По ту сторону баррикад

Рамлоу мечтает о пуле в лоб, о чертовых препаратах, что прекратят его мучения. Способ Рамлоу не важен. Тело болит, и ему кажется, что он горит до сих пор, и Брок думает, что это неплохая ирония. Он не строит иллюзий на то, что над ним сжалятся: ни те, кто здесь, ни те, кто выше тем более. Он будет гореть вечным огнем. Рамлоу бы посмеялся, да только не может — дышать-то и то больно. Обезболивающие не помогают, заставляя его стискивать зубы. Картер приходит к нему черт знает на какой день. Он торчит здесь слишком долго, и все дни смешались в один. Война ярко проявляет людскую суть: кто друг, кто враг, кто лишь притворяется товарищем, чтобы позже нанести удар в спину. И Рамлоу действительно жаль. Совсем чуть-чуть, но жаль. Она действительно ему нравилась, эта упрямая белобрысая голова, готовая лезть на рожон, прям вылитая ее тетка. Картер стоит прямо в дверном проеме, облокотившись об косяк, засунув руки в карманы брюк, и молча смотрит на него. Он знает этот взгляд. Видел пару раз. Они столько времени были напарниками, кажется, года два, если не больше, и за это время он прекрасно изучил агента 13. Читает ее как открытую книгу. Чересчур правильная, упрямая. Прям как Роджерс. Рамлоу даже не удивлен, что она на стороне Кэпа, это закономерно. Таких, как Рамлоу не выбирают. От таких, как Рамлоу бегут как можно дальше. Он не золотой мальчик, как Роджерс. Даже близко нет. И он удивлен, что она здесь, что вот так стоит и молча смотрит на него. Как бы он ее не читал, она все равно порой удивляет, и он хочет зарычать из-за того, что не может сейчас даже руку к ней протянуть. Ему остается лишь смотреть на нее, лежа на чертовой больничной койке. Смотреть, но не касаться. Он видит грусть ее в глазах, и ему хочется усмехнуться и сказать: — Чего раскисла, а, куколка? Рамлоу видел этот грустный взгляд, когда они были на какой-то миссии, кажется, это был Краков, он не уверен. Картер тогда позвонили и сказали, что ее тетке стало хуже, и она, черт побери, раскисла, чуть ли сопли не пустила. Сев с этим гребаным взглядом на краюшек кровати, она тогда повергла Рамлоу в замешательство. Он знал, что в тот момент ей нужно было что-то сказать, и, приобняв ее за плечи, он произнес: — Да ладно тебе, принцесса, все нормализуется. За эти несколько лет он видел ее разной, знает ее лучше многих. И каждый раз Рамлоу думал, что эта работа не для нее, и каждый раз Картер доказывала обратное, но для него она все равно хрупкая женщина; что-то, что надо оберегать. Принцесса. С первого дня знакомства он давал ей различные прозвища, на что Картер постоянно хмурилась и поджимала губы. Первое время она даже пыталась возразить: — Я не принцесса, Рамлоу, — срывалось с ее губ, а Рамлоу лишь усмехался. Он знает, что всегда ей не особо-то и нравился. Видимо, где-то на подсознании знала, что он тот еще мудак, что ему нельзя доверять. Он знает, что это она вместе с Фьюри заподозрила неладное в Щ.И.Т'е. Он знает, что это она вместе с Фьюри нашла гребаного Роджерса во льдах. Он знает, что это она вместе с Фьюри разработала проект "Мстители". А еще он знает, что это она будет вторым директором Щ.И.Т'а, если тот возобновит свою деятельность. Этого никто не знает, только Рамлоу — Фьюри один бы не справился, это уж точно, а Коулсон не был из тех людей, которые бы действовали не по протоколу, а ее он знает слишком хорошо... Рамлоу должен ее ненавидеть, да только не может — а все по той же причине — знает ее слишком хорошо. Единственного, кого ненавидит Рамлоу, так это Роджерс. Слишком идеальный, фу. Аж противно. Он бы скривился, если только мог. — Не ожидал увидеть тебя здесь, Картер. По делу или как? — Тебе по протоколу доложить? — Шэрон смеется и поправляет выбившуюся прядь, заправляя ту за ухо. — Слышал, тебя представили к Роджерсу. И как тебе в роли няньки? — Рамлоу пристально смотрит на нее, подмечая каждую деталь в ее лице и голосе. Картер не из робкого десятка, ее не смущают пристальные взгляды со стороны. Ему нравится ее синяя рубашка, но еще больше ему нравится, когда воображение расстегивает еще одну пуговицу сверху, открывая потрясающий вид на грудь. — Да ладно тебе, Стиву Роджерсу не нужна нянька, и мы оба эта знаем, Рамлоу. Я всего лишь помогаю ему адаптироваться, — он не ревнует, нет, но что-то в нем готово разорвать Роджерса в клочья, и Рамлоу списывает это на общую неприязнь к капитану. И сейчас, лежа на больничной койке, Рамлоу понимает, что ревнует ее к Роджерсу. Ему хочется смеяться от абсурдности ситуации. Он смотрит на нее, пристально, как всегда, и замечает красноватый свежий шрам на ее руке. Броку ужасно жаль, что эта его метка скоро заживет — у нее должно быть что-то от него, пусть даже этот чертов шрам на руке. Это неправильно, и Рамлоу знает это. Но ему хочется, чтобы у нее было что-то от него. На ней белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, и он думает, что ей идет белый цвет, соответствует ее личной эстетике, потому что она противоположность ему. Он бы с огромным удовольствием запятнал ее, хаотично рисовал темными красками, которые соответствуют ему. О, он был бы Пикассо. Пачкал бы ее до тех пор, пока она перестанет быть такой светлой, белой. Он хочет оставлять пятна на ней, оставлять пятна в ее душе, да только не может — рука не поднимается. И когда он впервые увидел ее в этом чертовом белом комбинезоне, он думал, что если и не свихнется, так точно схлопочет пулю. Это было, кажется, под Афганистаном, он может ошибаться, они тогда только-только начали вместе работать, и они были в чертовом дерьме — пули летали над их головами, когда они сидели в какой-то дыре. В его мыслях он брал ее прямо здесь, хватая ее за собранные в хвост волосы. Брал грубо, быстро, грязно. Он не пай-мальчик, он не может по-другому. Он даже не снял бы до конца ее белый комбинезон, прям так нагнул бы к столу. И в его голове она стонала так громко, что в его штанах становилось все теснее от одной только мысли о ее голосе. Выругавшись тогда про себя, он посмотрел на нее, держащую в руках пистолет, готовую вот-вот выпрыгнуть из безопасного места. Храбрая, потому дюже глупая — так бы он ее описал. А еще жутко красивая. — Не торопись умирать, красотуля, — произнес тогда он своим низким тембром с хрипотцой, на что Картер лишь нахмурилась, и вышел из укрытия первым. Ему нравится называть ее так. Считай, любимое прозвище. Кра-со-ту-ля. Он растягивает слово по слогам, словно смакуя. Рамлоу считает, что оно ей подходит. Он редко пользуется ее позывным, и к этому все привыкли. Он никогда не метался между двух огней. В какой-то мере Рамлоу даже завидовал Зимнему Солдату — того хотя бы можно было б оправдать, что у него не было никакого выбора. У Рамлоу никакого оправдания не было, он действовал полностью отдавая себе отчет в своих действиях. Если бы у него был приказ убить агента 13, он бы это сделал. Рука не дрогнула бы, но в душе, Рамлоу понимает, что было бы паршиво. Он видит в этом иронию — он сам учил ее выживать. — О, надо уметь выживать, красотуля. Вы-жи-вать. Ты меня поняла? Он смотрит на нее, пытаясь запомнить каждую морщинку на ее лице, цвет ее глаз, проводит взглядом по контору ее губ. Рамлоу хочет коснуться их, провести пальцем и узнать каковы они на ощупь. Про вкус ее губ он старается не думать. Ему интересно, как все сложилось бы, будь все иначе. Будь они на одной стороне. Да только Рамлоу понимает, что ни в какой реальности она не была бы с ним на одной стороне, потому что иначе это была бы уже не Картер, не красотуля из Щ.И.Т'а. — Вы выбрали не ту сторону, агент. — Это как посмотреть. Она в какие-то моменты напоминает ему снежную королеву — редко позволяет взять своим эмоциям над собой вверх. Да и стреляет хорошо, сам видел. Настоящий профессионал. Он может уважать ее, как минимум, за это. Картер, скрестив руки на груди, громко вздыхает и произносит: — Ты предал Щ.И.Т, — она подходит ближе к нему, сжимает губы плотнее, а взгляд все такой же серьезный, как всегда. О, нет, Щ.И.Т. я не предавал, я предал лишь тебя, красотуля. Они заранее обречены на такой исход событий. Просто они по разные стороны баррикад. Совсем разные, несовместимые. И он знает это. Он покрыт шрамами, которые не всегда видны, а боль порой становится невыносимой, и он хочет, чтобы она знала, что ему не все равно, что он готов пожинать плоды того, что натворил. Рамлоу знает, что она вряд ли простит. Предательство нельзя прощать хотя бы потому, что сами предатели никогда себе не простят собственного предательства, а значит, будут всегда опасны — и предадут еще.* Самое, что смешное, он верит ей. Никому не верит, только ей. Легкий смешок так и хочет сорваться с его губ, но он сдерживает порыв. Все болит, и он ненавидит это, наверное, даже больше, чем Роджерса. Они даже не друзья, не любовники. Напарники. Бывшие напарники, поправляет он себя. Агент Картер стоит того, чтобы убивать. Он готов убить ради нее, он готов убить для нее, он готов убить и ее, и сделает это милосердно, насколько это возможно. Рамлоу даже рад, что не в состоянии ей что-либо сказать. Как минимум потому, что ему нечего. И он знает, что банальное "прости" тут не подойдет. Он хочет ругаться, громко и грязно ругаться. Так же громко и грязно он хочет ее. Прям здесь, в больничной палате. На полу, у стены, на больничной койке. Неважно. Хоть все и сразу. Он хочет ухмыльнуться ей также, как и раньше, когда они работали бок о бок, прикрывали спину друг друга, порой шутили и выпивали вместе. Просто ухмыльнуться, ничего не говоря. Ему это нужно. — Все было бы иначе, выбери ты другую сторону, Рамлоу, — говорит она, уходя, — Мне жаль. Ему тоже, но совсем немного.