Мёд

Уён сразу замечает, что потерял друга. Ему, человеку смышлёному и внимательному (не зря же на медиа учится), не требуются месяцы раздумий и сточасовая загрузка, чтобы понять: Ёсан его избегает. Да и избегает всеми путями, возможными и невозможными, тает снегом в мартовских объятиях, вообще что мираж посреди пустыни — вроде добежишь, а его и не было вовсе. Сбегать Ёсану помогает всё: от расписания, так (не)удачно противоположного уёнову, до внезапного приезда старшей сестры в город. Ёсан виновато улыбается и уматывает к ней на съемную квартирку пожить, не задумываясь, что после её отбытия делать будет, и оставляя взбешённого Уёна одного в общажной комнатушке. Это выглядит, наверно, малодушно, но чего вы хотели? Ёсану всего двадцать, он робкий тихий парнишка, он не умеет устраивать сцены. Истерики, пощёчины напоказ и увещевания громкостью этажа так на три — это больше в стиле Чхве Сана или ему схожих, никак не спокойного и (относительно) вежливого Кан Ёсана. Поэтому он не кричит, не топает ногами и не хлопает дверью. Просто сбегает. Мирное решение проблемы, не так ли? Он старается не слишком много думать о том, как жизнь его превращается в ад. Бесповоротно и моментально, а самое смешное и глупое во всём сложившемся абсурде — никто не виноват. Это был поступок двух взрослых людей, пусть не совсем здравомыслящих, но всё-таки взрослых. Они должны были знать, на что подписались. «Всё в порядке, Ёсан-и?» — Уён чарующе заглядывал ему в лицо, пытливо, и под таким его вниманием хотелось сгорать. Ёсан распадался на триллионы кусков, вся его вселенная буквально разваливалась, никогда не принимавшая в свою сторону столько глубинного, всеобъемлющего восхищения, а Уён им всё плескал и плескал, лил нескончаемым потоком. Смотрел с обожанием, говорил с обожанием, вёл ладонями с таким ошеломляющим трепетом, словно Ёсан не был ни стеклом, ни хрусталём — словно Ёсан был душой. Неосязаемым и оттого ещё более манящим, но прикоснуться всё равно можно — и Уён касался. Касался везде. Водил по кончикам алевших ушей, прикусывал мочку, спускался по шее маленькими вдохами-выдохами, от которых у Ёсана кружилась голова и всё казалось застывшим, как в меду. Солнце шипело на камнях, снаружи стоял зной и последний осенний день, который ещё можно было спутать с летом, и комната была пропитана до краёв, как набравшаяся воды губка, — пропитана Уёном, его дыханием, его теплом. Неизгладимым обжигающим восторгом. Они должны были знать, что из этого выйдет. Положа руку на сердце, Ёсан признаёт: они знали. Они знали уже тогда. Дружбу сексом не испортишь, шутил как-то раз Юнхо, но он явно не знал, о чём говорил. Сексом, может, и нет, но тем, что тогда произошло — да. И ничто не портилось, оно просто сломалось, разошлось по незримому шву и вдруг из чего-то одного стало двумя. Ёсан не мог не догадываться, что так и случится, но в тот момент ему было наплевать. Ему было наплевать, потому что Уён был везде — над ним, в нём, Уён занял собой всё пространство. Не только физическое — к тактильности своей он приручал друга ещё со школьной скамьи, то и дело вешаясь, тиская, едва ли не лобызая, пока Ёсан со смиренным мученическим лицом не привык. Не только физическое — хотя куда бы Ёсан ни направлял мутный, расфокусированный взгляд, Уён был везде, его руки, плечи, талия, бёдра. Уён был внутри Ёсана. Взорвал динамитом его ворота, распахнул — но только для себя, так, чтобы посторонние в цитадель не попали. Уён гладил чувства Ёсана с изнанки, прохаживался по напряжённым до ноющей боли струнам, натягивая и отпуская, занимал собою каждое воспоминание и эмоцию, отпечатываясь вечно в одном вздохе за другим. Уён мог разрушить и бросить, оставить сквозняк и покосившиеся щеколды, но он сделал куда хуже, он сделал куда больше — он доломал Ёсана, стёр в порошок, а затем собрал заново, фрагмент за фрагментом, поцелуй за поцелуем. Они оба были пьяны, они оба не отдавали себе отчёт, но даже на грани помешательства Уён был до безумия, до невозможности собой — таким, каким всегда был с Ёсаном. Он замирал через секунду, взволнованно напрягал губы, водил руками по прогибающейся спине и дрожащим ресницам, спрашивал, всё ли хорошо, не больно ли, не трудно ли. Уён до неправильного был красив — всегда, но никогда ещё Ёсан не видел это так отчётливо. Ёсан хныкал, погружаемый в безвозвратный лабиринт, он плутал и путался, со всех сторон окружаемый затапливающей любовью; Уён накрывал его с головой всем этим — самым порочным огнём одновременно с самой медовой нежностью, с заботой, за которую хотелось благодарить и благодарить. Ёсан вообще никогда не славился доверчивостью, но в тот миг подарил Уёну весь мир — и себя в придачу, потому что невозможно было отказаться или не захотеть такого, потому что Уён заслуживал всех галактик и даже больше, Уён и был всем, и Ёсан просто не мог ему не довериться. Сейчас вспоминать довольно странно. И глупо, на самом деле, потому что такое не повторяется. Изумительно, что на долю маленького скучного Кан Ёсана столько разом выпало — даже не о том пылавшем дне речь. Они вместе учились, но Уён выбрал сразу, безошибочно. Уделял Ёсану внимание, тёрся рядом, пока тот не стал принимать его как данность, очередную переменную в уравнении своей жизни, а затем и чем-то больше. Уён был постоянным; социальная бабочка и в то же время бросавший какую угодно компанию, если Ёсан, стыдясь и смущаясь, просил приехать или нуждался в поддержке. Уён делился с ним всем и всё принимал; они вместе поступали, они знали семьи друг друга, они даже в общагу заселились вдвоём, чтобы не разлучаться. Присутствие Уёна, отвоёванное с таким упорством, это та часть Ёсана, от которой он никогда бы не отказался по доброй воле. Теперь-то что? Ёсану не стыдно, нет. Откровенное признание: он даже в самом остром приступе раскаяния не жалел бы о том полудне. О золоте, раскинувшемся в воздухе, о влажных смоляных волосах Уёна, которые приятно оттягивать в пальцах, о его жадных вздохах и внезапных поцелуях. Уён больше гладил — а целовал Ёсан: всё, куда дотягивался, иногда просто прижимаясь губами, задерживаясь так. Бархатная кожа, вкус безграничного счастья, очаровательные родинки. Ёсан был тихим, он попросту не знал, стоит напрягать голос или нет, и как ему вообще реагировать. Было странно: и легко, и тяжело, и его тянуло в разные стороны то ли болезненно, то ли сладко, и щемило в груди до невыносимого — оставалось притянуть Уёна ближе, обхватить ногами, не позволяя отодвинуться, вцепиться в плечи. Уён гладил его по груди, животу, бокам, припадал жадно к шее и брал столько же, сколько отдавал — не контролируя пропорции, а интуитивно, как всегда поступал. Ёсан разрешил бы ему и весь мир подчинить, вот честное слово, не то что подчинить его самомого. Такое в жизни случается один раз: чтобы разом и себя целиком, без остатка, отдать, и получить в ответ ничуть не меньше. С воспоминанием о тех елейных минутах можно хранить до конца жизни, улыбаясь себе под нос, покуда жизнь теплится в теле — прикосновения Уёна его больше не покинут. Он ни о чём не жалеет. Только начинает безумно скучать. Он не дурак, так-то. Он всегда, наверно, ещё после первого года общения понял, что ничего братского между ним и Уёном не витает, а «чистая светлая дружба» со стороны Ёсана так точно «дружбой» и не пахнет: эти чувства под контроль запирались, но без напряга, буднично. Не сложно любить человека, когда он тебя ценит. Уён ни разу не дал усомниться в том, что Ёсан ему важен и нужен, даже со свиданок своих сбегал, и Ёсан ничего никогда не требовал. Ни от друга, ни от себя. Он просто... не ожидал, что всё случится так неожиданно? Что они просто напьются настолько, что отбросят последнюю черту — единственное, что они ещё не делали за все пролетевшие годы, так это не спали. Было любопытно, и жарко, и единение крыло, срывая оковы. Ёсан даже не мечтал о таком: не осмеливался. И был удивлён несказанно, что Уён... он был, конечно, в высшей мере заботливым человеком, но настолько ценным Ёсан никогда в жизни себя ещё не ощущал. И после того, как Уён наглядно показал, что Ёсан может быть центром его вселенной, после всего этого чувства нужности и полноценности, после всех его ласк, толчков, контакта — продолжать жить, не имея того же? Ёсан на друга просто смотреть не может, чтобы не желать большего. Обычно это Уён приникал пообниматься, но теперь Ёсан сам едва сдерживает порывы, чтобы не поцеловать родинку под глазом, не оттянуть зубами нижнюю губу, не ущипнуть крепкие бёдра. Контроль пошёл ко всем чертям. Ёсан ничего не сделает, чего бы Уён не желал, но от самого существования подобных желаний ему страшно, стыдно и больно. Они не рассчитывали ни на что, падая на узкую кровать и переплетаясь. Они были подвластны моменту, а теперь всё пошло крахом. Ёсан не жалеет о том, что произошло. Но хочет выть и скулить побитым щенком при мысли, что такое не повторится. — Вам стоит поговорить об этом, — мягко, но настойчиво рекомендует Сонхва. Он заваривает зелёный чай в маленьком стеклянном заварничке; поднимаются листочки мяты, дымок размывает контуры. Сестра бегает по делам, а Ёсан остаётся единственным властителем в этих временных чертогах. Хён приезжает к вечеру, приносит клубничный зефир и шоколадное мороженое. И свой заварник со своим чаем. Сонхва — это дом. — Мы поговорили. Сразу же. — Ёсан пожимает плечами, хохлится, кутается плотнее в красную кофту. Ему всё кажется, что сбоку веет холодом, но балкон закрыт, отопление работает, пусть и снаружи тепло. — Мы же не идиоты, хён. Мы столько лет решаем сложные ситуации разговорами, тут тоже обсудили. Решили, что всё в порядке. — Но не решили, будете ли продолжать? — Что продолжать? Любовью заниматься? — Слово «трахаться» Ёсан и выговорить не пытается. Это всё равно не то, это вообще не те описания. Он не может подобрать сравнение, характеристику, подходящую метафору тому, что они с Уёном пережили. Останавливается на самом простом и красиво звучащем варианте, хотя даже тот не вмещает полноту событий. — Не решили. Не обсуждали, точнее. У меня болело... угх. Не суть. Уён почти донёс меня до душа, а сам за это время спать улёгся. А наутро у нас пары в разных корпусах. Всё. — В итоге вы не обговорили ничего. — Мы обговорили, что всё в порядке. — Ёсану приходится повторить ещё и мысленно, уже для самого себя. — В теории ничего не должно было измениться. Просто... Ничего и не менялось. Никто не виноват. Мы поступили, как хотели, мы не смущались и доверились друг другу, без каких-либо рамок. Не понимаю, почему сейчас не могу его видеть. Ёсан опускает лицо. Сонхва разливает чай по кружкам, с шуршанием распаковывает зефир и только затем тянется Ёсана обнять, пока тот под шумок шмыгает носом и благодарно прикрывает глаза. — Ты понимаешь, — шепчет хён, как уставшего ребёнка привлекая Ёсана к себе. В его руках не так пламенно, как в руках Уёна, но от него исходит аура спокойствия, и со временем Ёсан начинает дышать ровнее. Сонхва гладит его по затылку и продолжает: — Ты понимаешь. Почему же сбегаешь? Если это Уён, твой самый близкий человек, ты ведь знаешь — он тебя не прогонит. Не прогонит. Ёсан просто боится и ненавидит эту трусость, ведь как раз не в том дело. Уён — он добрый. И жалостливый. А Ёсан не хочет после всего так глупо и откровенно признаваться в чувствах, чтобы сбить друга с толку и буквально вынудить на отношения. Дурак. А тактика сама по себе неплохая: торчать либо в квартире, либо только на парах, чтобы вовремя сбегать и не даваться. Пока Уён домчит до его корпуса, у Ёсана есть время слинять, и так уже неделя минимум. Негодующие вопли Уёна слышны за километр; Ёсан умудряется даже спалиться — в сториз инстаграма Уён так и закидывает капсом «ЁСАН ХВАТИТ МЕНЯ ИЗБЕГАТЬ», отныне приходится чекать с тайного аккаунта. Это доходит до смешного. Ёсан вроде и справляется, не показываясь на глаза лучшему другу, но в то же время никак не может вычеркнуть его из своей жизни. Из своего сердца. Тяга с каждым днём всё сильнее, планы на будущее нулевые, а жизнь без этого солнечного взбалмошного чуда не кажется привлекательной от слова совсем. Ёсан скучает. Ужасно. До ломоты в костях. Ему нужны смех Уёна, его объятия, улыбки, его ласковое «Ёсан-и придурок». Вообще он. Целиком. Всё было бы по-прежнему, если бы Ёсан не был так сильно влюблён. От: Mountain        собираешься продолжать прятаться ёсани?? пожалуйста возвращайся тт мы скучаем!! уёни скучает Кому: Щеночек Юнхо Можешь скинуть, пожалуйста, расписание вашей группы? Ничего не спрашивай. Просто... пожалуйста? Для начала ему нужно забрать вещи. Хоть какие-то. Остальные можно будет вытащить, подкупив доверчивого Минги или вымолив на коленях у Хонджуна, который старается не вмешиваться в личные дела между друзьями, хотя явно обеспокоен — то и дело пытался выловить Ёсана и Уёна в одной временной и пространственной точке и обсудить. Ёсан уважает тревогу товарищей. Им не всё равно. Но если объяснять им, то придётся объяснять и Уёну, а это невозможно. Ёсан старается не вспоминать, но воспоминания сами выныривают из глубин сознания. Их не запечатать, не прогнать, не отринуть. Уён, целующий пульсирующую жилку на шее. Его пышущие жаром ладони на бёдрах, пальцы неумелые, но нежные, он все усилия приложил, чтобы не делать больно. Забота в мельчайших деталях, даже в том, как чёлку со лба убирал, чтобы затем влажной кожи губами коснуться. Это выглядит таким далёким сейчас — как фантастический сон, пробуждаться от которого Ёсан не хочет. Однако нужно. О том, что Юнхо при всей своей наивной внешности врунишка тот ещё, Ёсан вспоминает, только попав в комнату. Хотя, может, дело и не в Юнхо, а в том, что даже приличные студенты медиа иногда прогуливают пары. Но замок щёлкает откуда ни возьмись выпрыгнувшим Уёном, а Ёсан отшатывается, почти впечатываясь коленями в кровать. Затравленно смотрит на друга — а тот бесится. Серьёзно и глубинно, как никогда не бесился ещё. Глаза чернотой хлещут, скрежет цепей на подрагивающих руках. Уён в безразмерной худи и похож на воплощение ночи — кровожадной, обиженной. Ему очень больно. От осознания Ёсану становится ещё хуже. — И что это такое? — без наезда, но со сквозящим напряжением интересуется Уён. Даже на грани истерики он силится говорить мягче: неприкрытая паника в глаза Ёсана, его алеющие от стыда уши и бледные губы сами за себя говорят. — Что? — Ты избегаешь меня, — звучит резко, и так же резко у него в лице что-то ломается. Ярость потухает, сменяясь растерянностью, и Ёсану становится плохо вдвойне. — Скажи, мы... Я что-то не так сделал? Нам не стоило? Ты жалеешь? — Нет... Я не жалею. — «О тебе невозможно жалеть», — пальцы впиваются в рукава свитера. Он до самой смерти готов благодарить вселенную за возможность почувствовать хотя бы раз всю её драгоценность: каждый всполох — нежность Уёна и его медовое пламя. — Тогда как? Я был неаккуратен? Тебе не понравилось? — Понравилось... Ёсан ненавидит то, что не может соврать. Не может бросить в распахнутые глаза друга какую-нибудь бесполезную ложь, списать всё на обстоятельства, что угодно, что не заставило бы признавать лишь для него очевидную правду. Но даже сейчас Уён говорит, сжимаясь и в то же время дерзко, и у него на нижней губе родинка, которую безумно хочется поцеловать, и у Ёсана кружит голову безумная радость, что они видятся — хотя в теории он должен бояться. Это его Уён. Это всё ещё он. Уён срывается на крик, и отчаяние в его голосе режет калёной сталью: — Ты меня ненавидишь или что?! — Люблю я тебя, идиот! — рвётся из горла прежде, чем Ёсан успевает себя остановить, из недр грудной клетки наружу выпрыгивает, всегда ждавшее момента, и он не может не продолжить на том же дыхании: — Люблю, потому и не могу не хотеть большего после этого всего, я просто боюсь не сдержаться! Собственно, всё. Больше нет нужды тайком пробираться в корпус через чёрный выход, чтобы случайно не попасться на глаза. И сбегать. И шифроваться, когда хочешь почитать твиты или сториз посмотреть. Наверно, вообще никакой нужды нет — даже смотреть на Уёна, тому ведь более чем неловко отныне находиться рядом с заведомо влюблённым в него человеком. Их дружбу можно было бы сохранить, если бы Ёсан держал язык за зубами. Умница, что сказать. И всё же он слишком устал. Хочется ресницы опустить, спрятаться за пеленой, но Ёсан поднимает взгляд — и замечает, как предательски блестят глаза Уёна и полыхают его щёки и уши, даже через медовую смуглость кожи видно. И вроде пора мозгу запричитать, что «вот до чего друга довёл своими тупыми чувствами» и «доволен, сволочь, он же тебя сейчас кинет», но душа отзывается самостоятельно. Чутко. Мгновенно. Потому что несмотря на стоящие слёзы взгляд Уёна полон той же нежности, всепоглощающего обожания, с каким он смотрел тогда — нетрезвым, но ничуть не отступающим от собственных мыслей. Он был собой и тогда. Алкоголь ничего не решал, потому что Уён вне зависимости от состояния оставался собой. И его чувства тогда были подлинными. Ёсан не может выдохнуть, и Уён, замечая это, тянется делиться своим кислородом: с уст на уста и без суеты. Тягуче, сладко, не давяще; обволакивает со всех сторон золотистый светящийся мёд, и Ёсан чувствует себя в эпицентре счастья. Тогда они поступали интуитивно, теперь — осознанно, и, наверно, Кан Ёсан совсем дурак и напрасно нервы другу мотал целую неделю. — Я тоже тебя люблю, — бормочет Уён, с трудом отрываясь от ёсановых губ, — и ты тоже идиот. Возвращайся домой, я уже весь извёлся. Его ладони лежат на тонкой талии, пробирая теплом насквозь до последней мышцы, и Ёсан с протяжным счастливым оханьем утыкается в изгиб шеи, пробует взаимность на вкус. Уён, может, и потерял друга, но сам того не зная большее обрёл. Ему только понадобилось время заметить — и то благодаря помощи оного.