Очередной скучный концерт

Ришар часто приглашал Моншармена на свои концерты. Тот разумеется, имел право отказаться, но впоследствии перед ним предстала бы пренеприятнейшая совести картина: обиженный, пытающийся восполнить своё горе алкоголем, Фирмен, разорванные листы нот, разбросанные по всему кабинету, и напуганный Реми — реплики, обращённые к нему ранее, не отличались мягкостью. По этим довольно веским причинам Арман соглашался. В конце концов, под музыку можно было поспать. Да ещё и ненавязчиво опустить голову на плечо сидящего рядом Ришара — эх, романтика! Сейчас эти двое находились в непростых отношениях: тех самых, когда понимаешь, что тебе отвечают взаимностью, но боишься сделать что-то не так. Они всё ещё думали, будто просто друзья. Даже когда при видениях призрака Моншармен бросался в объятия Ришара. Даже когда Моншармен, видя, что композитор засиделся на работе и давно спит, накрывал того пледом и не мог удержаться от поцелуя в лоб на прощание. Настало время действовать решительно! В эту субботу должен был состояться очередной концерт композитора. Но далеко не обычный! В чём же заключалась эта необычность? Ах, не спрашивайте! Ришар старался не думать об этом: густой румянец покрывал его пухлые щёки при одной мысли, что туда нужно будет пригласить ничего не подозревающего Моншармена… Так как Ришар имел обыкновение сообщать о своих концертах заранее, приглашение нельзя было откладывать: сегодня уже суббота, а следовательно, до этого волнующего мероприятия осталась всего неделя. Акт приглашения первый: хорошенько прорепетировав свою речь в коридоре перед кабинетом, при этом чуть не наткнувшись на какого-то то ли подслушивающего бормотания Фирмена, то ли идущего по своим делам работника театра, композитор наконец решился. Рука потянулась к ручке двери, и пытающийся унять краску на щеках Ришар нарочито важно прошествовал в кабинет. Он было направился к своему столу, но, картинно подняв указательный палец, будто что-то вспомнив, резко свернул в сторону Моншармена. Репетиции перед кабинетом в этом значительно помогли. Акт приглашения второй: (самый сложный из двух имеющихся) Ришар встал рядом со столом писателя и прочистил горло, чтобы обратить на себя внимание. Это произвело должный эффект — Моншармен поднял голову от записей новой главы мемуаров и вопросительно взглянул на композитора. — Да-а-а? — нехотя протянул он. — Ты что-то хотел, Ришар? Тот звучно сглотнул и собирался было сказать отрепетированный текст, но вышло нечто иное, да ещё голос полез на верхние ноты: — Я… Хотел бы… — он взглянул в сторону, ища поддержки, подсказки, — боже, да хоть чего-нибудь! — чтобы вспомнить текст или на худой конец нормально сформулировать мысли. Арман сменил вопросительный взгляд на скептический, пока не дождался следующих реплик друга: — На концерт. Приглашаю. Да… — Вышло отрывисто и неуверенно. Ещё и проклятый румянец залил щёки. Тьфу!.. Моншармен вздохнул, вновь увлёкся мемуарами и ответил на приглашение Фирмена согласием. Как же писатель устал от этих концертов! И на каждый обязательно нужно явиться, иначе этот обидчивый композитор впадёт в депрессию! Почему же расположение духа Фирмена зависит именно от согласия писателя? Об этом Арман задумывался, но когда решение этой загадки — чем являлись далеко не дружеские чувства Ришара — было всего в нескольких шагах, Моншармен пятился назад. От признания собственных чувств он также был недалёк. То же самое было и у Фирмена, только он был чуточку ближе к разгадке чудес в виде ни с того ни с сего краснеющих щёк и непослушания отрепетированных реплик. Не будь эта самая разгадка близка, не родились бы на свет мелодии, что уже были приготовлены к наверняка самому волнительному концерту в его жизни. Ришар вернулся за рабочее место и удержался от того, чтобы обнять стол: здесь, за этим предметом мебели, композитору спокойнее. Всё самое худшее позади, приглашение принято. Осталось пережить концерт. Впрочем, волноваться не о чем: оркестр достаточно хорошо отдрессирован. Всё должно пройти отлично. С этими мыслями Ришар занялся работой. Именно работой — не нотами. Вдруг Моншармен разозлится на композитора и не пойдёт на концерт?

***

А вот и долгожданная суббота! У Ришара с утра дрожат коленки, как у первоклашки. Внутри всё сжалось — ах, всего несколько часов до представления! Весь день композитор витал в облаках, дирижировал сам себе и напевал дорогие сердцу мелодии, не замечая косых взглядов друга. Моншармен, удивлённый виду композитора, — сегодня тот нацепил строгий чёрно-белый фрак, а не тёмно-зелёный, как всегда — и решительно ничего не понимал. Мысли об очередном скучном концерте сношались с догадками причин странного поведения друга, так что и те, и другие были неразборчивы. В чём же дело? Похоже, ответ найдётся непосредственно с началом концерта. Перед ним Ришар целиком погрузился в работу очередной просмотр концертной партитуры: из-за волнения композитор мог просто не сориентироваться во всех этих нотах, ритмах и октавах. Моншармен был недоволен: работа превыше всяких нот! Но всё ж вслух не возражал: перед концертом уткнуться в партитуру не грех. Да-да, даже в рабочее время. До начала считанные минуты. Фирмен удалился проверить оркестр и, возвратившись в кабинет, застал Моншармена полностью готовым. Директора поспешили в зал — один со сдерживаемыми порывами куда-нибудь убежать, а другой с бабочками в животе — волнение ничуть не уменьшилось. Так как теперь у директоров была своя опера, ничего не приходилось арендовать под концерты Ришара. Чертовски удобно: можно было просто спуститься из кабинета в зал и наслаждаться музыкой. Или, в случае Моншармена, скучать под неё. Партер был полон зрителями. Чёрт знает, можно ли их так назвать: на концертах не бывает особого зрелища; разумеется, за исключением дирижёра, у которого туда-сюда мечется рука в намерении помочь оркестру сориентироваться в ритме и порядке мелодий. Ложи ничуть не уступали местам перед сценой, также принимая гостей: дам в нарядных платьях и кавалеров во фраках. У последних из нарядного были только разноцветные бутоньерки, которые, впрочем, только подчёркивали индивидуальность каждого денди. По цвету можно было определить, кто перед тобой — подкаблучник или самостоятельный мужчина: первые носили цветок того же цвета, что и платье у дам, которых они сопровождали. Хотя, ещё неизвестно, кто кого сопровождал — дамы кавалеров или кавалеры дам. Сегодня опера с её изящными узорами, золотыми барельефами и огромной люстрой казалась Моншармену наискучнейшим зрелищем. Если рисунки на потолке ещё можно было порассматривать, то все эти златые колонны и отделки лож так осточертели, что не хотелось… не хотелось, в общем-то, ничего. Кроме как домой, к тишине и спокойствию. Свет вот-вот потушат, и директора поспешили на свои места в третьем ряду — по словам Ришара, с него лучше всего видно и слышно. Пока Моншармен пролезал на своё место, Ришар вдруг остановился. Увлечённый тем, чтобы не наступить никому на ногу, — сегодня у него не было настроения создавать кому-то неприятности — Арман не сразу понял, что друг не следует за ним. — А ты? — недоверчиво сдвинув брови, спросил Моншармен. — Нет, я сегодня не зритель… — Ришар смущённо потупил взгляд. Чёрт! Да, он сегодня не зритель. Ох, как же волнительно! Нет, спокойнее, спокойнее… Писатель что-то непонимающе проворчал и снова взялся пропихиваться между рядами, а композитор направился на сцену, к дирижёрскому месту. Походка его была неуверенна: волнение не отступало. Достав из кармана дирижёрскую палочку, Ришар поднялся по ступенькам. Оркестр встал, приветствуя дирижёра, и снова сел. Всё на месте, осталось лишь сказать приветствие зрителям, задать ритм и… Вздох. Всё определённо будет хорошо. Дирижёр повернулся к залу (тот затих) и, пытаясь унять волнение в голосе, громко провозгласил: — Дамы и месье! Спешу представить вам новый цикл мелодий композитора Фирмена Ришара, то есть мой, — добавил он. Румянец снова выполз на щёки Ришара: — Эти мелодии я посвящаю моему другу, Арману Моншармену. Фирмен волновался не перед большим скоплением людей, нет. Его волнение имело гораздо, гораздо большую причину: ему предстояло открыть душу. Через музыку. Пролить свет на все переживания и чувства. Для зрителей это не будет чем-то необычным, в отличии от… одного. Такого недоверчивого, хитрого, пакостного, но чертовски обаятельного и чувственного. Свет погас, и в зале сделался полумрак; на сцену направили прожектора. Ришар бросил взгляд на третий ряд: оттуда на него смотрели полные непонимания глаза. Успокоив себя мыслью, что скоро Моншармену всё станет ясно, дирижёр повернулся к оркестру. Взмах палочкой, и тромбоны начали свою партию; через мгновение к ним присоединились гобои, виолончели и литавры. Моншармен не был рад сюрпризу в первую очередь потому, что не понимал, что происходит. Второй причиной являлись вкусы Армана: музыка не совсем то, чем его можно было впечатлить. Она ему неинтересна, и Ришар прекрасно это знает! Но, с другой стороны, мог он сделать сюрприз по-другому? Он же ни в чём, кроме этих нот, и не разбирается. Ладно, что поделать, придётся наслаждаться тем, что есть. Хах, «наслаждаться»… Тоска смертная! Но что это? Стоило Моншармену прислушаться, как… как он почувствовал, что мурашки табором пробегают по его спине. Ч-что это ещё за фокусы? Как такое может быть от музыки? Тем не менее, чем больше Арман прислушивался, понимал: мелодии отнюдь не плохие. В них чувствовались спокойствие и весёлость, а, порой, звучали нотки усмешки. О, боже, не может быть… Неужели через эту музыку описывается история взаимоотношений директоров? А вот зазвучали скрипки, темп музыки становился всё плавнее; размеренно вступил рояль, с каждой нотой звук становился всё ниже. Ритм стал отрывистее, мелодия взволнованнее. И затем резкий переход на грусть — скрипачи взмахнули смычками; нежность — легко зажурчали флейты. Волнение Ришара ушло с первых нот; он целиком отдавался музыке. В своих движениях он не отдавал себе отчёта, всё получалось само собой: взмах палочкой для виолончелей, плавное движения для кларнетов. Музыка захватила всё его существо. Моншармен это заметил и не смог удержаться от удивлённо-понимающего вздоха — он и не думал, что Ришара настолько захватывают эти глупые ноты. И вот мелодия стала приобретать романтические нотки: нараспев что-то тянули альты, фаготы нежно дополняли произведение, а пианист по мановению дирежёрской палочки сбавил темп и заиграл плавно, ближе к высоким нотам. Эти мелодии завораживали. Они были способны растопить сердце даже такому чёрствому к музыке человеку, как Моншармен (и у них это получилось) — настолько каждая нота была припитана чувствами. Все инструменты звучали слаженно, дополняя друг друга: скрипка фагот, флейта трубу — всё сочеталось в невообразимом круговороте нот, ладов и тебров. Осознание чувств друга пришло к Арману; он отнёсся к нему спокойно, с понимаем — с пониманием, что также ответит взаимностью. Зрители тоже заметили чувственность произведений, но списали это на другую причину: должно быть, у композитора есть возлюбленная. Что ж, они ошиблись только наполовину, а именно в окончании этого прекрасного слова — нужно было лишь исправить на «-ый». То, кому посвящены сии произведения, они забыли вследствие своей эгоитичности. Это к лучшему: гомосексуализм в глазах общественности являлся дикостью, хотя ничего общего с нею не имел. Тихая и плавная часть была позади. Ришар наконец чувствовал себя в своей тарелке. О, да, сейчас его поглотит вихрь страсти! Завизжат скрипки! Задребезжат тарелки! Интересно, как там Моншармен? Нравится ли ему? Ришар не смел обернуться: это сбило бы дирижёра и, следовательно, оркестр. Глаза друга, полные непонимания, всё ещё виделись композитору, и тот почувствовал беспокойство: неужели даже после нежной части всё осталось непонятным?.. Вихрь страсти в мелодии подействовал на Моншармена весьма странно: по телу вновь понеслись мурашки, сердце забилось в такт, а дыхание перехватило — настолько музыка, описывающая обычное чувство, захватила его. Ришар же чувствовал воодушевление: это был его самый любимый момент. Когда от наслаждения стонут скрипки, пианино ускоряет темп, а звуки трамбонов изливаются в мелодию — ох, что ж это за музыка интимного содержания? Некоторые девственные девушки и молодые люди в зале покраснели: и что это нынче сочиняют композиторы!.. Концерт подходил к концу; инструменты стали умолкать, сбавляя темп, а когда и вовсе перестали, раздался последний аккорд — неожиданный и громкий. Он был слышен на всю оперу; вздрогнули даже уборщики и задержавшиеся на репетиции балерины. «Наверняка даже назойливый призрак испугался», — Ришар наконец отвлёкся от мыслей о Моншармене. Долгожданное действо случилось: дирижёр под аплодисменты обернулся к залу, но обратил взгляд лишь к одному — тот аплодировал стоя. «Значит, всё, что нужно было понять, понято», — догадался Ришар, залился румянцем и, вытерев пот со лба, нежно улыбнулся другу. А другу ли?..