mint fox

Юнги завязал резинкой отросшую челку и промыл руки соком алоэ. Про себя он тихо бормотал ругательства, поражаясь, насколько наставник вбил в него альтруизм, раз он притащил к себе раненого альфу и собирается лечить многочисленные рваные раны и укусы. Параллельно мыслям, руки уже на автомате промывали от грязи и крови каждый рубец, на краю сознания мелькнула благодарность, что лис валялся в лесу в человеческом облике, иначе шерсть мешала бы лечению. Мин смазывал тщательно все повреждения настойками и мазями на травах, чтобы остановить кровь и обеззаразить раны, кое-где убирая гной, зашивал и накладывал повязки. Учитель им гордился бы, потому что под конец температура тела альфы стала ближе к норме и дыхание выровнялось. Юн, хваля сам себя, сжевал листочек мяты и поставил кипятиться бульон. Он не знал, что двигало им, когда он, привычно рыская в поисках трав, учуял резкий запах ореховых листьев и пошел на него, в итоге наткнувшись на покрытого грязью и запекшейся кровью альфу. Без сомнений подхватив его и потащив к себе в землянку, Юнги действовал на чистом адреналине, понимая, что жизнь лиса зависит только от него. Ему пришлось потратить почти все запасы клюквенной настойки, тысячелистника и мёда. Краем сознания, не занятого лечением, травник даже посокрушался, ведь теперь нужно будет снова всё собирать. Спустя пару часов, открыв глаза, темноволосый альфа блаженно вдохнул успокаивающий аромат мяты и сразу поморщился, ведь вдох отозвался болью почти везде. Всё тело ныло, кое-где кожа горела огнем, а ухо, казалось, вовсе отрезали и оставили так. — Двигаться не советую — раны откроются, — прозвучало полуприказным тоном откуда-то сбоку. Раненый скосил глаза и увидел молодого парня с настолько белыми волосами, что они, казалось, тоже излучали свет. Если бы не обстоятельства, им можно было бы любоваться. На незнакомце была длинная просторная рубашка, которая явно перешита, но всё равно оказалась велика и висела, и такие же простые штаны. В такой большой одежде хрупкий парень казался ещё меньше, трогательнее. Он сидел у костерка посреди круглого помещения и читал потрепанную книгу, что чудным образом добавляло образу уюта. — Как я здесь оказался? — хрипло, словно впервые в жизни. — По моей глупости, — проворчал Юнги едва слышно, но оборотень услышал. — И по своей глупости тоже. Я нашел тебя раненным в роще, сразу в человеческом облике, притащил сюда и занялся ранами. Альфа вскинул брови и снова поморщился — висок резануло болью и теплая струйка крови медленно потекла по лбу. Юнги вскочил, сразу подбегая, вытирая кровь и накладывая новый слой бурой мази на глубокий порез. Они оба помолчали, каждый думая о своем, пока травник снова не нарушил тишину. — Как тебя зовут? И почему ты был такой побитый? Живого места на тебе нет. — Чо… — парень прокашлялся, избавляясь от хрипоты и горечи в горле. — Я Чонгук. Просто подрался, не хочу об этом. А ты кто? И где мы? Юнги закатил глаза, с легким отвращением представляя очередную бойню альф за течную омегу с ужасным сладким запахом, после которой каждый второй лис-альфа ещё целый цикл зализывает раны. — Меня зовут Юнги, я травник. Живу далековато от привычной тебе местности, так что, мало что тебе скажет название Мятный лес. — Нет, я бывал здесь раньше. Тут самый свежий воздух и приятно пахнет мятой. Уютно очень, — Чон улыбнулся уголками губ, не в силах пошевелить чем-то ещё. Юнги хмыкнул, но не ответил. Встал и, налив в большую кружку бульон, поставил его на пол рядом с множеством мягких шкур, где лежал Чонгук. Затем помог ему сесть, проверил холодной ладонью температуру и подал питье. Было забавно видеть альфу таким беспомощным, неспособным самостоятельно пошевелиться, полностью зависимым от него, Юнги. И вообще большеглазый, улыбчивый, Чон был стройным, даже слегка худощавым и мало походил на, привычно, огромных альф. — Тебе придется побыть здесь пару недель, так ты скорее излечишься. Чонгук сделал глоток, разглядывая своего спасителя вблизи, и кивнул. Юнги был невысокий и худощавый, с мягкими чертами лица и теплыми карими глазами. Руки у него были тонкие, но сильные, он без труда поднимал и укладывал Чонгука на кровати. Засыпая под действием капель беладонны, Чон расслабленно смотрел, как его неожиданный спаситель словно котенок греется у огня, протянув ладони к теплу. — Спасибо, — едва слышно прошептал Чон, и успел поймать взглядом улыбку на бледном лице Юнги, сияющем в золотистых отблесках языков пламени. На утро, съев пресную кашу с небольшим кусочком грудки какой-то птицы, Чон лежал все так же неподвижно, боясь лишний раз двигаться. Он не любил боль, предпочитал избегать её, так что способствовать открытию затянувшихся ран не планировал. Юнги перевязал ему каждый рубец, смазал какой-то вонючей мазью, напоил очередным отваром, и ушёл в лес. Свежий воздух чистил голову от ненужных мыслей, каждое с детства знакомое деревце приветливо шелестело листьями. Собрав немного мёда у трудяжек пчел и некоторые травы для мазей, Юнги сидел возле входа в землянку. Оттуда явственно доносился запах ореховых листьев и гвоздики. Аромат оседал на языке горчинкой, чесал нос. И белый лис словил себя на том, что после постоянной мяты вокруг такое разнообразие его устраивает. Сжевав ягоду земляники, Юн фыркнул себе под нос и пошел внутрь, в тепло дома. Чонгук ещё спал, слегка приоткрыв рот и глубоко размеренно дыша. Проверив повязки и смазав мазью некоторые самые глубокие раны, лис сел рядом с больным, беря в руки книгу. Значительную роль в дальнейшем заживлении должна сыграть природная регенерация оборотней, так что, до пробуждения Чонгука можно расслабиться. Проспал Чон до следующего утра. Юнги за это время успел прибраться после спешных процедур, которые проводил, когда только принес раненного, приготовить ужин и сделать заготовки для части уже использованных настоек. — Как самочувствие? — белый лис даже не обернулся, сразу ощутив изменения в состоянии пациента. — Намного лучше. Ты волшебник, — альфа хотел было потянуться всем телом, но поморщился. Легкость сменилась ноющей болью везде и сразу. — Какой же ты идиот! — воскликнул Юнги, бросаясь к нему и спешно укладывая на постель. Кое-где на повязках проступили кровавые пятна. Лекарь быстро размотал их, наложил поверх открывшихся ран травы и замотал новыми повязками. — Поражаюсь тому, как ты смог прожить столько лет с куриными мозгами. — Я первый раз подрался, — проворчал брюнет в ответ, морщась. Лекарство немного жглось, но ещё больше сейчас страдала гордость. — Не заливай, альфы вечно кидаются друг на друга за сладеньких омег, а потом глупо дохнут под кустами, — зло выплюнул Юнги, случайно перетягивая узел. Гук зашипел и омега быстро исправил ошибку. — Прости. — Я не из-за омеги дрался. И я не люблю сладости. — Без разницы. Не дергайся и я разрешу тебе поесть самостоятельно, а не буду кормить, как малыша. Кормить всё же пришлось, потому что рана на правой руке у Гука от малейшего движения снова начинала кровоточить. Лис морщился, возмущался, краснел, но послушно ел, смотря куда угодно, но не на Юнги. После завтрака Чона снова уложили, приказав не шевелиться хотя бы часа три, чтобы раны не тревожить. Все, что ему оставалось — смотреть, как Юнги неторопливо наводит порядок в землянке, разбирает собранные травы, вешает их сушиться. Почему-то нарушать этот тихий шелест и шорох, голосом, Чонгуку показалось почти грубым, потому он молчал, пока едва не уснул. — Ты лежишь уже шесть часов и пилишь меня взглядом. Тебе стало хуже? Чонгук сел, поморщившись, но от этого не перестал чувствовать себя совершенно счастливым умиротворенным лисом. — Наоборот, мне хорошо. Спокойно, тепло и свежо. — Свежо? — Юнги потрогал лоб альфы: тот был пусть и горячий, но это для оборотней вполне норма. — Вроде нормально все должно быть… — Нет, не в том дело. Мята. Повсюду мята. — Ох, прости, я… — За что? Я и оказался в роще только потому, что люблю этот запах. И ты, — Чонгук вдруг взял руку белого лиса и провел по запястью носом, — пахнешь совершенно потрясающе. Юнги выдернул руку и встал, отошел на пару шагов назад. — Ты переходишь грань, альфа, — едва ли не прошипел Юнги, сжимая судорожно запястье там, где только что его коснулся чуткий нос чёрного лиса. — Ещё одна подобная ошибка — и ты пойдешь искать себе другого лекаря. А мне будет плевать, помрешь ты под кустом или нет. — Как скажешь. Прости. Твой дом — твои правила. Чонгук не чувствовал себя виноватым, да и менее счастливым тоже. Просто он вдруг осознал, что не просто так привлекательный омега живет в такой глуши один, а это значит, что где-то в прошлом осталось что-то пугающе неприятное. Гуку даже вдруг стало самому больно от мысли, что какой-то другой альфа мог обидеть такого светлого лисенка, надломить в нём веру в искренность и порядочность альф. Не зря ведь Юнги считает их глупыми животными, падкими на сладких омег. — Когда мне можно будет вставать? — Тебе уже можно. Но ходить долго нежелательно, рана на бедре была самой сложной. Будет большой шрам. Чон кивнул и затем так же неспеша встал, сделал пару шагов к выходу. На улице была ночь. Луна ровным белым светом покрывала крохотную полянку вокруг землянки травника, очерчивая резкими тенями негустые кусты с какими-то темными ягодами. Под кроны деревьев луна достать не могла, оставляя там густой тягучий мрак. Юнги вышел следом спустя пару минут, сел неподалеку. — Думал, что ты упрямо будешь носиться, словно горный козел, а потом свалишься от потери крови. Вышел проверить. На самом деле, хотел проветрить легкие от запаха грецких орехов, который оседал где-то в сознании чересчур мягким уютным послевкусием. И, может быть, совсем немножко волновался. — Почему ты живешь так далеко? Почему здесь? — Чонгук сидел на земле, обгрызая какую-то травинку. Он смотрел куда-то в небо, возможно, на луну. — Меня подобрал бывший хозяин этой землянки. Мне было тринадцать. Он был хорошим учителем, заменил мне отца. Погиб четыре года назад, заболел очень серьезно, никаких знаний не хватило, чтобы его выходить. С тех пор я один, но не сильно об этом жалею. Мне комфортно, когда рядом нет шумной стаи. Луна теперь казалась не такой интересной, как сидящий в её свете Юнги, белоснежный, словно сам ребенок луны, отражение белолицей красавицы в этом мире, такое же сверкающее. Травинка, вся измятая и покусанная, упала на землю. Юн смотрел на свои руки, а Чонгук смотрел на него. — Ты ведь омега, да? Тише, не рычи, — добавил поспешно, увидев перекосившееся лицо блондина. — Я ничего особенного в виду не имел. Просто хотел спросить: не страшно ли тебе тут одному? Не стану лгать, я тобой очень заинтересовался, — на губах сама собой заиграла мягкая улыбка. Такая же теплая, как и запах ореховых листьев. У Юна по спине пошли мурашки. — Но я ведь не все, я очень неправильный и безумно глупый альфа, если честно. — И чем неправильный? — Юнги немного расслабился, все ещё недовольно глядя из-под лба. — Я одиночка. Вечно где-то подальше от стаи, не бросаюсь на омег, охочусь один, живу, почти как ты, только в маленькой пещерке в горах на юго-западе. — Ладно, я понял. И, очевидно, наверное, спрошу: почему не бросаешься? Гук пожал плечами и поморщился от этого движения слегка. — Я не люблю сладости. А все пахнут или цветами, или конфетами, или и тем, и другим. Белый лис смотрел на альфу задумчиво и кусал губы. В нём как-то резко родилось чувство какой-то исключительности. Но теперь он не стыдился своего яркого мятного аромата, а вдруг на самую капельку, всего на пару секунд, внутри разлилось приятное тепло осознания — его запах нравится Чонгуку. — Иди отдыхай, ты рану открыл, — наконец сказал он, видя, что на повязке на ноге Чонгука проступили небольшие пятнышки крови. — Я перевязку сделаю и снова будешь спать. К завтрашнему утру уже всё будет позади. Стойко вытерпев путь до горы мягких шкур, Чон лежал и следил за сосредоточенным на работе Юнги. Раньше он списывал это на бред после лекарств и помешание от явного небольшого сотрясения, но теперь, глотнув свежего воздуха, прочистив голову, альфа действительно осознавал, что сейчас, кажется, влюбляется. Он считал это принципиально невозможным для себя, в силу своей отрешенности от мира. А теперь вот он, сидит и морщит маленький нос, мажет рану каким-то вонючим составом, шепотом радуется, что нет гноения. Гук перевел взгляд в потолок. Пусть всё идёт, как идёт. Ещё нет гарантии, что он вообще дождется взаимности. И что сам не забудет о мятном лекаре сразу, как излечится. Успокаивая себя таким образом, альфа уснул в который раз. Когда Гук проснулся, то не почувствовал боли вообще. Немного ныло бедро, но на лице, руках, спине уже почти всё зажило. Регенерация у него, конечно, всегда была достаточно высокой, но оставь его Юнги под кустом — не спасло бы и это. Самого омегу Чон решил не звать, подумал, что тот ушел снова за травами или на охоту. Но обойдя маленький домик и заглянув за шторку в поисках какого-то подобия хоть чего-то, где можно было помыться — нашел нечто иное. Спящего прямо на полу среди мягких подушек белого лиса с милыми черными кисточками на острых ушках. Что-то внутри альфы тихо умиротворенно заурчало, захотелось тоже обернуться и лечь рядом с теплым белым клубочком, оборачивая собой и накрывая собственнически хвостом. Главное, что его сдержало в этот момент, — не до конца зажившая рана на бедре. Он не знал, что произойдет с повреждениями от обращения и не придется ли лечить заново. Юнги бы это не понравилось. Тем временем омега чихнул и проснулся. Подняв острую мордочку, он взглянул на Чонгука шоколадными умными глазами и совсем по-человечески вздохнул. Хвост слегка раздраженно дернулся. Лис зевнул широко, со вкусом потянулся и пошел прочь, за ещё одну шторку. Спустя минуту Юн вышел уже человеком, на ходу натягивая на худое бледное тело всё ту же огромную рубашку. — Вижу, ты уже скачешь. Мог бы в таком случае и завтрак приготовить. Я всю ночь вокруг тебя носился, ещё и готовить не желаю, — ворчал он, завязывая сползающие штаны потуже. Гук, уже готовый к тому, что его будут ругать за вторжение, лишь радостно закивал и убежал. Юнги вздохнул и сразу зафырчал, ведь легкие мгновенно заполнил ставший вездесущим терпкий запах ореховых листьев. — Сам скоро провоняюсь, — Мин поежился от того, насколько ему понравилось прозвучавшее. Он был уже не совсем против вонять этим альфой. Когда омега выходил на улицу ополоснуть лицо в небольшой бочке с дождевой водой, Чонгук уже сидел на корточках возле маленького котелка, в котором что-то бурлило и кипело. Пахло курицей и грибами. — Я рад, что ты не бесполезен, — зевнул по пути. Гук улыбнулся, чуть отвернувшись. Прохладная вода отогнала остатки сонливости, организм осознал, что спать не дадут больше и затребовал еду. В животе забурчало. Чтобы кулинарный шедевр альфы приготовился, нужно время, и его Юнги решил провести снаружи, чтобы не влипать в неловкие разговоры и не провоцировать. После еды нужно будет проверить и перевязать повреждения, дать Гуку наставления по уходу за ранами на первое время. И если не сегодня, то завтра уже точно можно отпускать его домой, он уже был почти полностью здоров. И если в первый день омега готов был сделать это с удовольствием, то сейчас обрадовался бы осложнениям, которые позволили бы Чонгуку остаться. Не так уж сильно он любит своё вынужденное одиночество, если задуматься. — Суп готов, хён, входи, — из землянки высунулась голова Чона и сразу нырнула обратно. Юнги успел лишь умилиться (совсем немножко, честно) его счастливой клыкастой улыбке. Всё же, этот альфа был совсем не похож на тех, какими их обычно представляют. — Я не нашел хлеб, потому сам испек маленькие лепешки, надеюсь, ты не против, — хлопотал Чон, наливая суп Юнги в тарелку, протягивая ложку и кусочек ароматной, ещё тёплой тонкой лепешки. Он сам не ел, следил за омегой слегка взволнованно, ждал, пока тот снимет пробу с результата его стараний. Юнги из природной вредности сначала пожевал лепешку, мешая суп ложкой, потом медленно зачерпнул и долго на него дул. Лишь потом немного хлебнул юшку, чтобы с удивлением, забыв о вредности, отправить мгновенно в рот и всё остальное. Чонгук расслабленно опустил плечи, довольно улыбаясь и принимаясь за свою порцию. Ему почему-то было важно произвести хорошее впечатление на закрытого омегу. Он понимал, что после выздоровления, до которого осталось пару шагов, его отправят восвояси, снова в густую темноту пещерки, где он жил. И Чон будет сидеть там, вспоминать темные внимательные глаза и свежий мятный запах омеги. — Ты чего вдруг скуксился? — Юнги поставил перед собой тарелку, сыто поглаживая животик. — Да так, вспомнил кое-что. Молчаливое любопытство блондина было настолько ощутимо, что альфа смутился, сдаваясь. — Я просто вспомнил, что мой дом — пещера с холодными стенами и вечными сквозняками, и что мне туда вот-вот нужно будет возвращаться, — чуть ли не запинаясь, проворчал он, а потом совсем тихо добавил, пылая ушами: — А я этого не хочу совсем. Юнги не был бы лисом, если бы не услышал последнюю фразу. Точно неправильный альфа. Другой бы повалил, пометил и остался бы. Этот же, словно маленький: давит на жалость, едва ли не канючит. И вполне удачно. Растрепанный, с кругами вокруг глаз после болезни, большой рубашке, которую ему выдал Юнги, он сидел, поджав колени и печально жевал куриную ножку. Крохотный шаг в неизвестность. — Я должен быть спокоен, что ты не подхватишь какую-то заразу, пока всё не зажило до конца, так что побудешь тут ещё, минимум, неделю. Смотрел при этом Юнги куда угодно, но не расцветающего улыбкой Чонгука. Ему разрешили остаться, не выгнали с утра, пожелав не валяться под кустами! Проявили заботу! — И что мы будем делать всю эту неделю? — Ты будешь отрабатывать своё проживание, добывать мне травы. Я столько их на тебя извел, что кладовая почти пуста, — проворчал омега. Он кривил душой, ведь трав он запас на минимум пятерых таких раненных, просто почему-то прогуляться вдвоем в лесу ему показалось заманчивой идеей. — Я не знаю их так, как ты, тебе придется идти со мной, — в голосе Гука было столько нескрываемого удовольствия, что Юн ощутил пробежавшие по спине мурашки. — Конечно, я пойду с тобой, чтобы ты не собрал чего ядовитого по глупости, — продолжал ворчать омега, не зная даже корить себя в том, что позволил альфе остаться или, наоборот, радоваться, что не будет снова в бессловестном обществе белок и зайцев. — Вот прямо сегодня и пойдём, день только начался. — Как скажешь, — был бы у Чона хвост в человеческой ипостаси, он точно им вилял подобно счастливому псу. Юнги лишь неловко грыз кость от куриного крылышка, пряча таким образом невольную улыбку. Взяв объемную корзиночку, собрав волосы под косынку от солнца, Юнги босиком вышел в лес. Он взял по стебельку каждой травы, которая нужна ему, чтобы Чонгук знал, что искать. Сам альфа семенил следом, глаза у него в солнечном свете отливали золотом. Он нес узелок с едой, которую взял с собой, понимая, что они, вероятно, до вечера не вернутся. — Смотри, подорожник собрать легко, его мне нужно много, потому что из него я делаю мазь, которую в огромных количествах на тебя извел. Туда же входит и мята, её здесь так много, что собирать будем по пути назад, чтобы не завяла за день, — Юнги пробирался сквозь кусты смородины и через слово съедал по ягодке. — Дойдем до соснового бора, пополним запасы иголочек, может на грибы к ужину наткнемся, — омега улыбался и было видно, что такие прогулки приносят ему удовольствие. Он говорил дальше, поясняя, какие цветы для чего нужны и посмеивался, делая акцент на том, что всего этого нет благодаря именно Чонгуку. А тот шел сзади и старался внимательно слушать, но половину пропускал, утопая в окружившем его со всех сторон аромате мяты, растущей вдоль тропинки, ослепленный окутанной солнцем белоснежной макушкой. В груди что-то билось, пылало, отвлекало. Накатывало, словно волнами, сладким безумием согревало изнутри. — Ты меня слушаешь? — Юнги повернулся, шагая спиной вперед. Он явно знал дорогу потрясающе, раз ловко сворачивал даже не глядя. — Слушаю, просто задумался. — У тебя взгляд такой, будто ты сейчас в другом конце мира. Чонгук притворился, что не понимает, о чем речь. Юн фыркнул и снова развернулся, шагая дальше. Они мало говорили, больше зарывались в траву и под кусты, собирали всё необходимое, постепенно наполняя корзинку. Чонгук из раза в раз, видя какие-то цветы, порывался хотя бы небольшой их букетик подарить Юнги, но боялся, что спешит, и шел дальше, следуя указаниям белого лиса. — Так, этого достаточно. Там дальше начинается сосновый бор. Соберем пару веточек, может, грибы какие попадутся, а потом домой и мяту по пути. Юнги объяснял, лишь бы заполнить тишину и перебить хруст веток и шелест листьев. Ему было неловко, казалось, что взгляд альфы от него не отрывается совсем, хотя он и видел, что Чонгук смиренно работает. Находясь так долго на свежем воздухе, он уже не чувствовал аромата грецких орехов. И ловил себя на мысли, что скучает по нему, хотелось уткнуться Чонгуку в шею и так сидеть, пока он весь не пропитается им. Чонгук с легкостью взбирался на молодые сосенки, срывая ветки с длинными иголками, собирал их в охапку и нес к корзинке. Нос щекотал странный сладковатый запах, но поначалу альфа не придал ему значения. А вскоре обнаружил источник — пушистые кусты белой герани под редкими деревцами липы и дуба. Чонгук обернулся назад, где Юнги собирал под одним из деревьев грибы, и, не долго думая, нарвал несколько тонких стебельков красивых цветов. Чон подбежал и просто без слов вручил букет омеге, снова отходя. Он не видел удивленного взгляда, робкой улыбки и того, как беловолосый омега зарывается в белоснежные бутончики носом. Известно это было Чонгуку или нет, но каждый цветок имел свое значение, и кому, как не травнику, все их знать. И сейчас для Юнги, хотел он того или нет, каждый лепесток кричал: «Ты дорог мне! Я счастлив быть рядом!» — и омега почему-то верил. Хотел верить. Он умостил букетик среди собранных трав в корзинке и позвал Чонгука. — Мы уже достаточно собрали сегодня, скоро солнце сядет, пойдем обратно. Шли молча. Чонгук — потому, что нога начинала ныть, рана давала о себе знать после тяжелой нагрузки. А Юнги не знал, что нужно говорить в ответ на знаки внимания, потому предпочел делать вид, что ничего не было. Уже почти село солнце, первые звёзды высыпались на темнеющее небо, когда показался вход в землянку. Чонгук морщился, уже почти не в состоянии ступать на поврежденную ногу. — Хён, тебе придется потратить на меня еще немного трав, — альфа рухнул на лежанку из мягких шкур, на которой и провел последние дни. Юнги, который почти начал раскладывать собранное сушиться, повернулся. Чонгук закатал штанину, демонстрируя лекарю повязку, покрытую небольшими, пока что, подтеками крови из открывшейся раны. Омега вздохнул и быстренько помыл руки, протер дезинфицирующей настойкой алоэ. Размотал повязку, сразу бросил ткань в таз с водой, чтобы кровь не успела застыть. Облегченно вздохнул, когда понял, что рана только немного разошлась, но не гноится и даже не сильно воспалена. — У тебя будто регенерация сломалась, какой ты странный лис. У меня подобные раны за полторы недели уже только небольшим шрамом остались, — ворчал Юнги, накладывая мазь и новую повязку. — Пару дней не шастай, дай зажить. — У тебя были такие раны? — Чонгук ухватился за маленькую деталь, которая казалась ему важнее собственной травмы. — Когда-то давно. Мне было пятнадцать, когда я, гуляя, попался в лапы огромного медведя. Даже спрятаться не мог, слишком уж белая шерсть заметна летом. Шрамов уже нет, но рубец от его зубов заживал неполных два года. — Ты уже жил здесь? — Гук решил воспользоваться тем, что омега в настроении говорить о прошлом. — Да, почти три года как. А теперь пей это и спи, мне нужно, чтобы до утра ты был неподвижен. Остаешься без ужина, прости уж. Чонгук принял глиняную кружку с отваром и выпил, чуть морщась от горьковатого привкуса. Юнги забирал посуду, а Чон быстро словил его запястье, ласково и благодарно целуя пальцы. Возмутиться омега не успел, потому что в следующий миг Гук уже спал.

***

В небольшой землянке едва уловимо пахло геранью. Белоснежный букетик стоял в вазе на полке с другими, уже сухими, пучками трав. Юнги, проснувшийся уже довольно давно, гипнотизировал взглядом попеременно цветы и спокойное лицо ещё спящего Чонгука. Ловил каждую деталь, словно впитывал в себя весь его образ, нырял в собственные такие спонтанные мысли и желания, чтобы потом перевести взгляд на цветы, вынырнуть, сделать глоток свежего воздуха для очередного нырка. Нос с маленькой горбинкой, шрам на левой скуле, явно не особо старый, раз еще не исчез, новые кривые линии из запекшейся крови, ещё не зажившие, пересекали бровь и подбородок. Длинные густые ресницы сливались с упавшей на глаза темной челкой. Перед внутренним взором сам собой возникал взгляд его темных, почти черных, глаз, такой обволакивающий, теплый, как кружка горячего отвара в зимнюю стужу. Широкие плечи, жилистые сильные руки толкали словно в пропасть к мысли, что объятия Чонгука должны быть чертовски приятно надежными. Только удивительная сила воли удержала Юнги на месте, не дала юркнуть к альфе под бок, зарыться носом ему в шею, чтобы дышать грецкими орехами с капелькой горьковатой гвоздики, которая угадывалась только вблизи. Чон вздохнул глубоко, ресницы задрожали мелко. Юн спешно перевел взгляд на маленький костерок, где как раз висел котелок с водой для очередного отвара. Омега потыкал в раскаленные угли небольшой кочергой, от чего те затрещали искорками. — Доброе утро, хён, — хрипло со сна поздоровался Чонгук и медленно сел. — Как чувствуешь себя? Нога? Юнги постарался сказать это как можно более бесстрастно. — Немного ноет, но спешно заживает, — улыбнулся Гук, — «К сожалению», — добавил он про себя. — Ещё дня три и сможешь уже даже оборачиваться в лиса, а значит и возвращаться… — Ты хочешь, чтобы я ушел? — перебил альфа, отводя взгляд от белоснежного слепящего образа Юнги. Омега закусил губу и бесшумно выдохнул, пытаясь найти слова, которые звучали бы нейтрально, не выдавали ничего, кроме делового подхода к ситуации. Он чувствовал себя последним идиотом, упрямцем, каких свет еще не видел, настолько сильно ему было тяжело переступить через всё, к чему он привык и просто попросить Чонгука остаться, хотя бы ненадолго. — Я хочу, чтобы ты выздоровел, — ворчливо ответил и встал, снимая рукой в толстой рукавице котелок с огня и отходя к столику. Там уже дожидались сухие молотые травы, засыпанные в чистый глинянный горшочек. Накрыл отвар крышкой, сдерживая нервную дрожь в руках от ощущения цепкого недовольного взгляда в затылок. — Что ты хочешь от меня услышать? — рыкнул тихо Юнги, слишком шумно ставя железную посудину на стол рядом с горшочком и опуская голову. — Я привык быть один. Твое присутствие это та еще встряска для меня, тем более, что ты… — «раздражающе изумительно пахнешь» осталось не озвученным. Не умел он выяснять отношения, говорить о личном и открываться кому-то, некому было научить. Чонгук оказался сзади почти неслышно, словно боялся напугать звуком шагов, хотя внезапным появлением напугал не меньше. Юнги повернулся, оказываясь нос к носу с ним. — Давай я буду задавать вопросы, а ты просто на них отвечать? Да или нет, — альфа уперся рукам в стол по бокам от Юна, не давая сбежать. Едва ли не вжимал в несчастный предмет мебели, закрывая собой весь мир вокруг. Омеге не осталось ничего, кроме как вздохнуть, вдыхая чересчур много чужого, такого терпкого, запаха, и кивнуть, он не хотел ссориться. — Ты ведь подобрал меня из жалости? — Ещё чего, — фыркнул белый лис, — просто учитель приучил помогать тем, кому нужна моя помощь. — Я уже почти здоров, так ведь? — Да. — Тебе нравится, как я готовлю? Юнги зафырчал сердито. Не в его правилах было кого-то хвалить. — Хорошо, я понял, — тихо засмеялся Гук, наблюдая за сменой эмоций на бледном личике. — Ты не выкинул букет, потому что он тебе понравился? В голове омеги появилось так много отговорок, которые он, из вредности и нежелания выдавать правду, уже готов был выдать, но взглянул Чонгуку в глаза, такие теплые и полные какого-то чувства, с которым Юнги ещё не сталкивался, а потому не мог определить. И потому просто кивнул, опуская взгляд. — Тебе нравится мой запах? — Не стану отвечать, — мгновенно откликнулся, вжимая голову в плечи. Это было сродни признанию в любви для него, ишь чего захотел. — Ну хён, — улыбнулся Чонгук настолько жалостливо и обезоруживающе, что Юнги захотелось закрыть глаза, чтобы не вестись на эту явную и очень очаровательную провокацию. — Тебе стыдно признаваться? Блондину было ужасно стыдно признаваться. Сейчас нестерпимо захотелось зарычать и дать наглецу в челюсть, но неожиданно для самого себя он просто кивнул, продолжая смотреть Гуку прямо в глаза. Альфа как-то рвано выдохнул и одна его рука почти непроизвольно скользнула с шершавой поверхности стола Юнги на талию. — Ты не хочешь, чтобы я уходил? Понимая, что уже терять совсем нечего, что это последнее, оставшееся невысказанным, вздохнул, позволяя неловкой улыбке тронуть упрямо сжатые губы. — Не хочу. Юнги ожидал чего угодно после подобного признания, но не того, что Чонгук вдруг отстранится с невероятно счастливой улыбкой и, взьерошив свои и без того растрепанные волосы, радостно убежит греть завтрак. Юн же остался стоять у стола, приводя дыхание в порядок. — Хочешь, соберу немного ягод к чаю? — Гук, как ни в чем не бывало, помешивал кашу в котелке, мурлыча песенку под нос. Сейчас омега смотрел на него и всё отчётливее понимал, что ему достался, ну очень, неправильный альфа. — Я сам соберу, тебе ещё не стоит носиться резвым козликом по лесу. И, не дожидаясь ответа, Юнги помчался наружу: подальше от пьянящего запаха орехов. Лес встретил привычным ароматом утренней свежести и пением редких птиц. Но, сейчас, окружающая его мята и земляника уже казались какими-то другими, виделись совсем иначе, словно прошли годы с тех пор, как он в последний раз собирал крохотные ягодки на компот. Он признался Чонгуку, что хочет быть с ним, это ли не глупость? За неполных пару недель этот чудовищно очаровательный лис завоевал место и в его сердце, и в его доме. Подумать только, прямо сейчас он отправился собирать ягоды на компотик для двоих, а не лениво жевал их под кустом. — Поразительно, — пробормотал омега, всё же кидая в рот земляничку. Возвращаясь, Юнги всё ещё чувствовал себя, словно растревоженный улей: настолько хаотично в голове мчались мысли. Чон ждал его, сидя прямо на полу возле костра, чтобы не упустить момент, когда можно снимать с огня тонкую лепешку. — У тебя мука кончается, хён. Где ты вообще берёшь продукты? — Я, может, и живу у черта на куличках, но на рынок хожу раз в месяц, — фыркнул белый лис, ставя корзинку с ягодами на столик. — И с тем, сколько ты ешь, пора уже туда наведаться. Гук притворно надулся, но долго не выдержал и снова заулыбался. — Только ты остаешься здесь. Нечего тебе с твоей ногой шастать, больше никаких походов, пока я не увижу, что твоя регенерация всё же справилась. А вот теперь альфа надулся по-настоящему. Чон уже представил, как они будут шагать под шуршащими кронами деревьев, он будет нести корзины с едой, пока Юнги что-то рассказывает и плетет венок. Чонгук был не уверен, что этот строптивый омега стал бы плести подобное украшение, но его фантазию было уже не остановить. Только вот всему этому сбыться уже точно не судьба, ведь придется караулить землянку и выть в потолок от скуки. — У тебя такое кислое лицо, что сейчас и завтрак скиснет. Я вернусь уже к следующему вечеру, и пойду завтра, сегодня уже поздно выходить. До ближайшей деревушки, на которой имелся мало-мальски приличный рынок было идти чуть больше восьми часов, так что выходил Юнги обычно с рассветом, чтобы к обеду уже быть на подходе. Он покупал всё нужное и оставался на ночь у старого знакомого, который был другом его учителя. А потом, так же рано утром, но уже загруженный покупками, направлялся домой. Иногда он носил местным лекарям свои настойки и мази — за них неплохо платили, ведь настолько хорошо готовить подобное уже почти никто не умел. Всё это Юнги рассказывал Чонгуку, делая им двоим чай и удобно располагаясь напротив с кружкой в руках. — А так, как завтра я иду, сегодня надо собраться и лечь пораньше.Ты мне поможешь. Чонгук с легким ужасом смотрел на увесистый мешок вещей, собранный Юнги в дорогу. Он был набит травами, мазями и едой, а весил почти столько же, как и сам омега. — Как ты планируешь нести его? Может, я все же с тобой пойду? — Ты думаешь, что я дурак — поднимать это? — Юн, тихо фырчаще, засмеялся. — У меня тележка есть, глупый. Чонгук чуть успокоился, но все равно продолжал волноваться о том, как Юнги доберется, не обидят ли там его, как он будет тащить это всё обратно. Он не знал, что будет переживать настолько сильно, хотя и понимал, что точно будет скучать. — Всё равно, будь осторожен. Юнги спрятал улыбку, отвернувшись к огню. Приятно знать, что по возвращению домой его будет ждать кто-то, кому он дорог. А в том, что он Чонгуку дорог, сомнений у омеги не было. Эта мысль согревала лучше горячего бульона и трескучего костра. Захотелось поднырнуть под руку и прижаться к горячему боку, тычась носом в шею, может даже укусить игриво. Чонгук бы не оттолкнул, прижал бы к себе и, наверное, поцеловал бы белую макушку. Но такую слабость Юнги себе не позволил, не рискнул даже за руку взять. Лишь смущенно пожелал спокойной ночи и скрылся за шторкой, где обратился в лиса и лег в ворох одеял клубочком. Чонгук же остался сидеть и грызть себя за то, что не смог заставить себя хотя бы приобнять омегу. Ощущать себя глупым подростком ему не нравилось. Зато Юнги нравился очень. Альфа вздохнул. Сейчас, даже вспоминать о том, что он жил совершенно один было дико: прошлое казалось таким безжизненным. Оставаться даже на два дня без Юнги не хотелось, словно всё тепло могло исчезнуть вместе с ним и остаться, там же, в деревне. С этим страхом и ворохом тревожных мыслей Чон отправился на своё место, ложась прямо на шкуры и отворачиваясь от огня. Он уже почти уснул, когда услышал тихую лисью поступь. Юнги запрыгнул на лежанку и свернулся клубком у Чонгука под боком, пряча нос у него в груди. Гук притворился спящим, хоть и понимал, что его выдает гулкое лихорадочное сердцебиение. Лис тихо зафырчал что-то, а через пару мгновений уже крепко спал. Боясь пошевелиться, Чонгук провел ещё бесконечно долгих полчаса. Внутренне дрожа, боясь, что Юнги уйдет, всё же решился и запустил ладонь в густую шерсть на холке. Омега лишь дернул ухом и накрыл нос хвостом, но остался лежать теплым клубочком, мордочкой прямо у сердца. В нём все сильнее крепло ощущение, что здесь, рядом с этим упрямым, но таким тёплым, где-то внутри, жаждущим любви юношей, и есть его место. Юнги проснулся с первыми лучами восходящего солнца и сразу убежал перевоплощаться: пора было уходить. Чонгук уснул настолько крепко и так приятно улыбался во сне, что у Мина не хватило духу его разбудить. Он лишь взъерошил густые волосы альфы, как делал много раз ранее, пока тот спал, но на этот раз ещё и нежно поцеловал макушку, зарываясь в кудри носом. Гук не проснулся и от этого, лишь перевернулся на бок, пытаясь обнять пустоту, где раньше лежал лис. Путь предстоял неблизкий. Юнги хотел сделать всё быстро просто потому, что теперь его дома точно ждали, ему обязательно нужно было за день справиться и вернуться завтра к вечеру. От одной этой мысли улыбка сама расцветала на лице, а идти становилось в разы легче. Давно знакомая тропинка петляла по роще, вела на юго-запад, к ближайшей деревеньке, где проживало довольно миролюбивое общество медведей. Рядом с ними, рослыми и мощными, даже в человеческой форме, Юн казался крохотным и хрупким. Сильные заботливые жители всегда принимали его, относились бережно, сами постоянно отмечая их разницу и стараясь даже не трогать без повода, от страха навредить «крохе лисенку», как его называл тот медведь, который из раза в раз давал Юнги кров. Его звали просто Хан, он был довольно стар и уважаем, двое его сыновей и дочь уже давно жили отдельно, а старику часто было одиноко. Потому он радо принимал лиса, уже не раз лечившего ему слабые спину и зрение. После короткого обеда, состоящего из пары небольших бутербродов с последним мясом и ягодного компота, Юнги продолжил путь. Шлось легко, да и омега почти не думал о дороге, чаще его мысли возвращались обратно домой, где проснувшийся Чонгук, может, тоскует и жалеет, что не смог проводить. Юн хотел, чтобы по нему скучали так же, как он скучал сам. Первым делом из-за деревьев показались соломенные крыши больших и уютных домиков. За ними показались уже стены и высокие плетённые заборчики, увитые цветами и горохом. Пройдя дальше по узкой, но хорошо утоптанной улочке, Юн повернул на главную улицу. — Лисенок Юни! Рослый парень бежал навстречу, улыбаясь радостно. На темные глаза ему падали каштановые кудряшки, а одежда была уже немного маловата. — Привет, медвежонок Сон, — хмыкнул Мин. Медвежонком Юнсон не был с тех пор, как резко вырос и стал выше Юнги на две головы. — Ты к нам за едой? Рановато, я думал, что ты недели через две будешь. — Возникли некие обстоятельства, из-за которых продукты кончились раньше, — он отдал послушно тележку другу и последовал за ним на рынок. Медведь без усилий потащил поклажу дальше. — Из-за этих-то обстоятельств от тебя орехами пахнет? — Юнсон улыбнулся настолько хитро, что любой лис бы позавидовал. Мин споткнулся и едва не упал, во все глаза глядя на друга. Он потянул ворот рубашки к носу и внюхался. И правда, орехи. Щеки залил совершенно непривычный жгучий румянец. Омега настолько привык к запаху Чонгука, что не обратил внимание, как сам пропах им полностью. — Значит, я угадал. И кто же этот бесстрашный лис, сумевший покорить такого вредного ворчуна, как ты? — все так же лукаво улыбался Сон, щуря карие глаза. — Я нашел его израненого, забрал лечить, не смог оставить, — принялся рассказывать Юнги, бегая глазами по расписанным стенам очередного домика. — Ну, и он всё ещё живет у меня, ему рано уходить… — Ой, да ладно, хён, был бы он тебе неприятен, ты бы в первое же утро собрал ему мази в мешочек и выставил за порог. А ты не только позволил ему остаться, а еще и подпустил достаточно близко, чтобы на тебе остался его запах. Вокруг них все больше появлялись жители, которые кивали приветливо, махали лису издалека. Он отвечал, но мыслями снова был в своей землянке, которая пропахла терпкими ореховыми листьями и, совсем немножко, гвоздикой. Улыбка снова коснулась губ. В голове уже четко сформировалась мысль и сейчас показалась до смешного понятной, очевидной: так пахнет его альфа. Небольшой крытый ветхой черепицей магазинчик с ярким алым крестом на двери встретил привычным запахом сушёных трав и рядами разноцветных пузырьков на полках. Большой пухлый мужчина с густой седой бородой всё время улыбался и даже не попытался сбросить цену за травы и мази, которые купил у Юнги. За некоторые из них он даже дал свои: те, что лис не мог собрать сам, в лесу. — Теперь закупки? Давай поторопимся, дед Хан ждёт, он явно уже слышал, что ты пришел. Юн согласно кивнул, и вслед за Юнсоном и опустевшей тележкой, зашагал в сторону рынка. Овощи, крупы, муку, сахар и соль — скупали мешками и грузили в телегу. Прилавки пустели, кошельки торговцев набивались. Кое-кто даже сразу просил Юнги посмотреть больного сынишку в уплату продуктов, травник соглашался и послушно шёл. Уже стемнело, когда они закончили все дела, и терпеливый Сон подвез забитую тележку к приземистому и немного покосившемуся от времени, но всё ещё прочно стоящему дому деда Хана.

***

Гук скучал. Когда он проснулся, то ощутил вместо теплого комочка холодную пустоту и понял — проспал. Выбежал на улицу и зажмурился, настолько ярко светило солнце. Сильно проспал. Теперь, уже который час кряду, он сидел возле землянки, грыз травинку и сам себе делал ставки: через сколько времени он захочет пойти и упасть носом в подушку Юнги, соскучившись по нему так сильно, что желание вдохнуть его запах пересилит всю выдержку? Время текло невозможно медленно, солнце будто вовсе не желало двигаться с места, путаясь лучами в кронах деревьев и щедро освещая мятную рощу. Ветерок доносил от густых мятных кустиков свежий аромат, но он был совсем не похож на то, как пах Юнги. Чон фырчал, выплевывая травинку, измятую и пожеванную, срывал новую и тащил в рот. Есть хотелось, но для еды настроения не было, как в общем и на всё остальное, чем можно было бы заняться одному. Так он просидел почти до заката. Всё это время длилось почти, как целая неделя, настолько невероятно сложно было подавить желание обернуться лисом и побежать через лес к той деревне. Чтобы не поддаться такому соблазну, он всё же пошел внутрь, сразу будто ныряя в запах мяты, такой легкий и свежий, не ощущающийся так уж сильно, лишь дразнящий. Чтобы отвлечь голову, Чонгук принялся за уборку. Собрал травы по мешочкам и развесил над столом, замел везде, подбросил дрова в почти потухший костерок посреди землянки и приоткрыл больше дверцу в потолке, чтобы выходил дым. Заглянул в комнатку Юнги за плотной шторой, застелил там постель, накрыл шкурами аккуратно, сложил вещи. Упал в подушку носом. Не выдержал, вжался в неё, словно потерянный маленький лисенок, в попытке скучать хоть немного меньше. Он представлял, что обнимает своего милого упрямого омегу, а тот не отталкивает, зарывается носиком в волосы и ласково их перебирает. Чон улыбнулся сам себе, осознав, что называет Юнги своим уже сейчас. Настолько увяз в нём, привык жить здесь, в теплой землянке, окруженный ненавязчивой заботой в сопровождении колких замечаний. Хотел вернуть всё добро в тысячекратном объёме, окружить таким же теплом, защитить от всего мира и сам стать для него миром. Погруженный в такие мысли, Чонгук уснул, все так же обнимая подушку. Ночь прошла неспокойно, альфа постоянно просыпался и кутался в теплые шкуры, которые до этого аккуратно застелил. Холодно же было будто изнутри и они не помогали совершенно. Ранним утром, невыспавшийся, он умылся на улице в бочке дождевой воды. Стало ещё холоднее и он шмыгнул носом, предвещая легкий насморк. Солнце только выглянуло краем над кронами деревьев, а птицы пели, восхваляя утро. Мелкая роса блестела на травинках и медленно открывающихся бутонах крошечных ромашек и одуванчиков. День начинался как обычно, ничего вокруг не менялось, но с Юнги почему-то было теплее. Внутри теплее.

***

— Просыпайся, лисёнок Юн, уже светает. Голос был зычный, низкий, со старческой хрипотцой. Дед Хан не умел вести себя тихо по утрам, зато кормил до отвала. Вот и сейчас лучше, чем его ворчание о ленивых сонных лисах, будили запах свежего хлеба и молочной каши. Зевнул Юнги широко, со вкусом, ведь спать на добротной кровати всегда приятнее и уютнее, чем на матрасе на полу, а вылезать из такой точно не хотелось. — Давай, лежебока, завтрак твоему сиятельству подан, — высокий тучный мужчина постучал в двери, заглядывая в комнатку. Когда-то каштановые кудри сейчас покрывала седина, усы и густая борода прятали половину лица. Карие лукавые глаза всё ещё светились жизнью и молодостью. Все в этой деревушке были похожи на свою вторую ипостась, медведей, и дед Хан не исключение. Он возвышался над Юнги на добрую голову и при этом не считался рослым среди своих соплеменников. — Иду я, иду, — лис выскользнул из-под теплого одеяла и быстренько оделся. Он понимал, что чем раньше встанет, тем раньше выйдет. Разговаривали мало. Вчера вечером успели обсудить всё, что обоих интересовало. Юнги спрашивал об урожае, о внуках, о соседке тётушке Рин, которая подозрительно часто заглядывала проведать деда, на что лис лукаво намекнул. Хан не растерялся и сразу начал выспрашивать, почему же от мятного лисенка пахнет орехами и так рано закончились продукты. Юнги было нечего скрывать, тем более, что старый медведь всегда мог помочь советом. И в этот раз он сказал именно то, что омега хотел услышать: — Если у тебя от этого парня шерсть на холке дыбом и вся искрами идет, если ты голову свою светлую теряешь от одного его взгляда и готов сломать ему что-нибудь, чтобы потом пришлось лечить, — он зычно и заразно рассмеялся, — не отпускай его, а если надо будет — сломай что-нибудь. Юнги тогда пролепетал, что нет необходимости, но уже в постели думал об этих словах. И от них было тепло. Он не отпустит, это теперь было ясно наверняка. Проверив все сумки, собрав себе пирожков на обед, лис благодарно обнял Хана. — Спасибо, вы всегда меня очень выручаете. Я оставил вам мазь для спины и написал, что делать с коленом. Вы ни слова не сказали, Хан, но я сам вижу, что лечить нужно, — пожурил он старика пальцем. — Глазастый поганец, — посмеялся тот. — Благодарю. Возвращайся. — Обязательно, — через плечо улыбнулся Юнги, напрявляясь к низкому заборчику. Путь предстоял снова неблизкий, но домой всегда идти легче. По небу словно разбросали комки ваты, они неторопливо плыли по голубому чистому небу, закрывая собой солнце. Уже приближался вечер, когда с замиранием сердца Юнги вышел на знакомые тропинки к своей землянке. Тележка позади скрипела колесиком, тряслась на кочках, но лис этого почти не замечал, только ускорился, желая поскорее увидеть Чонгука. В голове стоял гул из мыслей и желаний, которым хотелось поддаться. Первое, что он увидел, — лежащий в траве Чонгук с травинкой в зубах. Он раскинул руки в стороны и смотрел в небо. Услышав как скрипнуло колесико тележки, альфа резко сел и повернулся. В следующее мгновение Юнги готов был поклясться, что ослеп на пару секунд от его яркой улыбки. — Хён! Я так тебя ждал, уже начинал волноваться, — Гук подбежал, забирая тележку и паркуя её в крохотном деревянном сарайчике позади землянки. — По тебе было видно, ещё немного и ты уснул бы от волнения, — фырчаще засмеялся омега и едва не задохнулся от запаха ореховых листьев, когда оказался в крепких, почти обжигающих, объятьях. Так близко сквозь орехи отчетливо ощущалась гвоздика и она, наверное, была последней каплей в чаше выдержки Юнги. Он прижался совсем близко, тычась носом в шею и вдыхая полной грудью. Сердце Чонгука билось так сильно, что заглушало обоих, он держал в руках самую большую драгоценность и боялся даже пошевелиться, чтобы не спугнуть случайно. — Не стой столбом, сделай что-нибудь, — если бы Чон не был уверен, что Юнги лис, то точно подумал бы, что тот урчит, словно большой кот. Омега понимал, что сейчас, скорее всего, Гук его отпустит, начнет суетиться и заносить все продукты, уж слишком хозяйственным и деятельным он был, но тот понял слова по-своему. Прикосновение сначала было почти неощутимым, трепетным, Юнги даже не сразу понял, что произошло. Секунды сменяли одна другую поразительно медленно, пока Чонгук целовал Юнги. В попытке передать всё то, что так сложно было просто сказать словами, он нежно и бережно обнимал омегу, пока тот стоял столбом. Юн, вспомнивший слова деда Хана, улыбнулся, подаваясь ближе и притягивая к себе Чонгука за затылок, кусая за губу. Ему уж точно не нужно ломать что-то этому альфе, чтобы оставить его рядом. — Я сам все отнесу, садись, отдыхай с дороги, — поглаживая большими пальцами пунцовые щёчки омеги, Чонгук целовал его в лобик и улыбался. По всему телу словно струился тёплый солнечный свет, жизнь будто снова заиграла яркими красками, которые были такими тусклыми, пока Юнги не было рядом. — Я делал это так много раз, Гук, я помогу, — из ушей, казалось, вот-вот повалит пар. Чон пресек все возражения, вновь трепетно целуя упрямо поджатые губки. Юн сам не понял, как сдался. На скорую руку готовя ранний ужин, поглядывал на Чонгука, который носил всё купленное в дальнюю комнатку в землянке, где всегда было прохладно, а потому удобно хранить продукты, Юнги мелко дрожал внутри одновременно от удовольствия и возникшей неопределенности. С одной стороны всё было яснее некуда — он не один испытывает теплые чувства, а с другой он был бы не против влезть альфе в голову, чтобы понять, как тот будет вести себя дальше. — Ты, я надеюсь, не будешь от меня убегать? Юнги так задумался, что не заметил, как Чонгук присел рядом с теплящимися углями, настороженно глядя омеге в глаза. — С ч-чего я должен? — запнулся и мысленно себя ругнул. — Я бы, разве что, поговорить хотел. — О чем? — Хотел узнать, как ты видишь наше… наши дальнейшие отношения. Слово «отношения» далось тяжело, но подходило сюда больше чем «сожительство» или «взаимодействие». Пусть Юнги до чертиков нравился Чонгук, но слепо идти на поводу у него из-за чувств он не хотел совсем. — Я был бы рад остаться здесь, с тобой, если ты не против. Гулять с тобой по лесу, собирать травы, дарить тебе цветы, готовить для тебя, охранять от чужаков. Любить тебя, если позволишь. Юн совсем не ждал, что альфа выдаст такое. Пытаясь скрыть охватившую неловкость за кашлем, отвернулся. Нет, всё же он хочет и будет идти на поводу у этого чертовски нежного и такого близкого уже мужчины. — Я обдумаю твои слова, ладно? Давай есть. Чонгук только улыбнулся и кивнул. Вместо ответа ему хватало алых щёчек и блеска в темных глазах. — Давай я осмотрю твою ногу, — предложил Юнги после ужина. Если он правильно всё сделал, то повязки можно было уже снимать. Покрытый темной корочкой порез выглядел так, словно ему не пару недель, а полтора-два месяца. Чистыми, смазанными настойкой чайного дерева, руками Юнги провел по ране. — Болит? Чонгук помотал головой. Ни эта, ни все остальные следы драки уже давно не болели и не приносили дискомфорта. — Чудно. Теперь ты здоров. Официально позволяю тебе обращаться и бегать. — Тогда как насчет того, чтобы побегать? Не сегодня, — прибавил Чонгук, видя, как Юн морщит нос и уже открывает рот, чтобы возразить. — Завтра, когда ты отдохнешь. Омега кивнул и сразу получил поцелуй в макушку. — Спасибо, что спас меня, — Гук гладил горячую щёчку, глядя в потеплевший взгляд медовых глаз. — Ты так и не рассказал толком, почему это произошло. Чон вздохнул, откидываясь на шкуры. — Трое альф хотели поиметь моего друга. Я уже говорил, что мне не нравятся сладкие ароматы, да? — Юнги кивнул, садясь рядом. — Так вот Чимин пахнет карамелью так сильно, что и без течки всегда ему вслед оглядываются. А тут у него последний день цикла, запах ярче, он собирал ягоды. Трое наших общих знакомых натолкнулись на него, уйти не дали. Меня пойти следом попросил отец Чимина, и не зря. Обнаружил я его прижатого к земле с уже спущенными штанами, пока двое его держат, а третий раздевается, — в голосе появились рычащие нотки, Чонгук сжал кулаки. — Я бросился на них, но все, что смог сделать, — лишь дать время убежать, пока они меня колотят. Потом один за другим они обратились и снова напали. Я пытался бежать, но не вышло. Не знаю, сколько пролежал там в кустах, пока ты не нашел меня. После недолгого молчания, Юнги лег рядом, неловко приобнимая одной рукой и тычась носом в плечо. — Расслабься, ты напряжен. Все закончилось. А твой друг явно в порядке и больше не ходит один. Чонгук чуть повернул голову, ловя такой чудный запах мяты с белоснежных волос, и расслабился, выдыхая. — Пора отдыхать, лисёнок. У тебя был длинный день. Юнги сел и глянул в сторону своей спаленки. Вспомнил ночь перед своим уходом, когда так мирно уснул рядом с Гуком и так замечательно выспался. — Пойдешь со мной?

***

— Хён, ты спишь? — совсем шепотом, чтобы если спит, то не разбудить. В ответ тишина. Чонгук улыбнулся, поглаживая плечико омеги. Спал крепко, доверяя. — Знаешь, я правда так хочу остаться с тобой, — шептал дальше, даря откровение ночной тишине, посвящая в самое сокровенное. — Сколько же тепла и заботы прячется за твоей вредностью, мой лисёнок, ты даже сам этого не видишь. Хочу бесконечно говорить, насколько ты мне стал дорог, насколько я связан по рукам и ногам твоей улыбкой. Юнги молчал, стараясь не выдавать себя ни малейшим движением. Он лежал, закрыв глаза и слушая. Не знал, как много пропустил, проснулся от тихого шелеста над ухом. Всё же, непривычно спать с кем-то. — Ты когда доволен, то морщишь носик. Совру, если скажу, что видел хоть что-то милее этого. И, когда думаешь, что я не вижу, распускаешь волосы, перебираешь их пальцами. Я тоже хочу так, твои волосы мягче заморского шелка. Омега мог лишь внутренне мечтать, чтобы Чонгук додумался прямо сейчас начать перебирать его волосы, но тот все медлил и говорил. Продолжал говорить тихо, едва различимо, самые смущающие и приятные вещи, которые довелось слышать Юнги. — А еще я знаю, что ты сейчас будешь ворчать, но у тебя сердце колотится так, что слышно, наверное, даже на луне. Я знаю, что ты не спишь. Мин распахнул глаза резко и ткнул кулаком Чонгука в грудь. — Как давно ты заметил? Ты специально это делал! И про родинки сказал тоже нарочно! — Нет, целовать твои родинки я правда хочу. Глаза Гука чуть отсвечивали в темноте, словно при частичном обращении в лиса. Он казался таким ненастоящим, и в то же время, реальнее него в мире ничего не было. Юнги приподнялся на локте и поцеловал альфу так, словно пытался сказать столько же приятных и откровенных вещей. Но говорить красиво он не умел, мог лишь прижиматься ближе и чувствовать улыбку на чужих губах. — Хватит тебе, спи, — он прервал поцелуй и повернулся спиной, лишь бы не выдать того, насколько ему понравилась ситуация. — Сплю, — Чонгук обнял его со спины покрепче и коротко чмокнул шею сзади, отчего Юнги аж дернулся. — Там у тебя родинка, — пояснил и закрыл глаза. Юн теперь лежал, весь покрытый румянцем и не мог уснуть. Сон улетучился, да и парень не чувствовал себя уставшим, потому он просто смотрел в стену и думал о том, куда может на утро сводить Чонгука. Альфа крепко спал, прижимая к себе Юнги, на что тот лишь улыбался и, повернувшись снова лицом к нему, едва ощутимо, совсем невесомо целовал щеку и подбородок. Вид его, такого умиротворенного, спящего, успокаивал, дарил неизвестный до этих пор уют. Омега тоже уснул, на горизонте как раз начинала белеть предрассветная полоса. Солнце было уже высоко, когда они выбежали. Чонгук оказался большим, почти полностью темно-каштановым лисом со светлой мордочкой и животиком. Полностью белый Юнги рядом смотрелся бесцветным крохотным пятнышком, будто на него не хватило краски. Он выбежал вперед, вильнув хвостом, повел Чонгука за собой вглубь леса, который знал, как никто другой. Они ныряли под низкие ветки кустарников, тревожа маленьких птичек, рассекали по небольшим полянкам полных высокой травы и полевых цветов. Чонгук постоянно пытался оказаться поближе, идти бок о бок. Фырчал что-то щекоча прямо в ухо. Юнги только тряс головой и убегал вперед от этого. Они вышли к озерцу вечером. Чон уже успел словить несколько бабочек, нарвать неуклюже зубами цветов и преподнести их своему омеге, а потом долго чихать от пыльцы. Юн смеялся, тыча в него лапой. Озеро отражало небо, словно большое зеркало. Нигде не было слышно ни всплеска, ни шелеста. Омега устало лег прямо на каменистый берег, любуясь плывущими облаками в водной глади. Чонгук устроился рядом, кладя голову Юнги на холку и прикрывая глаза. В лисьем обличии он пах еще ярче, заманчивей: мятный аромат окутывал свежестью прохладного ветерка в жаркую погоду. Оба думали о том, чтобы этот день не заканчивался. Обвивая хвост Чонгука своим, Юнги задремал и не уловил, когда альфа отошел. Его разбудил плеск воды и фырчание. Подняв острую мордашку, он сразу заметил Гука, который вынырнул из озера, протирая лицо ладонями, словно пытаясь с себя что-то смыть. В человеческом облике он сейчас был полностью обнаженным, но вода скрывала все, что было ниже плеч, настолько глубоко Чон зашел в воду. Юнги не хотелось вставать и он просто продолжал смотреть, как Чонгук плавает туда-сюда, как напрягается его спина от мощных гребков рук. Юнги любил всё красивое, альфа же очень красив, тут спорить было сложно. Чонгук потрусил головой, полетели брызги воды. Прохладная вода отрезвляла, успокаивала. Он посмотрел в сторону омеги, сразу понял, что тот не спит. — Не спустишься? Вода отличная. Юнги фыркнул, морща нос. Вся шерсть промокнет, потом не высушить. О том, что можно обратиться и полезть голышом к Чонгуку, он почему-то не подумал. — Не вредничай, иди сюда. Пока солнце не село и не стало совсем холодно. Я не подглядываю, — ехидно подмигнул и демонстративно отвернулся. Белый лис гавкающе засмеялся и потрусил ближе к берегу. Там он ещё раз проверил, не подглядывает ли Чон, и обратился. Вода, и вправду, оказалась чудесно свежей, захотелось сразу нырнуть и всей кожей ощутить прохладу, что он и сделал. Выныривая, зачесал мокрые распущенные волосы назад, убирая с лица. — Уже можно поворачиваться? — Да ладно, будто ты голых мужиков не видел никогда, — съязвил Юнги, проплывая мимо. — Таких красивых — ещё нет, — провожая взглядом омегу, ответил Чонгук. И даже почти не соврал. — Давай наперегонки до берега? Кто первый, тот загадывает желание, — блондин подавил смущение от услышанного, даже немного разозлился на себя за него. — Не будь так в себе… Эй, так не честно! Не дожидаясь, пока Чонгук договорит, Юнги уже рванул к берегу. Он слышал только плеск воды вокруг себя и лихорадочное сердцебиение, мчался к мелкой воде в надежде победить. Но все же переоценил себя и попался прямо в объятья Чонгука, приплывшего первым. — Так нечестно! У тебя руки длиннее, ты должен был дать мне фору! — Только потому что ты кроха? Твоя идея была играть в гонки, будь добр выполнять условия. — Ну, и что же ты хочешь? — прижиматься к разгоряченной груди альфы было приятно, выводить на ней узоры, проводя пальцем по шрамам— тоже. — Поцелуй. Юнги поднял взгляд на лицо Чона и сглотнул. Он был непривычно серьезным, глаза чуть прикрыты, а взгляд тяжелый. Такого Чонгука целовать не хотелось. Его просто хотелось. Тихо выдохнув через рот, Юнги облизнулся. Первый раз он настолько отчетливо знал, что хочет не просто целоваться. Ещё немного и Чон ощутит, как он возбуждается, это было неизбежно. Волнами, гораздо теплее, чем вода в озере, это накатывало на Юнги, он в них тонул, словно не умел плавать. Прочно стоя на песчаном дне, провел ладонями по плечам, наклоняясь немного вперед и слизывая воду с шеи Чонгука. Сознание окутало туманом, Юн продолжал целовать шею неторопливо, наслаждаясь обострившимся запахом ореховых листьев, который только усиливал жар в легких. — Я имел в виду другое, — хрипло, с оттяжкой в рычание отозвался Чонгук. — Ты можешь пожалеть. — Не могу, — шепнул в ответ Юнги и прижался всем телом, дыша в губы альфе, словно испытывая, насколько его хватит, после того, как он ощутит, как Юн возбужден. Чонгук отпустил тормоза, целуя жадно, дурея от того, насколько смешались их запахи, того, как близко сейчас такой худенький, почти изящный Юнги. Всего его охватило одно только необъятное желание любить. Ласково, неторопливо, долго. Это его омега, самый лучший, самый желанный. С нежной кожей, но огрубевшими ладонями, сладкими губами и острым язычком. Юнги, охваченный пожаром прямо внутри, не успел ощутить ни того, как Чонгук его растягивал, ни как вошел. Он плавился под ласковыми руками и губами, обвивал талию альфы ногами, а шею — руками. Все поцелуи, словно искорки, добавляли внутри жару. Страсть смешалась с нежностью в пьянящем коктейле, ударила в головы. Не важен был ни потрясающей красоты закат, ни его отражение в покрытой рябью от их любви воде. Чонгук сделал усилие над собой и не совершил того, что отрезало бы все пути назад. Из последних сил сдержался укусить белоснежное плечо омеги, пометить его, сделать своим до конца. Не хотел быть тем, кто решает за двоих. Зато Юнги не ограничивал себя и под видом неторопливых поцелуев оставил на груди и плечах Чона множество укусов. Ему так хотелось, а думать было некогда.

***

Они неспешно шли бок о бок. Уже давно стемнело, тени стали глубже, темнее, свет едва пробивался сквозь густые кроны. Дорогу Юнги знал превосходно, но все равно петлял, пытался растянуть их прогулку. Шерсть лисов уже почти просохла после купания, но всё ещё не сильно защищала от ночной прохлады. Чонгук сливался с темнотой, его выдавали только отблескивающие глаза. Юнги же был ярким белым пятнышком, серебрился в редких лучах луны. До землянки они дошли только тогда, когда Юн понял, что ещё больше петлять теперь не получится. Забежали внутрь, окунаясь в тепло и запах сушенных трав. Омега пробежался вперед, скрылся за занавеской в своей комнатке и уже спустя десяток секунд, пока Чонгук потягивался у слабого огонька, выбежал, завязывая шнуровку на штанах. — Я страшно голоден. — И я, — Гук, как был, обнаженный после перевоплощения, сидел на полу, почесывая затылок. Юнги пробежался по нему взглядом, не без удовольствия разглядывая оставленные следы на плечах и шее. Это его альфа ведь? — Оденься, нужно согреться. Чонгук фыркнул и пошел искать штаны в спаленку. Они ужинали почти молча, уютно устроившись друг у друга под боком. Гук наслаждался моментом, не сдерживался и дарил легкие поцелуи, прикосновения, словно ему нужно было убедиться в реальности происходящего и боялся, что вдруг что-то пойдет не так. Юнги же, пусть и выглядел спокойным, но что-то не давало ему расслабиться, словно звоночек в голове постоянно отвлекал от ласковых поцелуев и мягких поглаживаний шершавой ладони. Звоночек не замолкал ни когда они убирали за собой, ни когда собирались ложиться спать. А громче всего он зазвенел ровно в тот момент, когда устроившийся за спиной у Юнги, Чонгук принялся покрывать шею омеги нежными поцелуями. Дрожь во всем теле смешалась с накатившим возбуждением и Юнги понял. — Гук-а, укуси меня. — Что? — Я должен быть твоим. Укуси меня. — Ты правда хочешь.? — Мне повторить ещё раз? — перебил Юнги, почти срываясь на рык и откидывая голову назад, открывая шею. Чонгук почему-то не торопился. Тяжело дышал в затылок, лежал неподвижно. Лишь спустя долгие мгновения он зарылся в волосы носом, жадно вдыхая аромат, рукой проводя по животу и ниже. Юнги с рыка сорвался на скулеж и подался бёдрами ближе, вжимаясь в Чонгука спиной. Было жарко, сладко. Удовольствие тянулось, словно густая карамель, застывало в раскаленном воздухе, плавилось вместе с ними. — Мой хороший, такой нежный, — шептал альфа, прижимая к себе своего омегу, такого родного. Он будет защищать, будет беречь, будет любить так долго, как сможет. Гук шептал столько обещаний, что Юнги не запоминал их. Медленные толчки сводили с ума, но Чонгук не слушал мольбы, лишь перекрывал все остальные ощущения волной обжигающей нежности. И на самой его высокой точке впился зубами в покрытую липким потом шею, оставляя заметный собственнический след. Теперь все было так, как нужно, теперь точно правильно. С этим ощущением Юнги провалился в сон, утыкаясь носиком в грудь своего альфы.

***

— Словно ребенок, — фыркнул Юнги, отвечая на очередные объятия Чонгука. Младший был щедр на нежность, словно щенок, нашедший хозяина. — Ты такой тёплый. Не в моих силах сдержаться. Он зарылся носом в светлую макушку. Запах теперь изменился, едва уловимо, но стал тяжелее, больше не щекотал свежестью рецепторы, а горчил, словно глоток черного чая с мятой. Для каждого Юнги теперь чей-то, а не потерянный в лесу одинокий омега. Его, Чонгука, омега. И осознание этого, приходящее, словно замедленно, постепенно, каждый день, разжигало желание дарить всю возможную любовь, подарки, делать очаровательно глупые поступки, чтобы вызвать улыбку в кулак или тихий смех. Ничто не делало альфу счастливее, чем это. Юнги оставалось только тихонько таять и умиляться. Он не привык сильно демонстрировать свои чувства, теперь понемногу учился этому. Но чаще всего это происходило непроизвольно, почти случайно. Он прижимался во сне. Устраивался под боком с книгой, оказываясь в теплых объятьях. Забывал надеть рубашку, вызывая у Чонгука вполне понятное желание целовать белоснежные плечики и спину. Это происходило почти постоянно, стало привычным, как дыхание, и таким же нужным. Их дни проходили незаметно, сменялись ночами, все в такой же пусть и более смелой, но всё ещё, осторожной нежности, постепенно крепнущей, перерастающей во что-то другое, глубокое и сильное. Вставая по утрам, Юнги всегда заваривал чай на двоих. Себе чабрец и ромашку, а Чонгуку его любимый с лавандой и мятой. Они пили его сонно, молча, чаще всего в обнимку. Иногда Юнги пропадал в очередной книге. Он читал все, что ему давали в той медвежьей деревушке, проглатывал страницу за страницей. Если его трогали во время чтения — шипел рассержено, отмахиваясь. Чонгук быстро к этому привык, а потом, и сам пристрастился к книгам. Такие дни, после получения новой книги, у них проходили в полном молчании. Зато, после, они, закутавшись в большое одеяло, смотрели на звёзды. Грея друг друга, говорили обо всем, искали созвездия. — Вот что бы я без тебя делал? — Юнги иногда был чертовски искренним. Если Чонгук часто мог говорить о том, как ему повезло, что он никогда не был счастливее, то Юнги редко говорил. Его любовь проявлялась немного иначе. Сейчас же он был настроен на разговор. — Ты мой лучик. — Сейчас ночь, мой хороший, — улыбнулся Чонгук, за что получил кулаком по рёбрам. — Ты и сам знаешь, о чем я. Ты ведь, и правда, сделал мир лучше и светлее для меня, глупый ты лис. Ты остался, не ушел. Тебе было куда возвращаться, но ты со мной, — Юнги обнял своего альфу крепче, потираясь щекой о плечо и глядя в звёздное небо. — Ты был тем самым одним шансом из сотни, который я не расчитывал получить. И уж тем более, найти под кустом, — смешок. — Спасибо. Чонгук не ответил, он знал, что не нужно. Ему не хотелось смотреть на звёзды, он разглядывал едва заметный в их свете профиль Юнги. Вроде такой знакомый, но будто и новый. — Можешь ничего не говорить. Я знаю. Я тебя тоже. Омега повернулся и чмокнул наугад подбородок. Чонгук тоже знал.