Рельсы, крыши и мосты

Не все ль равно, куда ведет стрела? Веди ее с того, другого края. Что и кому я, друг, должна? Молчишь? Я тоже. Я не знаю. Рельсы заканчиваются на обрыве с видом на ржаво-красную разрытую землю в старом карьере. Только что тянулись вперед серебристыми лучами, и вдруг — закончились. Конечная остановка, просьба всем пассажирам покинуть вагон, поезд дальше не идет. А за приглашающе распахнутой дверью тамбура — луг с пестрыми осенними одуванчиками, разбавленное чистой водой синее небо, насмешливые крики склочных соек. И ни одной тропинки, нет даже платформы. Так что из поезда приходится прыгать сразу на землю, падать на колени, упираться для равновесия теплыми ладонями в сырую траву, торопливо вставать, отряхивая брюки, и оглядываться на абсолютно пустые рельсы позади. Слышать настойчивые позывные синиц, вдыхать влажный воздух, насквозь пропахший серединой осени, поглядывать на черного паука, меланхолично сидящего в углу своей паутины. Смотреть сквозь свои руки на солнце, на небо, на карьер — и ясно видеть бледное солнце, высокое небо и заброшенный карьер. Аккуратно поставить ногу на блестящий рельс; чуть поколебавшись, поставить и вторую ногу тоже. Слегка покачиваясь, верно продвигаться вперед; назад пути уже нет, да он и не нужен. Подойти к самому краю, где рельсы замыкаются в круг и уходят в бесконечность, где солнце раздваивается и светит вчетверо ярче, где небо проливается синим дождем и становится выцветшим, как застиранное полотно, где сухая былинка застывает без желания сдаваться и не в силах расти дальше. Шагни дальше — и упадешь. Смешаешься с красной грязью, выгоришь дотла под безжалостной двуглавой луной, мягким камнем застынешь на века. Шагни дальше — и полетишь. Выше, дальше, за край рельс, за два солнца, за выцветшее небо, за себя самого, еще выше и еще дальше. Захочешь — полетишь.