тишина

холодные стены. опустошение. тишина. каждый день. раз за разом. ничего и никогда не менялось. сэцуко не смотрела в окно — еще в начале она завесила его обрывком простыни, пока его не заменили плотной, не пропускающей свет шторой. все равно зрение ее подводило и она ничего не видела снаружи, ни неба, ни снующих туда сюда потоков людей, смешивающихся между собой до однородности. сэцуко было до ужаса скучно. сэцуко было мерзко. — мне сказали, ты уже неделю ничего не ешь… голос хикэру она узнает из тысячи. мягкий, неустойчивый, не огрубевший даже после всего, через что она заставила его пройти. глупый, добрый хикэру, он до сих пор отказывается верить, что всё для нее кончено. — сэцуко. сэцуко улыбается. — хикэру. — пожалуйста, позволь тебе помочь. — мне уже не помочь, не обманывайся. что я тебе сказала тогда? — ты сказала «будь добр к тем, кто этого заслуживает». — именно. хикэру молчит. после стольких дней сэцуко искренне надеялась, что он потерял уверенность в том, заслуживает ли она доброты. сэцуко издевалась над ним, сэцуко убила его друзей, сэцуко ни разу не попросила прощения, но в его голосе все еще не было ненависти. хикэру сел рядом с ней на кровать и вздохнул. жалость. это то, что он испытывал. извращенная форма сочувствия, от которой сэцуко было душно. ее руки неспеша стали изучать его лицо. холодные кончики пальцев обвели царапины, пластырь на линии челюсти, мешки под глазами. почти нежно убрали челку со лба. широкой ладонью она потрепала парня по голове. однажды она заставила его испугаться. поверить, что она действительно может убить его здесь и сейчас, но даже тогда хикэру ничего не сделал — сэцуко давилась смесью жалости, ненависти и отвращения, и сэцуко просто отпустила его. ей спилили когти и клыки, она больше никому не причиняет вреда. ее ярость затухла, как мокрая спичка. она ждала, пока то, что от нее осталось, сгниет. хикэру сидел молча. хикэру не изменился, только стал более уставшим. сэцуко прикрыла слепые глаза. — иди. пока я добрая. хикэру ушел, тихо прикрыв за собой дверь. сэцуко ударила стену, потом еще раз, и еще, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. стены поглощали звук, оставляя ее в полной тишине, темноте, одиночестве. она прижалась губами к ранам и не могла унять тошноту. головная боль убивала ее день за днем. да когда же это, блять, закончится. *** спустя время в комнату вошел кто-то незнакомый. сэцуко запомнила шаги хикэру и остальных так, что могла бы их отличить с закрытыми глазами (ха-ха), но эти были другими. тяжелая походка, нерешительное шарканье у двери. сэцуко не поднималась и не отворачивалась — какой смысл, если она все равно не видит. она ждала, пока с ней не заговорят, но молчание быстро ей наскучило. если пришли, то, по крайней мере, разговаривайте. нельзя ведь издеваться над слепой. — пришли меня убить? — устало вздохнула сэцуко, — наконец-то. тишина. сэцуко выглядела ужасно — она грызла руки в приступах гнева и не давала обработать свои раны, она не выходила из комнаты и не вставала с кровати неделями. в темноте она напоминала зверя. смертоносного, раненого, истощенного. пара медленных шагов, человек присаживается перед кроватью. сэцуко слышит запах сигарет и все внутри нее схватывает тревогой — она резко поднимается, от голода ее тошнит и в теле слабость. все еще молчание. чьи-то руки берут ее ладони и кладут на свое лицо. у сэцуко пересыхает в горле. она водит по знакомым чертам пальцами, застревает на отросших висках, аккуратно касается губ. сердце болит, воздуха становится мало, но она заставляет себя продолжить. она впервые чувствует хоть что-то, после стольких месяцев, такую боль, словно ее казнят раз за разом. она долго изучает, пока наконец не обхватывает лицо ладонями. облизывает пересохшие губы и ломано улыбается. — хаха… я думала, что больше никогда тебя не увижу. — сэцуко гладит чужую щеку пальцем и чувствует, как по ее собственному лицу текут слёзы. вздох. шорох одежды по полу, теплые, грубые от барабанных палочек, родные руки, стирающие крупные капли с подбородка. ненавидь меня, прошу, ненавидь, почему ты здесь, в клетке со зверем? — привет. — говорит доку. сэцуко истерично смеётся. *** доку провела рукой перед ее глазами. потом ещё. нервно выдохнула. — совсем ничего?.. — только свет немного. — сэцуко слабо улыбнулась. какое-то сонное спокойствие опустилось на ее голову. может ей просто нужно было наконец поесть, — не жалей меня, я рада этому. — почему? — я больше не вижу их. мать, сону, хель. только темноту. я могу спокойно заснуть, разве что во сне я никуда не могу от них деться. я ведь видела когда-то. мой мозг помнит. сэцуко почувствовала, как доку закусила губу. ее лицо было словно камень, напряжено, как и всё тело. — с другой стороны… я слишком мало смотрела на тебя. — сэцуко положила руки доку на свое лицо, — почти не помню как ты выглядишь, прости. — это уже не важно. — хмыкнула она. доку посвящает некоторое время просто прикосновениям — мягко обводит старые шрамы, зная, что они уже давно не болят. изучает ее впалые щеки, гладит большими пальцами по линии бровей. сэцуко чувствует, что может заснуть прямо у нее на коленях. это было приятно, даже слишком, учитывая, что она месяцами позволяла себе чувствовать только боль. возможно, в той еде были анальгетики. доку вздыхает. — хоть немного шевелись. мы хотим, чтобы тебе стало лучше. — ты и хикэру? а остальные, я так понимаю, желают мне мучительной смерти? — хриплый смех. — не удивительно, знаешь ли. — да. — соглашается сэцуко, — да. я их понимаю. я тоже этого хочу. — аргх, заткнись. ты не можешь просто сбежать от ответственности. — я не бегу. это единственное, что мне осталось. — выражение ее лица стало отстраненным, — я хотела умереть и закончить всё это. избавить мир от себя. — то есть, сбежать. сэцуко резко встала. не поворачивая головы, она нахмурилась, раздраженная и уставшая, ее настроение сменилось по щелчку пальцев. — ты так говоришь, будто тому, что я сделала, есть прощение. но его нет, доку. если ты не помнишь, я, блять, убивала людей и заставила полпланеты поехать крышей. ее затрясло. — уходи. — не- — УХОДИ. — сэцуко запустила пальцы в волосы и с силой их сжала, ее дыхание сбилось, — СЕЙЧАС ЖЕ. спустя пару секунд она уже ничего не слышала. она не слышала, как доку закрыла дверь. она не слышала, как снаружи топтались люди. все, что она слышала в данный момент — сливающееся в единый гул множество голосов, собственный крик. даже ебаная тишина была бы лучше, чем это. сэцуко чувствовала, что ее голова может взорваться. крики вскоре стихли. *** дверь открылась со скрипом, медленно, словно она была слишком тяжелой для того, кто вошел в комнату. помещение эхом отозвалось на стук каблучков. сэцуко даже со своего места услышала аромат парфюма, словно кто-то вылил на себя весь ебучий флакон. или это ее мигрень заставляла запахи быть резкими и тошнотворными. в любом случае, она знала, кто это был. сэцуко улыбнулась, не открывая глаз. — так, так, так… как такая мусорная форма жизни как я удостоилась вашего визита, миледи? хосеки де кастеллан имела привычку задирать подбородок, когда выпендривается, это сэцуко могла точно знать — комплекс роста, может? — и хихикать еще, типа она такая аристократка. но сейчас она была подозрительно тихой. тогда сэцуко подумала — вот оно. — а… хах. чтож. — она устало прислонилась спиной к стене, — не думала, что это будешь ты. хотя тебе ведь не впервой марать руки, так? — заткнись. — ее голос был тихим и хриплым. хосеки прочистила горло и продолжила, — я не за этим пришла. сэцуко слишком широко улыбнулась. — а зачем же? стук. стук. стук. стук. у хосеки маленькие шаги, ей требуется чуть больше, чтобы пересечь комнату. она приблизилась. скорее всего для того, чтобы рассмотреть ее поближе. сэцуко чувствовала, как чужой взгляд раскаленным клеймом скользит по ее лицу и думала о том, что хосеки де кастеллан все еще слишком много о себе мнит, раз думает, что если сэцуко слепа, то она в безопасности. хосеки отошла на шаг и фыркнула. — просто убедиться, что ты не решишь вдруг встать на путь исправления. — почему ты так уверена, принцесса? — потому что ты, считай, мертва. сэцуко рассмеялась. ей было отвратительно — от неё, от себя. ей хотелось свернуть хосеки шею. может тогда прибежит харуко и, наконец, прикончит ее. — ты тоже. — сэцуко с наслаждением уловила, как хосеки подавилась воздухом и продолжила, — я слышу по твоему голосу. тебе становится хуже. — заткнись. — она стала злиться, — заткни пасть, ты— — ты умираешь., а харуко знает? — сэцуко было весело. ее тон менялся со слащаво-сочувственного на вкрадчивый, жестокий. — я сказала заткнись! заткнись, заткнись, заткнись! ее всегда было так легко довести. — когда ты собираешься ей сказать? когда свалишься перед ней, кашляя кровью? ох, и если ты достаточно злая — я знаю, что в твоей броши есть лезвие. используй его. я перед тобой, я слепа. ты не собираешься позволить мне пережить тебя, так чего ты ждешь— — хватит! — сэцуко, какого черта? голос хикэру появился так внезапно, что улыбка пропала с ее лица почти мгновенно. она разочарованно вздохнула, когда дверь за хосеки захлопнулась, запах парфюма пропал, а хикэру подошел к ее кровати, злой и взволнованный. — что ты делаешь?! — вашу работу. — ты… ты… она заставила хикэру злиться. — ты хоть представляешь, на что нам с доку пришлось пойти, чтобы тебя оставили в живых?! ты хоть знаешь, как она— черт, для доку это в сто раз тяжелее, чем для всех нас! и ты все равно… его голос дрожал от слез. даже разозленный хикэру не причиняет ей никакого вреда. сэцуко слабо улыбнулась. — пожалуйста. я правда… больше не хочу. всхлип. — я так устала, хикэру. ни шагу. только глухие всхлипы в рукав толстовки. а затем тишина.