Рельсы, крыши и мосты

Ждала долго. Засунув руки в карманы, прохаживалась туда-сюда по выложенному мелкой бугристой плиткой тротуару. Шла от остановки до ближайшего фонарного столба, приподнималась на цыпочки, вглядываясь в конец улицы, потом разочарованно отворачивалась, хмурила брови и шагала обратно к остановке, а от нее — опять к фонарю. Навертела таких кругов сто, может, двести, точно не считала, но вымоталась вконец и внутри себя даже подвывала. Не от физической усталости, конечно, тут захочешь — не устанешь, слишком мало пройдено, а от напряженного ожидания и отчаяния, то и дело сменяющего надежду. Вновь и вновь доставала телефон, перечитывала сообщения — точно ли все отправилось? точно ли я получила ответ? точно ли он обещал приехать вот-вот? Никаких ошибок не было. «Давай уедем отсюда, сегодня же, сейчас же, я устала. Я сейчас у Витебского вокзала, приезжай скорее, удерем из этого города вместе». «Я еду. Жди». Начинался дождь. По-весеннему вкрадчивый и прохладный. Начался с нескольких отдельных капель, темными точками разбившимися об асфальт, и сам не заметил, как стремительно умножился, разросся и стал настоящим ливнем, шум которого заполняет все вокруг и глушит остальные звуки. В новорожденных лужах вздувались и лопались крупные пузыри, разошедшийся ветер раскачивал деревья (те возмущенно гудели) и срывал с них листья. Продрогшая, промокшая, все равно вышагивала туда-обратно, не пытаясь спрятаться от дождя. Мокрая рубашка прилипла к спине, туфли наполнились водой и хлюпали, волосы водорослями облепили лицо. Пыталась волосы привести в порядок, но безуспешно, все равно лезли в лицо. Махнула на них рукой и оставила как есть. Туфли сняла и запихнула в портфель, чтобы не мешались, ходила дальше босиком. Все равно прохожих нет, никто не видит, а если и видит, то какая им разница, а мне прикосновения прохладных шершавых плиток к голым ступням приятней, чем унылое хлюпанье в склизкой обуви. Ждала. Упрямо и непреклонно. Думала: «Вот зараза, куда же он делся? Написал, что едет. И где?» Так разгорячилась, мысленно обзывая его на все лады, что даже не заметила тот момент, когда трамвай наконец вынырнул из сероватой дождливой тьмы и приблизился, трепеща и позвякивая. А его увидела сразу — высокого, тонкого, в бело-коричневой клетчатой рубашке с коротким рукавом и потертых джинсах. Он стоял у двери, выглядывая наружу через оконное стекло. Трамвай вздрогнул красно-белыми боками и остановился, со скрежетом и шипением распахнув двери. — Залезай сюда, — он склонился вперед и протянул руку. Недолго думая, ухватилась за его ладонь, горячую и сухую. Он одним рывком втянул внутрь, в теплый и тускло-желтый уют трамвайного салона. — Я так долго тебя ждала, — прошептала. И отчего-то разревелась, как будто и так мало было всей той воды, которая сейчас снаружи хлещет, надо еще своих слез добавить. Уткнулась в его плечо и сквозь рыдания бормотала про все, что скопилось за эти дни, пока с ним не виделась: про скуку своей нынешней жизни, про мертвую птицу, про экзамены, про вечно скандалящих родителей, про потерю морской раковины, которая была единственным воспоминанием о южном море, виденном только в далеком детстве, про неудавшиеся рисунки, про ссору с подругами, про отсутствие звезд на небе, а больше всего — про одиночество. Хоть говорила взахлеб, неразборчиво, но он понимал, знал, и, обняв, тихо шептал: «Ну что ты… все будет хорошо, правда». Услышала бы от кого другого такие слова — даже внимания бы не обратила, а когда он так говорил — почему-то верила. — Уедем… давай уедем, — говорила почти с мольбой. — Я не могу так жить больше, лучше что угодно, чем это, совершенно что угодно. А он не отвечал, только смотрел грустно и серьезно своими зеленовато-серыми глазами, и не понять было, что у него за взгляд такой. Трамвай давно уже стронулся с места и поехал дальше по накатанным рельсам, не обращая внимания на сгустившуюся вокруг темноту, разбавляемую вспышками ослепительно белых молний. Началась гроза, первая майская гроза этого года. Сидели рядом, устроившись на обитых колючей материей жестких сиденьях. Все слезы уже выплакала, теперь успокоилась, даже почти задремала, положив голову ему на плечо, и только изредка всхлипывала. — Давай уедем, — повторила еще раз, с трудом открывая ставшими непослушными веки и снова закрывая их, уже надолго. Приятное тепло обволокло со всех сторон, утащило в сон, как топкая трясина на дно, не оставило ни шанса, ни желания что-либо изменить в нынешнем своем положении. Дальнейшее помнила смутно. Гроза вроде как прекратилась, но по-прежнему было темно, уже из-за наступившей ночи, а не из-за дождевых туч. На какой-то момент очнулась, почувствовав свежий воздух, поняла, что вышли из трамвая, но окончательно проснуться не смогла, была будто в бреду. Он все вел следом за собой куда-то, иногда чуть ли не на руках нес, а мокрые и тяжелые стебли трав хлестали по коленям, и порой по щеке скользила гладкая ветвь. Кажется, шли через парк, а может, через кладбище, и порой удавалось зацепить взглядом огромную желтоватую луну, повисшую над лохматой кроной очередного дерева. Потом под ногами вместо холодной земли и травы расстелился гладкий асфальт, совсем новенький, по такому замечательно ездить на велосипеде. Хотела спросить его, куда он дел свой велосипед и не может ли прямо сейчас прокатиться здесь со мной, но язык не поворачивался. Иногда совсем рядом, буквально в двух шагах в стороне, низко над землей пролетали круглые лучистые огни, ведущие за собой что-то большое и громыхающее. Еще взбирались вверх по каким-то гладким ступеням наверх. Там упала и остро ощутила боль в ушибленной ладони, но он сразу же подхватил, помог встать и повел дальше, говоря что-то вроде: «Потерпи еще немного, тут недолго осталось». Кажется, все-таки добрались до цели, во всяком случае, никуда больше не шли, а просто сидели. Пахло чаем и корицей, неярко светила настольная лампа, прикрытая абажуром, и можно было кутаться в большой теплый плед — блаженство из блаженств.

***

Проснулась поздно утром, солнце уже давно встало и сейчас тонкими лучами пробивалось сквозь щели в занавесках. Голова немного гудела и было жарко, тяжелая боль билась в ладони, как это обычно бывает после сильных ушибов, но в целом жить можно. Скинула с себя плед, схватила со стола чашку, сразу же выпила, не раздумывая, что это. Оказался чай. Без сахара, к тому же остывший. Пока пила, вспомнила, что возраст уже — не пятнадцать, а целых сорок пять лет, весомых и убедительных. И что вчера, почувствовав приближение простуды еще днем, сразу поехала сюда, домой, причем на автобусе. Хотя каким-то странным образом туда все равно примешивался паренек с серьезным взглядом серо-зеленых глаз, трамвай, вокзалы, гроза… Странная история, то ли сон, то ли воспоминания из далекого детства. Усмехнулась: — Забавные штуки творит с нами воображение, — и этой фразой завершила вчерашние события. Некогда больше о них размышлять, и так дел по горло.