой.       Он подхватывает меня на руки и несёт. Все равно куда, главное, что он тут. Со мной. В безопасности.       Мягко опускает на постель, нависая сверху и тут же начиная одаривать открытые участки кожи поцелуями. Наготы становится все больше, ведь его руки, кажется, всюду. И гладят висок, и придушивают шею, и изучают давно забытые маршруты, раскрывая новые грани ощущений.       Он ловит каждый вдох, распространяя по лицу алый румянец смущения и желания. Одежда сбрасывается, а перед моим взором открывается вид на его тело. Ноготками пересчитываю кубики пресса, чуть царапая нежную кожицу.       Глаза в глаза, и я снова, как в первую нашу встречу, тону. Теперь уже осознанно, безвозвратно, точно-точно навечно. Сердце хочет выйти на волю, колотясь в груди со всей силы. Руки тянутся прижать ближе, обнять, приласкать того, о ком все мечты. Он так близко, что вот-вот исчезнет.       Бережно убирает с шеи прилипшие волосы, заменяя их губами, языком пересчитывает рёбра, особый акцент делая на месте бледного сердечка. Пытается запомнить его очертания, выгравированные на тонкой коже.       Одним плавным движением он переворачивает меня на живот, губами касаясь каждого позвонка, лишь усиливая рябь кожи. Внутри все пылает от нехватки внимания, от непривычной, хрупкой милости. Снова жест заботы, оглаживает плечи, легко разминая. Стон сам собой срывается с губ. С ним одним они, не спрашивая, рвутся наружу.       Он рисует дорожку на спине, останавливаясь прямо на чувствительной точке между лопаток, несильно надавливает, призывая прогнуться. Шепчет что-то щекотно-приятное, завязывая все ощущения в узел, опуская его в низ живота.       Дыхание перехватывает, когда он толкается сразу во всю длину. Кровь закипает глинтвейном, бурля и распространяя аромат близости. Теряю связь с реальностью, сейчас есть только он, наше слияние. Движения становятся резче и жёстче, выбивая весь дух из лёгких.       Наслаждение разливается по венам, содрогая тело в ярчайшей из судорог. Только крепкие руки удерживают на месте, а толчки продолжают усиливаться, пока он не изливается. Разрядка делает своё дело, хочется закрыть глаза, стать слабой и податливой. Мягкой лужицей впитываюсь в шелковые простыни, ластясь и расслабляясь каждой клеточкой.       Поворачиваюсь, едва отдышавшись, к нему лицом. Сбоку, там же, где и у меня, какое-то маленькое пятнышко. Проморгавшись, рассматриваю сперва один отпечаток, а затем и второй, наложенные друг на друга. Полупрозрачное сердце покоится близь рёбер. Теперь же сомнений не остаётся. Не забыл, помнил.       Зарываюсь рукой в его кудри, носом утыкаясь куда-то в плечо, и вдыхаю такой родной запах. Он точно со мной. Весь. Полностью. Абсолютно.