Любовь как мотиватор

      Посвящается моему самому любимому персонажу Ш.Холмсу, А.К. Дойлю и сериалу BBC «Sherlock». Думаю, все истинные Шерлокоманы поймут отсылку в названии. С десятилетием нас!       — В-валентин Юрьевич! Ну к-как же в-вы так!       Артем возвращался домой из круглосуточного магазинчика уже затемно. Кефирчик, батон хлеба, полуфабрикаты. Нехитрый набор инвалида, выбирающегося из дома только затемно. Все остальное время Артем предпочитал не высовываться.       Вот и сегодня, совершая привычный марш-бросок через дворы, он наткнулся на знакомую фигуру на лавочке.       С генералом-лейтенантом Лебедевым Артем не встречался с момента своей мнимой «смерти». Ему невъебенно повезло, что в тот момент, когда пуля вошла в грудь, разрывая мышцы и сосуды, он оказался в воде. Пусть и не самой чистой, которую добывал для Юльки Хэкон, но все-таки воде, которая, подчиняясь странной, необъяснимой магии пришельцев, как-то продолжала заставлять биться его простреленное сердце. А после срастила рану уродливыми перекрученными рубцами, которых не должно было вообще-то остаться при таком аккуратном входном отверстии.       Малая плата за жизнь.       Малая плата за свободу и возможность начать все с чистого листа.       Лебедев ему, конечно, помог.       Документы, жилье, работа. Все это происходило с Артемом будто само собой, но он прекрасно понимал, что простой парень-инвалид никому не интересен и нахуй не сдался, если только кто-то очень влиятельный не надавит на какие-то невидимые простому глазу педали.       И пусть он не видел Валентина Юрьевича уже почти три месяца, несмотря на то, что жил все так же неподалеку, был ему очень благодарен. Потому что, как ни крути, жить хотелось все равно. Даже таким. И пусть все авторы высокопарных статеек в интернете на тему «я бы лучше из окна вышел» идут нахер.       Поэтому, увидев его, полулежащим на лавочке у чужого подъезда, пройти мимо не смог.       — В-ва-алент-тин Ю-юрьев-вич? — когда Артем нервничал, начинал заикаться еще сильнее. — Ч-ч-то с в-ва-ами?       Он кинулся к не подающему признаков жизни Лебедеву, но уже в метре от него понял, что тот жив. Просто мертвецки пьян. При ближайшем рассмотрении нашлась и наполовину пустая бутылка водки, торчащая из кармана обычной гражданской куртки.       Зрелище невозможное, нереальное, гораздо более невероятное, чем рухнувший на Чертаново инопланетный корабль.       Однако — вот оно. Прямо перед глазами. Что теперь с этим делать Артем представлял слабо. Но бросать не собирался.       Первым делом он попытался товарища генерала в чувство привести. Не могло того быть, чтоб с полбутылки водки его так развезло. Кремень же, а не мужик! Валентин Юрьевич на звуки своего имени и на осторожные похлопывания по щекам реагировал слабыми нечленораздельными звуками и вялыми взмахами рук. Тогда, наплевав на этику и личное пространство, Артем беззастенчиво охлопал карманы его куртки, найдя ключи от квартиры, а потом, не без труда, попытался привести товарища генерал-лейтенанта в вертикальное положение. Где жили Лебедевы, он помнил до сих пор.       Транспортировка практически бессознательного тела заслуживала отдельной повести. Слабая левая часть тела Артема и так была очень неустойчивой, а Лебедев, несмотря на сухощавую, подтянутую фигуру, оказался чертовски тяжелым и мало помогал Артему, наваливаясь на него всем весом. Удержать его и направить в нужную сторону было очень сложно, поэтому путь в несколько десятков метров они преодолели не менее, чем за полчаса, и со стороны, вероятно, смотрелись законченными алкашами.       Замок на двери лебедевской квартиры поддался без труда, и Артем втащил товарища генерала внутрь, тут же в темноте вмазавшись в целую батарею пустых бутылок в коридоре. Они зазвенели, падая, задевая друг друга, покатились куда-то в темные недра коридора. Разномастные. Из-под дешевой водки из круглосуточного магазинчика, где отоваривался сам Артем, и дорогого коньяка в пять звезд. Видимо, Лебедеву было совершенно все равно, что пить, и делал он это не ради процесса, а ради результата.       Вот такого невменяемого результата.       Включив свет, Артем присвистнул бы, если б не парализованная половина лица. Квартира всегда педантичного и аккуратного до фанатизма генерала, требовавшего и от дочери неукоснительного соблюдения порядка и чистоты, переживала не самые лучшие времена. Кругом пылища, по полу явно ходили в уличной обуви, горы пустых бутылок, затхлый запах и грязная засохшая посуда в мойке. Не много, но сам факт…       Дотащив полубесчувственное тело до смятой кровати с несвежим бельем, Артем и сам присел на край — отдышаться. По всему выходило, что свое дело он сделал, надо бы и честь знать. Но уйти просто так, не попытавшись даже понять, что произошло с этим несгибаемым человеком, почему-то было совершенно невозможно. Да, Артем понимал, что потерять единственную горячо любимую дочь, должно быть, безумно больно. Но, сука! Это ж Лебедев! К тому же — мало ли… вдруг ему станет плохо? Раз уж он влез во все это, надо бы довести до конца.       Засучив рукава, Артем, как мог, навел порядок на кухне, проветрил квартиру и вытащил на свалку три пакета пустых бутылок, чем вызвал у местных бомжей небывалый энтузиазм. Последний, третий пакет ему даже до бака донести не дали — аккуратно забрали из рук еще на подходе. После чего Артем протер пыль и полы. На все хозяйственные хлопоты ушло не менее двух часов, и время как-то незаметно перевалило за двенадцать ночи.       Лебедев спал все в той же позе, казалось, даже не дышал. Артем подходил проверять пару раз, настолько он был тихим. Его папка, помнится, когда напивался, храпел так, что соседи в батареи стучали. Артем подумал, что, наверное, Лебедева надо раздеть. Или хотя бы разуть.       Стащив ботинки и носки (чистые и целые), он снял с него куртку и рубашку. Майку и штаны трогать не решился. Потому как стоило ему прикоснуться к застежке ремня, как лежащий трупиком Лебедев неожиданно цепко ухватил за руку. Не больно, но так крепко, что не вывернешься.       — Нльзя, — пробормотал.       Артем пожал плечами. Нельзя так нельзя. Не больно-то и хотелось.       Он сложил вещи на стуле около кровати и вышел. Постоял в коридоре, соображая, что делать дальше. Можно было, конечно, лечь в бывшей Юлькиной спальне, но это было что-то уж совсем как-то… Рядом с товарищем генералом — даже в голове не укладывалось. Вздохнув, Артем устроился на неудобном и жестком диване в гостиной.       Ему не спалось. В голову лезли всякие мысли и воспоминания, как это всегда бывает в бессонницу и самые темные ночные часы. Что было бы, если бы тогда он отстал от Юльки? Ну видел же прекрасно — не для него папа эту ягодку растил, нет у них общего будущего. Видел, понимал и… делал назло. Кому? Юльке? Лебедеву? Себе самому?       Да кто знает. Вышло, что всем плохо… И кому из них хуже — еще большой вопрос.       Пнув здоровой рукой диванный валик, заменяющий подушку, Артем пообещал себе за Лебедевым присмотреть. Хотя бы в память о Юльке.       Проворочавшись почти до утра, Артем провалился в тяжелый сон и проспал, потому что собирался подняться раньше Лебедева, сходить в магазин и аптеку. После такого долгого запоя, наверняка тому потребуется хотя бы аспирин, ну и пожрать чего купить надо. Хотя бы вот того же хлеба с кефирчиком. Однако, проснулся он от звона посуды. На кухне кто-то уже ходил и звенел стаканами.       — Д-до-оброе утро, — настороженно проговорил Артем, возникая в дверном проеме.       Сказать, что Лебедев выглядел плохо — ничего не сказать. Серо-землистая кожа, отеки и полопавшиеся сосуды в глазах не украсили бы и человека помоложе. Вкупе с углубившимися морщинами и совершенно потухшим, равнодушным взглядом, выглядел он лет на пятнадцать старше.       — Доброе. Это ты меня вчера уложил? — спросил.       — Я.       — Спасибо. Но не стоило.       Артем уже воздуха в грудь набрал, обрадовавшись этому простому «спасибо», да так рот и захлопнул. Что делать или говорить дальше, он совершенно не знал.       Лебедев же, совершенно невозмутимо открыл холодильник, покопался в его пустых недрах и извлек початую бутылку водки. Не ту, вчерашнюю — ту Артем выкинул по дороге — а другую. Может быть даже немного дороже. Достал один стакан, задумчиво посмотрел сначала на него, а потом на Артема и достал второй. Разлил прозрачную жидкость, кивнул на стул напротив.       Пить Артему было нельзя. Совсем нельзя. Его порченные инсультом мозги от алкоголя совсем коротило. Кружилась голова, тошнило и нарушалась координация даже от пары глотков пива. Он уже и смирился давно, что до конца дней своих жить ему трезвенником.       — Я не б-буду, — присев напротив, отказался он. — И ва-ам н-не с-советую.       Лебедев мрачно усмехнулся, махнул свою порцию и тут же плеснул еще.       — Да кто ты такой, чтоб мне советовать? Я тебя в советчики что ли звал? — поинтересовался он у замершего напротив Артема. — Ты квартиру как открыл?       — Ключами, — Артем кивнул куда-то себе за спину. — У ва-ас в к-кармане в-взял и отк-крыл.       — Ну, стало быть, и как закрыть за собой сообразишь, — отрезал Лебедев и отвернулся, уставившись невидящим взглядом в окно.       Намек был более чем прозрачный. Артем поднялся, ощущая в груди неясное маятное чувство. Сожаление? Жалость?       — П-почему? — все же обернулся на пороге кухни. — З-зачем в-вы т-так?       Он думал, что Лебедев не ответит, но тот оторвал взгляд от чего-то интересного, только одному ему видимого за окном, и повернулся.       — А почему нет? — ответил он вопросом на вопрос.       — А к-как же с-служба?       Лебедев некоторое время смотрел на Артема, а потом снова отвернулся.       — Нет больше службы. Уволен в запас. С вопросами все?       С вопросами совершенно точно было не все. Наоборот, теперь их стало гораздо больше, чем раньше, но задавать их сейчас смысла не было.       ***       — Д-да к-как так-то?       — А вот так, Тем. Не прошел медкомиссию. Оно ж как… всякое сердце имеет свой предел. Дочку как похоронил — двух месяцев не продержался. Скрутило, говорят, прямо в штабе.       Артем слушал и понемногу понимал причину глухого отчаяния Лебедева.       Парнем он был упертым, да и не глупым, а потому сообразил, что раз Лебедев ему ничего не расскажет, то можно же и у других спросить.       Мишенью для своих вопросов он выбрал дядю Женю — участкового. Знал его с детства, сколько себя помнил, да и виделись часто, спасибо папе — алкоголику и дебоширу. Потом уже и сам Артем порой попадал к дяде Жене на внушение, после особо жестких разборок на районе. Да по-хорошему, если бы не он, закрыли бы Артемку в той его, прошлой и лихой жизни, уже, как минимум, раза два.       После своей мнимой «смерти» Артем сохранил знакомство с дядей Женей. Возможно потому, что тот был единственным, кто его не жалел. По крайней мере, в его глазах Артем не читал того едкого, выжигающего душу приговора «как же ты теперь жить-то будешь?».       С Валентином Юрьевичем Лебедевым Евгений Михайлович Гринев тоже находился в весьма теплых, даже дружеских отношениях. И в мирное время, и когда на Чертаново рухнула инопланетная жопа — тоже. Был добровольцем при устранении последствий посещения Москвы пришельцами как в первый, так и во второй раз. А потому мог знать гораздо больше, чем Артем, или подсказать, у кого спросить.       Как выяснилось, не прогадал он с респондентом. Дядя Женя не только знал в общих чертах грустную историю бывшего генерал-лейтенанта, но и охотно этими сведениями делился.       — Он же в Юльке души не чаял, — продолжал дядя Женя, ласково почесывая за ушами рыжего сеттера — собственно на прогулке с домашним любимцем Артем его и подловил. — Пылинки с нее сдувал. Хоть по нему и не видно, Валя человек хороший, добрый. Просто в этой жизни по-другому никак. А тут разом взять и всего лишиться — жены, дочери… а теперь вот еще и работы…       Артем кивал, не перебивал, погладил по голове доверчиво ткнувшуюся в руку собаку.       Значит, вот оно как…       — Т-так у н-него с-сердце б-больное? А к-как же он п-пьет?       — Я не врач, да и Валя особо не распространялся. Может сердце, может сосуды. А может, чьи-то интриги, а тут такой хороший повод, тебе ли не знать, в какой стране живем. Что Москва, что Краснодар, что Саратов — все едино. Я к нему приходил пару раз, — доверительно склонился к Артему дядя Женя. — Как только его со службы сняли. Пытался говорить, да какое там… — он махнул рукой. — Проще со стенкой беседовать.       — Н-но в-водка же н-не выход… — Артем все еще никак не мог понять мотивов.       — Кому как, — хмыкнул дядя Женя. — Это, Тем, смотря кто какие цели ставит. Если для выстрела из табельного не хватает духу — очень даже выход. Но тут уж каждый решает сам.       И Артем понял все мгновенно. И апатию, и равнодушие к окружающей обстановке, и пустой холодильник, и даже батарею пустых бутылок в коридоре.       Как настоящий генерал, пусть и бывший, Лебедев наметил план по достижению цели и действовал в соответствии с ним неукоснительно. И не Артему было его судить.       Но отчего-то стало больно. То ли от острого чувства вины и беспомощности, то ли от того, что Лебедев был единственным человеком в мире из оставшихся в живых, кроме дяди Жени, который о нем заботился. Пусть не лично, на расстоянии, но в беде не бросил.       Именно потому через неделю, снова наткнувшись на него, сидящего в полубессознательном состоянии под раскидистой липой во дворе, опять не смог пройти мимо.       И пусть Лебедев был целеустремленным, но и Артем не пальцем деланным. В этот раз ключей в карманах не обнаружилось и пришлось тащить бывшего генерала к себе. Повторив нехитрую процедуру раздевания-укладывания, он наскоро приготовил легкий бульон на утро и сходил в аптеку за необходимыми лекарствами. Сдаваться он все равно не собирался.       В однушке Артема развернуться было особенно негде — кровать только одна, да и та — старенький скрипучий диван. Поэтому, когда пришла пора ложиться спать, он покрутился, помялся, да и прилег рядом с Лебедевым на самый краешек. Можно было и на пол, конечно, но утром будет сильно болеть парализованная левая сторона туловища. Да и, в конце-то концов, он у себя дома.       Утро началось с сильного захвата за шею.       С трудом вынырнув из глубин сна, Артем почувствовал на себе мертвую хватку чужой руки и в первый момент, испугавшись, попытался вывернуться. Не вышло — захват был стальной, и чем сильнее он брыкался, тем плотнее сжимались пальцы. Очнувшись и сбросив с себя удушливую панику, вспомнив, где он и с кем, Артем постарался расслабиться и открыл зажмуренные с перепугу глаза.       Лебедев предельно внимательно и серьезно вглядывался в его лицо, не торопясь, впрочем, разжимать пальцы. Встретившись с ним взглядом, Артем увидел в глубине его глаз что-то новое, отличное от прежней пустоты.       Раздражение.       Раздражение от того, что в намеченном плане что-то идет не так.       Артем бы предпочел злость, а еще лучше — ненависть. Потому что раздражение — эмоция слабенькая, преходящая. Не всегда раздражение служит мотиватором к действию. Другое дело — злость или ненависть! Артем был готов к ненависти, только бы не пустота.       — Где ключ? — спокойно поинтересовался тем временем Лебедев.       — С-сначала поешьте, я п-приготовил, — просипел Артем.       — Ключ, — требовательно повторил Лебедев.       Не сказать, чтоб Артему было не страшно. Как раз-таки наоборот. По ощущениям это, наверное, было похоже на вхождение в клетку к дикому и опасному животному, или прогулкам по минному полю. Но упрямства и ему было не занимать.       — Б-бульон, — прохрипел твердо. И твердо подбородок выпятил.       — Ты же понимаешь, что я могу тебя заставить? — настоящей угрозы в голосе Лебедева не было, потому что всерьез он Артема явно не воспринимал. Скорее, легкое любопытство.       — Н-не получится. У ме-еня б-олевой п-порог низкий и-из-за и-инсульта. В о-обморок б-бухнусь и за-астрянете т-тут со м-мной.       Артем блефовал. Боль он переносил нормально, да и успел свыкнуться с ней, но Лебедеву об этом знать было не обязательно. Он молчал, но Артем уже видел, что победа будет за ним. Хватка на шее ослабла, а потом и вовсе пропала.       — Зачем тебе это? — спросил Лебедев.       Потирая шею и кряхтя, Артем сползал с кровати и обдумывал, как ответить на этот каверзный вопрос. Ведь выходило, что отвечать надо или долго и обстоятельно, или отшутиться. К «долго и обстоятельно» похмельный Лебедев был явно не готов.       — Н-не ч-чужие же л-люди, — криво ухмыльнулся он и пошел разогревать бульон. — В-ванну найдете. П-полотенце на к-крючке п-полосатое б-берите. Б-бритвы одноразовые в с-стаканчике.       Ели в тишине.       От лекарств Лебедев отказался, ел машинально, как повинность отбывал. Зато побрился и выглядел хоть и больным, но уже не настолько смертельно.       — Ключ, — потребовал, едва отставив тарелку.       — В-вертушку п-поверните, и т-толкните от с-себя, — отозвался Артем. — Н-нижний з-за-амок не заперт.       Тихо хмыкнув, Лебедев вышел из кухни, и вскоре в прихожей хлопнула входная дверь. Артем тихонько перевел дух. Можно ли было считать сегодняшний день маленькой победой?       ***       Третьего раза могло и вовсе не случиться, если бы Артем не взял себе правило таскаться за Лебедевым след в след. И Лебедева могло не случиться тоже.       Как он поймал на свою голову шайку местных маргиналов — Артем не видел, не успел. Проклятая хромота не позволила. Доковылял до тропинки в местном сквере уже к кульминации конфликта. Двое «искателей легких денег» лежали в канаве, еще трое обступили Лебедева. И если бы тот был трезв — не было бы у ребят ни единого шанса. Но Лебедев был пьян, его ощутимо шатало, а крайний слева отморозок достал нож. Артем его видел отчетливо, а бывший товарищ генерал — нет, поскольку отвлекся на двух остальных. И закрыться уже не успевал.       «Да бля!!!» — была последняя связная мысль Артема, перед тем как буквально врезаться, смести собой мужика с ножом.       Позже он недоумевал и даже посмеивался на тему кармы. Если бы Артем не знал за собой всех грехов, мог бы подумать, что специально назначен кем-то там свыше ангелом-хранителем этой дурной семейки. Плохим, да, часто не справляющимся со своими обязанностями, но какой уж есть.       В голове зашумело, левую руку прострелило болью — от чрезмерных и резких нагрузок ее сводило чем-то наподобие судороги, очень больно. Артем не выдержал и застонал сквозь стиснутые зубы.       — Артем! — тяжелый груз с него внезапно пропал, и обеспокоенное лицо Лебедева заслонило собой тусклый фонарь на обочине тропинки. — Цел? Артем!       — Р-рука… б-больно.       — Сейчас, потерпи немного, — Лебедев присел рядом и аккуратно ощупывал Артема с головы до ног, проверяя, нет ли серьезных ран. А увидев на своей руке кровь — побледнел. Артем даже в полумраке это увидел.       — Где болит?! Телефон есть? — Лебедев в страхе был еще более удивительным зрелищем, чем Лебедев под хмелем. Артем смотрел на него во все глаза, радуясь тому, что от равнодушия и пустоты там не осталось и следа.       — Н-нет, н-не взял. Д-да там ерунда, Ва-алентин Юрьевич. Ца-арапина. П-помогите встать.       Еще раз осмотрев его бок, понажимав на какие-то точки (Артем стоически терпел), Лебедев сначала осторожно его усадил, а потом помог встать, поддерживая, принимая на себя почти весь вес. Вокруг уже не было ни души — пока Артем на земле валялся, несостоявшиеся грабители, прихватив вышедших из строя дружков, убрались подальше.       — Еще н-немного и это с-станет гребаной т-традицией, — ковыляя в обнимку по двору, процедил сквозь зубы Артем. На самом деле, болела больше рука, чем бок. После таких судорог она начинала мелко трястись и немилосердно ныть.       — Моя квартира ближе, — Лебедев решительно свернул в свой подъезд. Артем не спорил.       Уже дома он заставил Артема раздеться до пояса и под ярким светом на кухне еще раз осмотрел неглубокую, но длинную царапину через весь бок. Даже Артем, не будучи доктором, понимал, что шить тут ничего не надо — достаточно пластыря и повязки.       Лебедев сходил в аптеку и перебинтовал Артема вполне профессионально. Сорвался только тогда, когда наклеил последний кусочек пластыря.       Никто и никогда на Артема еще так не орал. Даже покойный отец — тот предпочитал просто дать в ухо. Лебедев, оказывается, владел нецензурной лексикой виртуозно, сочетал и комбинировал такие трехэтажные конструкции, что впору записывать. И вся его эмоциональная речь сводилась только к одному — как посмел он, Артем, влезть в его, Валентина Юрьевича, жизнь.       — А в-вы н-нахера? — тихо спросил, дождавшись очередной паузы на вдох.       — Что?!       — Н-нахера вы вмешались? Я м-может подраться х-хотел.       — Ты совсем дебил? — даже как-то опешил Лебедев. — Ты соображаешь, что у этого мудака нож был? Ты что о себе возомнил, дурак, что бессмертный? Или мозги в такой комок слиплись, что не соображают уже?       Он бил по больному, вполне вероятно, что специально. Если бы Артем за все прошедшее время не прошел все стадии отрицания, было бы очень больно. А так… только потянуло что-то привычно за ребрами.       — С-слиплись. И р-рука болит, почти постоянно. А еще я х-хромаю и у меня не в-встает. Импотент я в д-двадцать пять лет, В-ва-алентин Юрьевич. П-пить мне н-нельзя д-даже п-пиво и т-таблетки ж-жрать п-придется в-всю оставшуюся. Т-тело и л-лицо изуродованы. Т-так п-почему вы решили, ч-что вам м-можно распоряжаться с-своей ж-жизнью, а м-мне — н-нет? Т-только потому, что я к-кинулся на н-нож, а не выпил водки? Д-думаю, мне х-хватило бы и п-полбутылки.       Валентин смотрел на него широко распахнутыми, дикими глазами и молчал. Артем тоже молчал, не зная, что еще сказать. Он чувствовал смертельную усталость, хотелось просто лечь, накрыться с головой одеялом и заснуть. А проснуться дома, лет в пять. И чтобы мама на кухне жарила оладьи…       — Пойдем, я тебе постелил, — проговорил, наконец, Лебедев. — Обезболивающее дать?       — Нет, — Артем помотал головой. — Оно не п-помогает все равно.       Бережно баюкая руку, он поднялся и поплелся следом. Постелил ему Лебедев в бывшей Юлькиной спальне.       — На диван не пущу с таким, — кивнул неопределенно. — А тут давно уже никто не живет, белье я поменял, устраивайся. Если что — зови, хорошо?       Артему очень хотелось послать его на хер. Или спросить, когда он пойдет пить свою очередную дозу отравы, но он не стал. Сил не было совершенно, и он нырнул под одеяло, которое совершенно неожиданно пахло чистотой и еле уловимо — кондиционером для белья. Поворочался, пытаясь найти удобное для себя положение. Потом еще поворочался, сопя от боли. Перехватив здоровой рукой себя за плечо, он постарался как-то размять больную конечность, чтобы немного унять боль. От массажа становилось полегче, ну и еще теплая грелка помогала, но не будешь же просить ее у Лебедева после всего, что они друг другу наговорили.       Кровать за спиной неожиданно прогнулась и теплые руки принялись аккуратно, но сильно разминать мышцы от плеча до самой кисти. И было это настолько охуенно-хорошо, что Артем даже возмутиться не мог. Просто кайфовал от наступившего облегчения, послушно подставляясь, а потом незаметно для себя провалился в крепкий сон без сновидений.       Неудивительно. После такого-то дня!       А утро его встретило дождем, чужим теплым телом, прижимающимся со спины, и совершенно трезвыми глазами товарища бывшего генерала.       ***       Как-то так получилось, что Артем остался у Лебедева. На самом деле, стоило бы об этом поговорить или обсудить что ли, но им не хотелось. Лебедев никогда не был мастак в долгие разговоры, а Артем просто не знал что сказать. Вернее, знал, но прозвучало бы это настолько всрато и не по-пацански, что даже думать стремно.       Ну живут и живут. Да перед кем теперь отчитываться-то, господи… Они единственные близкие друг другу люди, два переломанных жизнью человека, которым и мечтать-то осталось разве что о крупицах тепла и покоя. Кто такой Артем, чтобы отказать Лебедеву в этом? Кто такой Лебедев, чтобы оттолкнуть?       — Надо на реабилитацию записаться, — как бы между делом, спустя неделю совместного проживания, сказал тот. Они сидели перед телевизором с чаем и наблюдали за каким-то матчем по спортивному каналу. С того самого утра ничего крепче кофе Лебедев в рот не брал. Артем поражался, но он даже не смотрел в сторону алкоголя в магазинах. Как отрезало.       — З-за-ачем? — Артем пожал плечами. — Д-доктора ска-азали, что п-последствия останутся н-на в-всю жизнь.       — Останутся, — кивнул Лебедев. — Но дело в том, насколько сильно они будут тебе мешать жить. Терпеть такую боль — не дело. Если тебе от массажа становится лучше, значит, что-то можно сделать, а заниматься этим должны профессионалы.       Артем молчал. На самом деле, ему в качестве массажиста куда больше нравился Валентин Юрьевич. Он словно чувствовал, когда рука начинала беспокоить сильнее, и знал, на какие именно точки нужно нажать. Да и… если уж признаться откровенно, Артему просто нравились эти прикосновения. Было в них что-то неравнодушное. Не за деньги или по обязаловке, а просто потому, что другой человек так же хочет к нему прикоснуться, как и Артем — принять прикосновение.       — Что не так, Артем? — каким-то звериным чутьем, Лебедев чувствовал и его настроение, порой казалось — мысли читал.       — Н-нормально в-все. П-пусть б-будет реабили-ита-ация, — он запнулся на трудном слове. — Д-да и вам п-полегче, не возиться со м-мной.       Вот же черт! Не хотел ведь этого говорить.       Лебедев развернулся, окинул его внимательным взглядом и усмехнулся. А потом привлек ближе, устраивая поудобнее, и начал неторопливо растирать больную руку.       — Реабилитация, Артем, совершенно не значит, что дома не нужно ничего делать. Упражнения и массаж перед сном никуда не денутся, даже не надейся.       — Угу, — буркнул Артем и облегченно вздохнул.       А спустя пару месяцев, перед самым новым годом, он шел домой из магазина, нагруженный двумя пакетами с едой. Они планировали небольшой, практически семейный праздник, без алкоголя, но зато с салатиками, настоящими живыми еловыми ветками, мандаринами и даже бенгальскими огоньками. За это время Артем уже как-то привык считать Валентина Юрьевича своей семьей.       На лавочке около подъезда, спиной к нему, сидел человек в знакомой коричневой дубленке.       Артем почувствовал, как самопроизвольно дернулась левая рука, чего с ней давно не происходило, и увесистый пакет с продуктами вывалился на снег. Покатились, весело подпрыгивая, ярко-оранжевые мандаринки.       Лебедев вздрогнул, обернулся, легко поднялся с лавки и пошел навстречу Артему, совершенно твердой и уверенной походкой трезвого человека, на ходу останавливая и подбирая раскатившееся богатство.       — Чего ты, Артем? — забеспокоился, глядя на застывшего парня.       — Н-нормально, — тряхнул головой тот, вытряхивая оттуда и неприятные воспоминания, и собственные страхи. Нет им больше места в его новой жизни. — А в-вы чего т-тут?       — Да вот вышел воздухом подышать, тебя, добытчика, встретить, — Лебедев лукаво улыбался, а потом радостно обвел рукой двор — снега-то сколько намело, а? Настоящий новый год! С детства такого не помню. Кстати, как ты смотришь на то, чтобы после праздника съездить куда-нибудь покататься на лыжах? Зимняя Москва, конечно, красивая, но воздух тут не очень, а тебе полезно было бы подышать чистым горным воздухом.       Артем улыбался и кивал. С Валентином Юрьевичем? Да хоть в Африку.       Дома они все разложили по местам, решив отложить готовку на завтра, а сегодня перекусить чем-нибудь таким, что не нуждается в долгой готовке.       — А масло сливочное у нас осталось? — резко развернулся Артем, намереваясь заглянуть в холодильник, и нечаянно толкнул Лебедева, который за его спиной как раз потянулся к коробочке с приправами. Черный молотый перец, пыльным облачком вылетев из пакетика, приземлился Артему прямо на макушку, залезая в нос и глаза, щиплясь так отчаянно, что слезы хлынули ручьем.       — Быстро под холодную воду! — скомандовал Лебедев и сам направил Артема к мойке. Пока тот отплевывался и отфыркивался — аккуратно вытряхнул полотенцем из русой шевелюры остатки перца. — Торопишься вечно, и вот результат. Дай-ка я гляну.       Прикрутив кран, он посадил Артема на табуретку, а сам наклонился близко-близко, заглядывая в покрасневшие слезящиеся глаза.       — Вроде ожогов нет, — пробормотал удовлетворенно. А потом осторожно взял лицо Артема в свои ладони, стирая большими пальцами остатки слез из уголков глаз.       Кто из них потянулся к другому первым, Артем и под страхом смертной казни бы не вспомнил. Просто это оказалось необходимым, как воздух и правильным, как сама жизнь. Пусть и не такая, как у всех.       Поцелуй вышел долгий и очень обстоятельный. Вкус и запах Лебедева дарили чувство абсолютной безопасности и доверия, Артем расслабился, позволяя делать с собой все, что угодно, с восторгом ощущая, как откликается, возрождается к жизни считавшаяся мертвой плоть. Сердце колотилось в груди, воздуха не хватало с непривычки, но это была ерунда. Ерунда по сравнению с тем, что он в эту минуту так полно ощущал жизнь, как никогда раньше.       Артем сейчас готов был горы свернуть и возвести их заново.       Раньше он считал, что злость и ненависть являются неплохим мотиватором, чтобы жить.       А сейчас понял, что ошибался. Любовь — мотиватор куда серьезнее.