Дышать

Можешь сковать меня, пытать меня, даже уничтожить мое тело, но тебе никогда не пленить мой разум. Махатма Ганди

Горло саднило. Дышать тяжело, ей кажется, что воздуха здесь не хватает. Здесь, в темноте, где тускло чадят факела на стенах, разбавляя сплошную горячую черноту. Смердело кровью, чем-то паленым, удушливо и сладко — забивалось в легкие, изнутри царапая изодранное гарью и криком горло. Очередная попытка освободиться проваливалась на корню — стоило двинуть руками, как просмоленная бичевка туже врезалась во влажную красноту плоти — кожа давно стерлась. Глухой выдох вырвался из горла. Во рту оставался неприятный привкус вчерашней рвоты шерсть варга набивается в рот и все стремительно проносится вокруг и ужасно хотелось пить. Мазнув языком по горячим запекшимся губам, Торин прислушалась к ощущениям, пытаясь привести мысли в порядок — густой туман клубился в голове. Каждый вдох давался с трудом. Пока дышишь — значит ты еще жив. Виски сдавливало. От каждого малейшего движения в голове стреляло хлестко-дергающей болью, словно ноющий гнилой зуб. Запястья жгло, тупо ныло выбитое плечо, а где-то в желудке ледяным змеем ворочалась вязкая тошнота, периодически поднимаясь вверх по горлу горькими комьями. Раненная рука разбухала, наливаясь горячей болью, и вскоре онемела. Она успела убедиться, что серьезных переломов не было, но ощущения были таковыми челюсти смыкаются, и хруст, подобный тому, когда в ладони сминаешь сухарики как будто в теле не осталось ни одной целой кости — разбитые в острые осколки, а мышцы — разодраны крючьями. Носки сапог едва касалась каменных плит пола, но даже такую мнимую опору под ногами уже было приятно ощущать. Вывернутые назад руки были стянуты над головой. Пребывающие в постоянном напряжении мышцы гудели от боли, но тягучая, она уже успела стать обыденной и не ощущалась теперь столь сильно. Время от времени боль шла на примирение и отступала. Ей даже удалось подремать. Организм не выдерживал, шатко балансируя где-то на грани, и периодически срывался за черту тяжелого, беспокойного сна. Правда, сном это было не назвать — короткие внезапные провалы в беспамятство, чтобы уже через несколько секунд тревожно распахнуть глаза, заслышав фантомный шорох. Торин ожидала нападения, внезапного выпада из глухой темноты. Минуты складывались в часы — она давно потеряла счет времени. Звенящая тишина давила, тонкой иглой пробивала барабанную перепонку, вонзаясь дальше. Где-то в углу, в самых недрах густой темноты возился тихий царапающий шелест, словно от сотен маленьких лапок, и это был единственный звук, не считая ритмичных тяжелых ударов в висках. Тьма скапливалась вокруг, обволакивала кожу подобно горячим, влажным простыням. Знобило. Холодный камень частично сбивал лихорадящий жар. Торин склонила голову, роняя ее на плечо, волосы скользнули по лицу. Она окунулась в кромешную глухую тьму, очнулась, сморгнула и провалилась снова, ненадолго вырываясь из реальности. Обрывочные фрагменты воспоминаний хаотично замелькали под закрытыми веками. дрожащее марево пожара один мой знакомый хорошо заплатит за твою голову кругом дым из которого вырывались языки пламени застилая глаза ярью настигающий варжий вой ты умрешь умрешь умрешь Темнота всколыхнулась. Торин разлепила веки с твердой уверенностью, что на этот раз во тьме что-то появилось. И места в каменном мешке враз стало меньше. Глухой раскатистый рокот разодрал тишину, поселив под кожей миллиарды иголок. И с этого момента отсчет начался. Азог неторопливо обходил ее кругом. Торин кожей ощущала тяжелый, изучающий взгляд. Насколько возможно, она следила за его перемещением, скашивая до упора глаза. Мышцы спины напряженно натягивались, предчувствуя внезапный удар, когда старый недруг оказывался позади. Так волки кружат вокруг загнанной дичи, выжидая удобный момент, чтобы вцепиться в горло. Гулкие звуки шагов перестали откликами отбиваться от стен. Бледный орк остановился перед ней, чуть склонившись вперед. Неверно пляшущий от сквозняков свет факела отразился в глазах, напоминающих кусочки острого стекла. Языки пламени испуганно затрепетали, дрогнули, отступив на несколько мгновений, и тьма снова наползла со всех сторон. Торин пропустила вдох. Крепкий запах крови, чего-то острого и тяжелого, такой, который бывает у буйнопомешенных, опалил носоглотку. Ярость тоже имеет свой особый, жгучий смрад, от которого волоски на коже вздыбливаются. — Дети Дурина настолько жалкие, что не смеют взглянуть своей смерти в лицо? Словно в насмешку он заговорил на ломаном вестроне. Глотая буквы и коверкая произношения, речь которого прерывалась глубокими ворчащими звуками и глухим рычанием. Торин сделала над собой усилие (один Махал пожалуй знал, как тяжело ей далось это единственное движение), подняла гудящую голову, упавшую на грудь, вложив в свой взгляд всю ненависть, которой и во всем мире было не собрать, увидев перед собой высокий и, до омерзения знакомый силуэт. Всего лишь вспышка воспоминаний, ударившая подобно раскаленной игле, что впилась в висок. Кровь, лязг оружия и воющие крики вокруг затихают, отступая куда-то бесконечно далеко; адреналин с чистой раскаленной ненавистью шумят по жилам. Только она и орочий вожак, обрушивающий тяжелую булаву на ее щит, бывший пару мгновений назад дубовой ветвью. И как играет колючий отблеск солнца на лезвии меча, отсекающего часть левой руки ненавистной твари. Горячая кровь оросила лицо каплями. — Азог, — слетает с разбитых губ шелестящим шепотом, словно выбивает последний выдох из груди. Азог фыркает в ответ, раздувая узкие ноздри и склабится в подобии гротескной больной улыбке, оголяя острые зубы, словно разверзлась рваная рана. В его глазах горел черный огонь — зрачки стремительно ширились. — Свиделись, Торин. Она сжимает зубы до скрипа, когда широкая ладонь жестко захватила всю нижнюю часть лица разом, подрывая голову вверх, так что звучно хрустнули шейные позвонки. Вместе с тем резким движением по позвоночнику прокатилась волна изморози, а внутренности смерзаются в один тяжелый ком. Только выдыхает глухо, сквозь зубы, когда Осквернитель наклонился близко, приблизив свою испещренную шрамами морду вплотную к ее лицу — удержалась, чтобы не остраниться — и долго смотрит в лицо. И она видит, как нездоровым огнем горят его прозрачные глаза. Безумие испугало бы ее меньше, чем жестокий разум садиста, который она видела в этом взгляде. Нездоровый интерес, желание искалечить, сломать, вынуждая еще теплящуюся в теле жизнь трепыхаться. Хищникам нельзя смотреть в глаза. Но именно это она сейчас и делала, с каким-то отрешенным удовольствием наблюдая, как в глухом рокочущем рычании он начинает скалить зубы. Хищник, будь то животное или орк, теряет свою уверенность, когда жертва его не боится. Но ярится оттого только больше. Торин с усилием поднимает голову еще выше, хотя казалось бы, и уже целенаправленно вперяется взглядом в раскосые звериные буркала. Слишком разумные, чтобы надеяться на быстрый исход. Он убьет ее. Торин отчетливо это понимала, слишком уж простое и ясное было это осознание. После того, как смерть покажется избавлением, тогда он ее убьет. Попасть в плен к оркам — это худшее, что может случиться. Это означало смерть в любом случае, но с очень насыщенной и изощренной прелюдией. Торин была к этому готова, слишком хорошо понимая, что ожидало ее впереди. Она должна была бороться, даже когда поняла, что все уже завершилось, но безо всякой возможности отбиться, смерть была бы предпочтительнее. Раньше, чем доставила бы врагу удовольствие. Она слишком хорошо знала их гнусные повадки, чтобы позволить себе хоть какие-то бестолковые иллюзии. Она слишком хорошо знала Азога. Но кое-что настораживало. Замученная и ослабленная, но еще в здравом уме, не обезумевшая от боли. Не мертвая, все еще живая. Если он хотел забрать ее жизнь, то почему выжидал? Медленная игра в неизвестность была хуже настоящих пыток. Напряженное ожидание обволакивало, липло к коже и пропитывало насквозь отравляющей тревогой. Сознание туманилось, вспыхивая разнообразными оттенками: пульсирующей паники, упрямой жажды жизни, ненависти — мешало соображать трезво. Спровоцировать его, вывести из себя. И тут же отгоняла эту мысль. Это означало бы выпросить смерть, принимая ее с почти что благодарностью, с которой собака хватает брошенную кость. Посему Торин молчала, надеясь закрыться в собственном сознании, закопавшись в беспамятное безумие и выжидать. Выжидать, но чего, она сама не могла ответить. Смерти, удачного момента, хоть чего-нибудь. Она попытается его убить. Быстрая мысль, почти что невозможная, отчаянная, но спасительная для воспаленного болью и напряжением разума. Азог был отвлечен, продолжая сжимать ее лицо и рассматривал задумчиво, с каким-то обманчиво-ленивым любопытством в немигающем взгляде. Сместив пальцы, пощекотал когтем под подбородком. Словно… Торин бессильно стиснула зубы, ощущая оглушающий грохот сердца где-то в горле и попыталась шевельнуть пальцами, напрягая кисти, но те отказались повиноваться. Жгучая мысль скользнула в сознание юркой ящерицей, обжигая прикосновением коготков на маленьких лапках. Ей нужны руки… как долго она их уже не ощущает? — Никогда раньше не встречал гномьих женщин. С нажимом проведя по порезу под губой, орк отнял руку, и в первую секунду голова Торин нелепо мотнулась, клюнув вниз подбородком. Словно очнувшись, она смахнула липкое, как паутина, оцепенение, и с трудом вернула себе прежнее положение. В висках гулко билась пульсация, а от тяжелых прикосновений жгло похлеще, чем-то сделало бы каленое железо. У него была поистине какая-то навязчивая идея трогать ее. Азог повел головой, с тревожащей задумчивостью окинул ее взглядом. Задубевшие пальцы судорожно сжались, царапая кожу ладоней ногтями. Внимательный оценивающий взгляд скользил по телу, подобно тяжелой, ядовитой змее. Спустя пару минут, по-видимому придя к какому-то решению, Азог цапнул ее за бедро и притянул к себе. Торин вздрогнула всем телом. Агрессивный, неожиданный выпад сорвал натянутую внутри струну. Удар подошвой пришелся вскользь и особого результата не принес. С диким ожесточением она попыталась ударить его еще раз. Азог на то внимания не обратил, перехватив удобнее и уже спокойно вытащил нож из голенища ее сапога. Без интереса его рассмотрел и затнул себе за пояс. Затем он ее отпустил, помедлив перед тем несколько долгих секунд. Хватка у него была жесткой и властной. Дыхание поредело и с присвистом вырывалось на выдохе. Торин замерла, с глухой безнадегой наблюдая за тем, как лишилась своего последнего оружия. Что-то зашелестело, практически ощутимо утекая сквозь пальцы. ты умрешь умрешь умрешь Она не была готова умереть так. Забиться в угол, и испустить дух на милость победителю. Еще жива. Еще дышит. — Мразь, — сухо прошелестела запекшимися губами, отворачиваясь, на скулах заходили желваки. Ее бессильно трясло от злости и ощущения собственной уязвимости, без единой возможности оказать достойное, способствующее выживанию сопротивление. Бестолковая возня. Раздавшийся вслед за этим хрипяще-клекочущий смешок царапнул и без того растрепанные нервы. Лезвие с легким нажимом скользнуло по шее, оставив бледно-светлую полоску, подцепив подбородок и вернув ее голову в исходное положение. Она подняла глаза, хмурясь. Азог просто смотрел. Взгляд его, внимательный, изучающий, такой, с которым обычно глазеют на какую-то редкую животину, совершенно не понравился Торин. Одновременно обманчиво-спокойный, он был наполнен ядовитой опасностью. Как для орка, у него была крайне живая, пугающая мимика. — Snagapŵr. Кровь отхлынула от лица. Ответное поношение неожиданно застряло в горле. Торин сбилась, почувствовав, как все ее внутренности переворачиваются. Взгляд Азога мгновенно преобразился, стал внимательнее и жестче. Холодная судорога прокатилась по телу. Она напряглась. Что-то во всем этом было… не так. Что-то в том, как тяжело он на нее смотрел… ты знаешь Она посмотрела на его и без того изуродованное предвкушением лицо, и от дичайшей догадки подвело мышцы живота. Голос треснул, словно в нем порвалась какая-то жизненно важная жила: — Я лучше сдохну. Глаза-осколки сверкнули. Азог раззинул пасть в гримасе, означающей, судя по всему, улыбку. — Всему свое время. Он снова потянулся к ней. Торин изменилась в лице, отстранившись, насколько имела возможность, чем заслужила еще одну порцию издевательского гортанного смеха. Вопли и проклятия, что рождались в ее голове, не срывались с языка. Первое — она не смела себе позволить, а второе не приводило ни к чему хорошему, казалось, что подобной реакции Азог и добивался. Только чтобы не молчала. — Говорят, что вы, гномы, будто сделаны из камня. Кривое лезвие ножа скользнуло по яремной выемке шеи. Подцепило ворот рубахи, распоров ткань с громким, в окружающей ее тишине, жалобным треском. Спину и грудь обдало языками холода. Мозолистая ладонь прошлась по изгибу шее, пальцы легли на горло, сдавили несильно. держать, пока не хрустнет подъязычная кость Горло было теплым и слегка дрожало. Рука сдвинулась ниже. — Мягкая. Все же женщина, — усмехнулся с мрачным удовлетворением, щуря холодные прозрачные глаза. Она скрипнула зубами, посерела лицом еще больше, но не издала ни звука. Веревки глубже вгрызлись в кожу, но она того уже не заметила. Торин была готова взвыть. …Тонкие губы изламываются в усмешке, обнажая клыки, вспоминая момент, ставший переломным для всего происходящего сейчас. Он сомневался тогда в своем решении всего несколько секунд. Убить сразу — нет. Когда разбитая, окутанная дымом лесного пожара, она проиграла ему. Дыхание едва держалось в слабо вздымающейся груди, и на какую-то долю секунды он усомнился в ее живучести, и ощутил нечто, напоминающее разочарование. Дрогнули веки, немые слова срывались со слабо шевелящихся в бреду оглушенности губ, горло заходило ходуном в сухом глотательном движении, когда лезвие тесака касается шеи, и бессильная ярость в ее слабом оскале, отчаянный, злой испуг в затуманенных глазах, бесполезная попытка дотянуться до Оркриста, будто-то бы он мог помочь — пальцы ломко загребают опавшую хвою и комья земли. Не мысль — импульс. — Nar ug. Нет, она была слишком хороша, чтобы закончить все это так просто. Его превосходство без того было бы неполным. Недаром он гнался за ней все эти годы, с неистовством, которое способно породить только долгое стремление. И ненавистью, в один момент ставшей жаждой близости. Мысль, казалось бы столь простая, но заманчивая. Дубощит была воином, и тем почетнее была его победа. Впервые Азог увидел ее во время битвы при Азанулбизаре. Когда он обезглавил гномьего царька, то справедливо ожидал, что взбешенный приемник бросит ему вызов. Тогда он взревел с вызовом, и всего на долю секунды замер, увидев. она сражалась с ним с отчаяньем и ярью дикой волчицы Торин, дочь Траина, сына Трора. Они все гибли от его рук. А она выстояла. Более того. Она слышала его крик боли. Она… оставила ему это ранение. Азог искоса посмотрел на искалеченную руку. Когда-то он был двуручником. Потеря руки не сильно его заботила, было бы глупо считать, что дело было лишь в ней и подрезанной гордости, отчасти. Какой-то упрямый звериный инстинкт вынуждал годами бежать по ее следу, бесполезно плутать кругами, выискивая свежие следы. Ни один враг не держался так долго, не дразнил его так долго, подстегивая и взбешивая. И дело было далеко уже не в одной мести, которую он привык омывать одной лишь кровью. Она.оставила.ему.это.ранение. Он помнил, как Траина погубил его же страх. Секундное смятение — ритм сердца сбился, колени превратились в студень, вынудивший его оступиться, позволить выбить почву из-под ног. И это было то, что вызвало в нем, тогда еще молодом вожаке, непомерную гордость и множило уверенность в собственной силе. Но вот… Она смотрела несгибаемо и гордо, без тени страха в глазах. С вызовом, презрением. Как никто не смел. Не был в силе выдержать его взгляда. А она, женщина, могла. И она сражалась с ним, доказывая свою стойкость и ярость. Ее исступленному неистовству позавидовал бы самый закоренелый орк. И это… заинтересовало. Страх перед смертью поглощал своей воле каждого. Почему тогда в ее глазах этого не было? Азог не видел, как не пытался упорно отыскать. Всего лишь на секунду, когда в ее глазах вспыхнуло понимание… Этого было мало. Если бы не тонкая голубая жилка, что неистово трепетала на ее шее, он бы решил, что она и вовсе его не боится. Между делом он внимательно осмотрел связанные запястья. Судя по содранной коже и прозрачной сукровице, что сочилась из потемневших, влажно лоснящихся ран, времени зря она здесь не теряла. Бойкая. Вместе с тем руки приобрели синюшно-багровый оттенок. Еще немного и наступит омертвение. Если он не хотел, чтобы она умерла так скоро, путы требовалось ослабить, лучше — убрать вовсе. Но это после. Она наконец обрела голос и Азог планировал насладиться каждым ее криком. Он их добьется, даже она не может противиться вечно. Спутанные волосы падали на разбитое лицо, с плотно сжатыми в одну линию, побелевшими губами, на которых корочкой запеклась кровь. Азог слизнул ее широким мазком, поддавшись секундому позыву. Гулко расхохотался, получив в ответ смесь отвращения и изумленной оторопи. Даже сквозь бурые потеки было видно, что лицо Торин было болезненно-белым, заострившимся, с глубоко залегшими тенями. Потемневшие глаза казались огромными. Но в них не было того отупляющего страха и смирения загнанности, которое бывает у добычи за секунду до того, как ей перегрызут горло. Азог захватил ее лицо ладонью, вынудив запрокинуть голову, долго и придирчиво рассматривал. Нет, не было. Оторвавшись от созерцания бьющейся жилки на шее, перехватил взгляд женщины и, встретившись с темной синевой, почувствовал, как внизу живота расплавленным оловом растекается тягучее тепло. У нее были темно-голубые глаза, синева которых была потеряна под разлившейся чернотой зрачков. И взгляд ее не был пустым. Лихорадочный блеск изможденного существа, спертая ненависть, и тот самый дразнящий его, упрямый огонек. Она была отчаянным борцом. В ней горела темная ярость. Качество, которое он находил привлекательным. Это вызвало в нем смешанные чувства, вынуждая колебаться между желанием убить, или же… Истязать медленно, вытравливая огонь борьбы, переламывая сопротивление и гордыню — все это показалось гораздо привлекательнее. Он мог подождать, долго, терпеливо, пока ее силы не иссякнут и защита не даст трещину. В какой-то мере это была одержимость, подкрепленная азартом и нездоровым любопытством: на сколько тебя хватит? Торин ожидания оправдывала. Даже сейчас, когда поняла, что проиграла это сражение, она все равно продолжала бороться на пределе сил и возможностей, хотя толку из того не было. Он знал, что она не прогнется так просто. Не в жалкой попытке сохранить себе жизнь. Иначе бы уже давно поддалась и подставила горло. А она не сдавалась. Не пыталась подыграть, сделать какую-то попытку обманом расположить к себе. Израненная. Бессильная. Проигравшая. Но не смирившаяся. Это вызывало смутное уважение напополам со странным восторгом. Она бросала ему вызов. Снова. Волчица. Довольно оглядывая ненавистную упрямую добычу, пытаясь понять, что же в ней было такого, Азог ловил себя на мысли, что еще больше, чем насильственное подавление, он желал, чтобы поверженный враг сдался ему на милость. Он того заслужил, как победитель. Секундное смутное желание получить согласие утекает также быстро, как и появилось. Он никак не мог понять, почему и откуда оно проклюнулось. Добыче не делают уступок. Ее стоило бы выдрать, а после отдать остальным. И если жизнь еще будет в ней теплиться, предложить условие: либо его, либо общая. Тогда бы она присмирела, тогда бы… она была испорченной, сломанной, с пустым потухшим взглядом. Безвольно раздвигающая ноги. Он не хотел, чтобы она сдалась так быстро. Возможно, в их второй раз она еще будет сопротивляться. Даже ее норов можно было переломить со временем. Азог не желал безвольную жертву. Она должна была бороться. Запах крови перемешался с ароматом волнующего страха, но его было столь мало. Выбоина на щеке покрылась засохшей кровянистой корочкой, рассеченная переносица и воспаленное, опухшее веко. Азог глухо фыркнул. Ну на то и подгорный народ, у того же человечка в кровавую кашу размазало бы лицо уже после удара шестиперой булавой… а эта ничего, еще и огрызается. Обескровленные разбитые губы дрогнули в слабом, дразнящем его изгибе. Секундным порывом было разбить его. Заносчивая сука. Азог подумал о ее рте, с маленькими тупыми зубками. Которыми она несомненно попыталась бы вгрызться ему в шею, будь у нее такая возможность. Понимание этого заставило искривить довольно угол пасти. Она была сильной, бесспорно, но сейчас это ничего не значило. Он был сильнее. Возомнившая, что когда-то победила его, сейчас она была столь уязвима — делай, что хочешь — жалкая, такая… Она была некрасива. Азогу трудно было судить о подобном, но что-то наталкивало на эту мысль. Возможно, среди своих, она таковой считалась. Взгляд уперся в выпирающие лезвиями ключицы — она здорово осунулась, словно серый камень развалин подземелий тянул из нее жизнь — обтянутые закаленной степными ветрами кожей, скользнул ниже, рассматривая бледно-голубоватые вены, хаотичной паутинкой окружавшие небольшие, но крепкие груди. Высоковата, как на гнома. У нее были довольно широкие прямые плечи, и по-мужски узкие бедра, в которых с трудом угадывался женственный абрис. Азогу, по сути, без разницы было. Запечатлеть свое право и главенство. Режущая кромка лезвия рассекла кожу. Слегка провернул нож, расширяя рану и жадно впивается взглядом Торин в глаза. Желая увидеть, как ее лицо исказится предсмертным ужасом, чистым звериным страхом, который вынуждает царапаться и хвататься за любую хлипкую соломинку, сломать и заставить подчиниться. О, это было бы завораживающее, прекрасное зрелище. Но она молчала. Кричи для меня. Даже когда лезвие взрезает кожу над бровью. Она все еще молчит. Сжимает упрямо губы, смотрит пристально сквозь сетку волос, упавшую на лицо. В ее глазах продолжал гореть тот настойчивый огонь, который он знал по себе же. Когда тебя загоняют в угол, ты выстоишь, выгрызешь себе победу, иначе умрешь. В ней это было. Даже слишком много. Торин его завораживала. Проклятое гномье племя. Рассеяно ощупывающая бедро рука неспешно сместилась вверх. …Пальцы орка внезапно зарылись в ее волосы, перебирая спутанные пряди и царапая кожу на затылке. Перехватил за косицы, потянув на себя, рассматривая. У орков такого не бывает. Мягкие. Отдельные пряди были опаленные в совсем недавнем лесном пожаре, и тем слишком коротки — у виска с обугленными, сухими кончиками. Резко потянул назад за волосы на темени, запрокинул ее голову вверх, вынудив оголить всю длину горла. Исцарапанную, дрожащую от частого, сбивчивого дыхания. Ноздри орка дрогнули. — От тебя пахнет яростью, — проворчал, практически утыкаясь мордой ей в шею и вбирая запах. Торин ощутила сбившееся, шумное дыхание. Голос его ощутимо просел, опустился до интимной хрипотцы: — Я чувствую, как бьется кровь в твоих венах. Я чувствую… Торин непроизвольно дернулась в сторону, когда горячее дыхание, наполненное крепким железистым духом, взъерошило ей волосы в шумном горловом выдохе. — Тор-рин, — глухо протянул Азог, прокатывая на языке. Утробный, низкий гул дрожащей вибрацией отозвался в груди. — Дочь Траина, сына Трора... Твоя смерть будет самой жалкой из всех, кого постигла в твоем роду. — Так почему не убьешь? — только и удалось просипеть, с трудом сглатывая — горло дрогнуло. Открыв глаза, ей не сразу удалось сфокусировать взгляд. Высокий черный потолок плыл перед глазами. Все вокруг кружилось, тихонько въедливо гудело, подобно надоедливому комару, затягивая и ее саму. Мелкий противный озноб волнами проходил по телу. Азог отстранился, скаля в улыбке острые зубы, встретившись с ней взглядом. Бойся. — Желаешь скорой смерти? — глумливость прокатилась в торжествующем рокотании. Дохнуло сырым мясом. Торин сдержалась, стиснув зубы. — Нет, своей смертью ты не сдохнешь, не просто так. Она не сразу поняла, что произошло. Воздух в какой-то момент просто перестал поступать в легкие, застрял где-то в горле, с трудом поступая через стиснутую трахею. Сдавленный хрип вышел из голосовых связок. Все поплыло перед глазами в красной, пульсирующей пелене. Каменный свод, руны на стенах, искаженная кривой ухмылкой пасть орка. И в тот момент, когда тьма готова была принять ее… хриплый рваный вдох перешел в захлебывающийся кашель. Руки с горла пускай и не убрал, но дышать все же было неимоверно приятно. И всего на несколько секунд, но вместе с первыми глотками спертого воздуха, трепещущее желание бороться за жизнь вернулось. Торин ожидала, когда он вырвет ей глотку. Но тот просто ощупывает ее челюсти. Будто примеряясь, как лучше сломать. И до этого ее разделяло всего одно движение и незначительное колебание настроения, которое она понять не могла. Словно бешеная собака, что пристроилась у твоих ног. Насмешливо бережно, с мягким нажимом Азог поглаживал трепещущее веко, угрожая одним неожиданным движением вдавить глазное яблоко внутрь черепа. Дышать выходило через раз, туман в голове становился плотнее и вязче. — Что в тебе такого? — произнес задумчиво, оглаживая покрытое ссадинами и царапинами лицо. Заострившееся, на скуле багровеет кровоподтек. Склонился близко, непозволительно близко. Кривой оскал мог означать улыбку. Торин зло мотнула головой, уходя от прикосновения, с трудом и совсем немного отстранилась, бесполезно пытаясь увернуться. Губы ее вздрагивали в неслышном, нервном рычании. Лихорадочно пульсировало, ей казалось, она задыхается и вот-вот потеряет сознание. Чего позволить себе никак не могла. Обратно можно было уже не вернуться. Он прикасался уже осознанно, ощупывая покрытые синяками и ссадинами бока и руки, поглаживал, надавливая на ушибы. И настойчиво пытался поймать ее взгляд. Волна черного вязкого ужаса илом поднималась откуда-то изнутри, неспешно отравляя сознание. Торин вздрагивала лишь рефлекторно, когда он нажимал на сломанные ребра — варг помял. — Желаешь убить меня? — полюбопытствовал Бледный, уставившись ей прямо в глаза и ожидая реакции с острым любопытством. Ответом послужил почти что рычащий, изломанный выдох сквозь зубы. Азог осклабился, будто его радовало это желание. Слишком хороша. Его когти под одеждой, под теми лохмотьями, что остались. С ленивым интересом прощупывая ребра, нажимая там, где кожа вспухла под выпирающим осколком сломанной кости. Трепет измученного тела обещал сладкое торжество. Торин отвела лицо в сторону, сжав челюсти и втягивая воздух сквозь зубы. Она желала взвыть, закричать, клясть и требовать. Нельзя кричать, нет, сделается хуже, не давай ему этого. Еще больше — ощутить опору под ногами и вес клинка в руке. Ее загнали, зажали в угол и разоружили. Хуже ситуации и представить нельзя было. И это был далеко не просто орк, который во всех возможных смыслах пытался сейчас подмять ее под себя. Нет. Тем отвратнее было осознание собственного положения. Удушливое, вынужденное бездействие. Она не могла ему противиться, ощущая, как тяжелая рука неторопливо оглаживает поясницу от лопаток до крестца и перебирается на стегна, проверяя их на крепость. Пожалуй, только сейчас Азог пожалел о нехватке второй руки. Широкая ладонь неторопливо проникла меж ее бедер. Коснулась. Торин вздрогнула всем телом — смесь неожиданности, боли и отвращения — отпрянула было, но стена за спиной не дала того сделать. Азог мрачно усмехнулся, показывая острые зубы. Он не верил в силу женщин. Он знал, что самка бросится на сильнейшего противника, дабы защитить свое потомство. Безрассудно, но чаще — бесполезно. Но в остальном слишком хлипкие и мягкие. Для него женщина была криком, быстрым удовольствием. Он не запоминал их лиц и запаха, но ее быстрый взгляд, в котором темным огнем буйствовало бешенство и вызов, вобрал в себя невольно и крепко. Сейчас же ее злые тлеющие глаза давали понять, что не сломлена, что есть еще то, что он может у нее забрать. Торин невольно задержала дыхание, когда орк внезапно прекратил ее измучивать и склонился ближе, практически касаясь подбородком ее щеки. — Кричи. И рванул присохшую к коже ткань, вынудив поджившую рану на бедре закровить. После чего заинтересовался застаревшим длинным шрамом над гребнем тазовой кости, пытаясь определить, как он был получен. Небольшая передышка дала Торин время. Дыхание перешло в редкие сиплые выдохи. Тело ломило, медленно оплавливая смесью сжигающего изнутри жара лихорадки и одного ломкого осознания того, что происходило. Того, чему она не была в силах противостоять. Слишком ярко, медленно и тягуче. Слишком реально. Ей бы закричать, но для самого дыхания тоже требовалось прилагать усилия. Азог пригнул голову, опустился к изгибу ее шеи, голодно вдыхая всей пастью. Торин дрогнула в первую секунду, вперевшись немигающим взглядом в мерклые тени, ползающие по стенах. Горячее тело, пахнущее женским потом, кровью и чем-то острым, влекущим, будоражащим, от чего пасть наполняется голодной слюной, а по телу прокатилась приятная дрожь нетерпеливого предвкушения. Жесткая рука захлестнула поясницу, силком привлекая к себе — натянулись веревки, врезаясь в изодранную плоть. Потерся мордой о кожу ближе за ухом, где запах был сильнее, гуще, зарываясь носом в спутанные волосы. Выдохнул хрипло, возвращаясь к ее лицу. Долю секунды они взирали друг на друга. Ее губы оказались на расстоянии вздоха от его рта. Тогда он кусает ее за лицо. Клыки с легкостью прокусили губу почти насквозь — хлынула кровь. Шею и левую часть лица свело полоснувшей болью, когда острые зубы затем вспарывают щеку. Кожа расползлась в стороны, рана тут же заполнилась кровью. Теплые струйки потекли за шиворот. Влажно заблестела кожа шеи и груди, в темноте казавшаяся изгвазданной смолой. Дыхание сбилось. Забился запертый в горле крик. Мысль, что ей сейчас буквально обглодают лицо, показалась более чем реальной. То, что съедят ее даже не сразу — пугающе ясной. Жестокая, дикая, животная смерть. Кровь стекала по подбородку, конвульсивно вздрагивающей шее, собирается в выемке ключиц, несмотря на то, что большую часть Азог собирает языком. А затем прихватывает зубами за горло. Торин застыла. Все вокруг нее застыло, соредоточилось в одном моменте. И она ощущает, как в напряжении сдавливают челюсти, едва сдерживаясь, дабы не вонзиться глубже, с влажным хрустом вырвать плоть и пустить кровь. Азог разжал зубы и неторопливо отстранился, упиваясь извращенным торжеством над жертвой. Несколько долгих мгновений ей понадобилось для того, чтобы прийти в себя. Глотнуть плотного горячего воздуха. Торин вскинула голову, ощущая биение каждой клеточки тела и спросила прежде, чем пожалела, что вообще задала этот вопрос. Получилось совсем уж хрипло, жалким измотанным выдохом: — Чего ты хочешь? Кровь обильнее заструилась по подбородку. Азог смотрел сверху-вниз, словно призадумавшись на время. И все равно, Торин прекрасно знала, что ответ уже подготовлен, очень давно и просто дожидался своего времени, чтобы прозвучать. Она читала это в его взгляде. Уже знала ответы, которые не хотела знать. — Мщения. Лезвие одного из крючьев медленно прочертило по целой щеке глубокую царапину, тут же заалевшую, в секунду набравшись горячей кровью. На скулах прорезались желваки, но она не позволила себе хотя бы отвести лицо в сторону. Глаза в глаза. Азог смотрит, не выказывая агрессии. Почти что благодушно. И почему-то именно это сейчас пугает ее. …У нее был волчий взгляд. Взгляд чистых льдистых глаз, в которых будто бы притаилась сама зима. Холодная, прозрачно-снежная, окутывающая горы Гундабада. Странно, но ему нравилось. Жаль, что глаза долго не сохранить. Поначалу они всегда тускнеют, покрываясь мутной поволокой вместе с тем, как их владелец теряет жажду к жизни. Задержать этот живой блеск, насколько возможно. — Отплаты. Ледяные иглы впиваются в позвоночник. Темнота сгрудилась вокруг, набиваясь в легкие. — Тебя.

***

С тех самых событий, как Эребор был отвоеван, не прошло и пары лет. Сухо потрескивая, в камине жарко полыхало пламя. Его горячие языки жадно глодали поленья, с потрескиванием выплевывая искры. Изломанными линиями тени ложились на мощеный пол, трепетали на высоких стенах и потолке. Зал заливал теплый, дрожащий свет живого огня. Снаружи пронзительно-колкий ветер ожег лицо — неотъемлемая часть необратимо приближающейся зимы. Серый камень балюстрады покрылся тонкой коркой ломкого льда. Торин смахнула пушистый колючий снег, положив ладони на обжигающе холодный камень. Взгляд скользнул вниз. Город, расположившийся у подножья Одинокой горы мерцал далекими огоньками. За все эти годы, впервые, Дейл снова жил. Словно тяжелораненое, долго болевшее животное, город медленно зализывал свои раны, креп и неспешно набирался той самой живой силой, согреваемый дыханием живых. И это была одна из тех немногих вещей, что вызывало потепление в груди. Коридоры Эребора полнились гамом голосов, светом, запахами дома, жизни. Такими далекими и забытыми. Слишком много нужно было сделать за сегодня, многих увидеть, принять послов, многое обсудить и решить — Торин слабо улыбнулась — особенно тот момент, что Кили, так и не вразумленный бухтением родичей и причитаниями Дис, которая уже давно составила список первых умниц и красавиц из молоденьких и пригожих собой гномок в пару младшему принцу, твердо решил жениться на лесной эльфийке. Вздор и нелепость в глазах многих — повод дружески посмеяться в кругу близких ей существ, наблюдая, как нелепо вытягивается на это заявление лицо Даина, прежде чем он сам взрывается хохотом, хлопая парня по плечам и давая какие-то свои наставления. Но в первую очередь — снова увидеть тех, с кем жизнь, и такой давний ужасный случай, разбросали по миру. Все постепенно возвращалось на круги своя. Практически все. Поток морозного воздуха наполнил легкие — вдох. Торин до хруста пальцев сжала край балюстрады, навалившись на него локтями. Ночная тишина перестала быть такой безмятежно-успокаивающей. Она не понимала, в какой момент тогда сломалась, перестала бороться. Позволила себя… И думать о том тоже не хотелось, но мысли настойчиво возвращали ее обратно, любезно вспыхивая в воображении яркими и выразительными картинами, толкая в пучину агонии. Это было тем, что нельзя забыть, от чего кажется, что ты гниешь изнутри. Торин ломко сжала пальцы, сплев их между собой. Наклонилась вперед. Налетевшие с порывом ветра крупицы снега царапнули лицо, вынудив сморгнуть. Закрыть глаза и на мгновение погрузиться в темноту. На мгновение вспомнить… В полубессознательном состоянии до сознания с трудом доходило происходящее. Когда… сильная рука вжала ее лицом в шкуры. Сил на сопротивление, самое главное и решающее в ней остались лишь жалкие крохи, и тех столь катастрофически не хватило. Она рванулась — острый болезненный укус под основание затылка искрошил последние. Переламываяя гордость едким прогорклым унижением. Когда опустила голову, утыкаясь лбом в жесткий мех, стремясь отгородиться от происходящего. Единственное, что могла сейчас Торин — это просто продолжать дышать. Никогда и никому она после об этом не расскажет. Пытаясь лгать самой себе, она никогда не сможет полностью убедить себя, что все происходило иначе. Запомни этот час, навсегда, сука. Когда она задохнулась, а боль огненной вспышкой полоснула меж бедер. Лишь тогда она срывается и кричит. Последнее, что Торин запомнила, это поглощающую, беспрестанно гудящую темноту и, как с глухим далеким хрустом ломается ключица под клыками, что возможно совсем немного промахнулись мимо горла. Она была обречена. Торин была готова к тому с самого начала. Но смерть все откладывалась. Азог не давал ей умереть. И она продолжала дышать. Торин перестала воспринимать реальность и вымысел, что создавало ее сознание. Она умирала и оживала снова и снова, бесконечно долго проваливаясь в темный, горячий колодец без дна. Когда тьма отступала, выпуская ее из своих липких объятий, она видела образы, слышала голоса и не могла понять, наяву это все происходило, или же все явления порождал ее воспаленный разум. Смутные далекие силуэты, и голова Трора в белой когтистой руке. А затем возвращались прикосновения. Одним из самых первых, четких воспоминаний был отрывок, когда ее челюсти сильно сжали, и она почувствовала, как по горлу хлынула вода. Холодная и до боли колючая, будто горсть игол глотнуть. Захлебнувшись в первые несколько секунд, затем жадно глотала сама, давясь и обливаясь — это было слишком большое искушение. Желудок запротестовал, грозясь вывернуться наизнанку. Все смешалось в одну беспрестанную череду. Сознание держалось на тонкой ниточке, и каждый раз, приходя в себя, она до ломоты в зубах сдерживалась, дабы не вырвалась просьба прекратить все. Хуже безысходных ситуаций лишь смирение с таковыми. Но больше всего ей хотелось… чтобы все просто закончилось Полностью морально и физически опустошенная, когда-то твердо уверенная, что всегда сможет отбиться и постоять за себя — это уверование было жестоко раздавлено — ее шансы были столь ничтожно малы. Она могла бы смириться, сдаться — и все бы завершилось… но не могла не опинаться: отчаянно, остервенело, но совершенно безрезультатно — удерживая хоть какое-то блеклое ощущение того, что все еще может противиться, тем самым продлевая свою пытку. Все, что не давало ей полностью расстаться с рассудком, была слабая, трепещущая надежда, что за ней никто не придет. Что орочья шайка ушла достаточно далеко, и никто не умрет в попытке ей помочь. Может она просто… умрет здесь Если они войдут в Гундабад, она знала, что никогда не покинет его стен. Торин предпочла бы смерть, понимая, что отыгрываться Осквернитель будет долго и изощренно. Она ожидала вырванных из суставов конечностей, подрезанных сухожилий, вспоротого живота и ощущения холодного студня на щеках, бывшего ее глазами. Долгой борьбы с унижением и болью — это было ожидаемо. Но совершенно не была готова к тому, что все сложится… когда все пойдет совершенно… неправильно. С того самого момента, когда вместо привселюдной расправы, пинками разогнав остальных орков, Азог отволок ее в сторону и бросил своему варгу. Зверь морщил нос и дыбил шерсть на загривке, но приказа ослушаться не смел — хозяйское нужно стеречь, даже если очень уж хочется разорвать на ошметки. Сознание меркло, вспыхивая короткими проблесками, когда она приходила в себя. Торин ощущала десятки тяжелых многозначительных взглядов ошалелых от долгой гонки преследования и запаха крови хищников. Злых и распаленных. Чей-то тяжелый сапог врезался в живот. Боль мгновенно очнулась, вспыхнула, охватив огнем внутренности и разбитое тело. Торин хрипло выдохнула, попыталась подорваться из невыгодной позиции, но удары продолжали сыпаться. До того момента, как сквозь слой несуществующей густой ваты услышала влажный шлепок, услышала глухой стук падения и возню. Остальные, будучи в достаточно здравом рассудке, торопливо попятились, пока в мерах профилактики Азог возил шибко зарвавшихся и откровенно потерявших рамки дозволенности мордой по земле. Короткая свалка так же быстро завершилась. Хвоя и мелкие камешки впиваются в щеку. Она видела смазанные рваные движения. Кто-то конвульсивно вздрагивал черными размытыми силуэтами, захлебываясь бьющей из вспоротого горла кровью. Она потеряла счет времени. Когда сознание посетило ее в очередной раз, Торин не сразу поняла, почему в окна бьет свет. Да и откуда взялись окна? Она весьма смутно помнила все, что происходило тогда. И совершенно не запомнила тот момент, когда ее вырвали из бесконечной череды огненного круга… Порыв ветра хлестнул в лицо, ужалил тысячью иголок и отрезвил мысли. Торин провела ладонью по лицу, задержав пальцы на щеке, потирая подбородок. Подняв голову, прищурив глаза, какое-то время она наблюдала за тем, как белая пелена надвигалась по черному небу, гонимая промозглыми ветрами. Азог хочет убить всех нас одного за другим. Истребить весь род Дурина. Но клянусь своей жизнью, он не получит мою дочь! Торин болезненно изломила губы и на какое-то время прикрыла глаза, рассеянно разминая запястья. Голос Траина болезненно прозвучал в голове. Становилось все холоднее. Холоднее, чем обычно в этих краях. Поленья догорали, тлея багровыми угольками. В зале стало заметно темнее и прохладнее. Сквозняки юркими змеями просочились в углы, вместе с порывами ветра, хлеставшими через распахнутое окно. Разжигать камин не было ни сил, ни желания. Бросив на затухающее пламя равнодушный взгляд, Торин продолжала бездумно растирать руки. И замерла. Дыхание сорвалось. Пальцы коснулись уплотнения белых линий грубо затянувшихся, вспухших рубцов. Помедлив, Торин смотрела перед собой, до наплывшей пелены перед глазами. Забравшийся с улицы порыв ветра взметнул волосы. Пальцы скользнули дальше, прослеживая бугристые отпечатки. Шрамы. Они всегда сопутствовали с ней по жизни, без этого никак. Но… она слишком хорошо знала каждый из них, и оказалось, привыкать к новым было делом не из легких. На щеке, едва заметный, но выбивающийся на коже, словно налипшая белая паутина. Те, что тянутся по животу и плечам, где плясало лезвие, исчерчивая кожу в неясной ей символике. Она не могла видеть своей изрезанной спины и искусанных жадно плеч, но знала, они там. Напоминанием, клеймом. Кажется, что можно заново ощутить каждый надрез. Под ребрами — короткий, след от лезвия, едва не лишившего ее жизни. И пожалуй, эта отметина единственная, которой она может коснуться без ощущения, что дотронулась на раскаленного металла или какой ядовитой гадины. Тогда, в разгар битвы, когда схлестнулись пять воинств, на Вороньей выси лед трещал под ногами, разбиваясь неровными сколами, пронизаемый широкими трещинами. Кровь спеклась на лбу, склеила ресницы. Они кружили по замерзшему озеру. Как когда-то, очень и очень давно под Морией. И кто-то из них должен был умереть. Торин застыла всего на несколько мгновений, завидев силуэт, выходящий к ней сквозь мельтешащую белыми мухами пелену пурги, прежде чем сдвинулась с места, шагнув навстречу. И гораздо важнее, чем выстоять в схватке, ей было важно доказать себе, что она не сломалась. Потому что все так же крепко могла держать рукоять меча и не ощущала давящей тяжести при взгляде на Осквернителя. Что сама ее суть не была изломана и растоптана. Разбитая, она смогла собраться. Бессильность, уязвимость, унижение. Сталь соприкоснулась со звенящим скрежетом. Насмешливо медленно преодолевая сопротивление, острие клинка приближалось к ее груди. Локти уперлись в поверхность замерзшего озера, лезвие меча дрожало. Тогда, ощутив, что руки больше не в силах выдержать натиск, мысль, что нужно сделать, приходит слишком быстро, и кажется слишком правильной, единственной правильной и возможной. И от нее внезапно становится легко, словно внутри разорвалась до того натянутая жила. Вдох. Это расплата за все, что она успела свершить, и чего напротив — не смогла. И сделать это оказалось слишком просто и легко — одно движение, показавшееся столь медленным и тягучим, что она успевает ощутить, как уже при соприкосновении с плотью вдруг совсем немного клинок уходит в сторону, полоснул, обжигая ее бок, и вместе с тем — она выбрасывает в ударе Оркрист, сместив локти. Выдох. И тогда, последний раз встретившись взглядами, она ощущает, как вместе с дрожью, колотящей ее тело, и жизнью, что утекла из глаз Азога, что-то медленно ушло из ее груди. Торин смотрела долго, забыв о том, что нужно дышать. Смотрела, пока ее не накренило в сторону, и обжигающий холод не ударил в лицо, приведя в чувство. Она не боялась пойти на врага, если он будет превышать количеством, не боялась погибнуть в бою. Зная, что у нее есть, за что умирать.  Знаешь, что вечно? На секунду ей показалось, что приглушенный рокот прозвучал взаправду. Торин обернулась, рука непроизвольно потянулась к поясу в поисках ножен. В зале было пусто и темно, только крепнувший ветер буйствовал снаружи. Плечи немного расслабились, Торин медленно выдохнула. А затем взгляд неосознанно опустился на руки. Едва заметно, она хмурится, закрыв глаза. Нельзя стереть шрамы. На запястьях, из когда-то багровых — они стали серыми. Со временем, у нее почти получается не думать выламывает кости таза. Глаза, словно замерзшие под слоем голубого льда, разрезают ее на части, потрошат заживо. Горячее дыхание тяжело бьет в затылок о призраках минувших лет. На ее плечах сейчас лежало многое. Она должна была думать о том, что действительно важно. Торин никогда не признается себе или кому-либо, что боится засыпать. Закрывать глаза, съеживаясь под наступающей темнотой, что сочилась со всех щелей. Засыпать и видеть сны. В который раз слышать лающий, глухой смех.