Звонки

Болит-болит-болит-болит-болит! Шумные выдохи, тяжелые вдохи — пытается и давится. Челка щекочет лицо, проходится ласково по острым скулам. Грудина рвется, что-то неотъемлемое горит огнем, разрывается, мучительно тлея. Время стопорится, тянется лениво-медленно, заставляя таращиться на стрелку пустым, абсолютно неосмысленным взглядом. Тик-так, тик-так — размеренно; размеренно и бессмысленно. Нелепо. Невыносимо. Тик-так. Тик-так. Тишина давит на уши, съедает все то, что уже съедено им же самим, разорвано на лоскуты, — выдох. Воздух стынет в глотке, будто покрывает ее изморозью, хотя куда уж сильней, когда он сам — глыба льда, все более обрастающая коркой. От звука гудков закладывает уши, кажется, что сердце бьется где-то в глотке, тарабанит с безумной скоростью, — кажется, ведь оно не бьется еще с самого первого гудка. Тик-так. Тик-так. — Алло? — слышится недоуменно, после — взволновано. А может ли быть иначе? Не может, стоит только прочесть имя, подсвеченное ярким белым цветом и идиотским, любимым поттеровским шрифтом. — Драко? Метушится, суетится и явно не понимает, что к чему, — так по-поттеровски. Это так легко объяснить, ведь все прозаично до неприличия: Малфой не звонит, совсем не звонит, не набирает комбинацию гребаных цифр, хоть и знает их наизусть. Никогда — узнать банальное: жив ли он, цел; никогда — нацарапать краткое: «Как ты?»; никогда — позвонить по одному простому: «Соскучился»; и, тем более, никогда — озвучить это вслух, чтобы поттеровское сердце сделало кульбит и тут же оборвалось. Горячее дыхание служит ответом, сбитое, изломанное, как и он сам, — голос Гарри звучит-наполняется переживанием: — Драко?.. Эй, Малфой! Щеки обжигаются невысказанным, соль стягивает нежную кожу. Молчит — дыхание обрывается лишь раз. — Черт возьми, Драко! — в голосе сквозит раздражение, а под витиеватой подоплекой — паника. Гарри давится словами, что невпопад приходят в его голову, так и оставаясь неозвучеными. Дыхание сбивается снова. — Где ты? — уже тише, когда беспокойство оседает тяжелым камнем, раздавливая сердце. Малфой негромко шмыгает носом — октябрь выдался холодным, конечно. — Я буду… Ты слышишь, Драко? Я скоро буду! Не секрет: Поттеру страшно класть трубку, страшно бросать его на бесконечно долгих пару часов — Драко знает. Подпирающие подбородок острые коленки мерзнут, стоит холоду пройтись от пальцев ног выше. Влажные щеки обжигаются изморозью из-за приоткрытого окна. Дышит Поттер так, словно срывается на бег, — и срывается, срывается и не бросает трубку. И, слушая это, дышать уже попросту невозможно.  — Драко… — звучит отчаянно, так обреченно, что взвыть хочется, но вместо — сдавленный звук, так походящий на скрип, сквозь плотно сжатые зубы и зажмуренные до черных точек глаза. — Родной… Задушенные рыдания, тихие-тихие, ломанные, не распознать в этом всхлипы, — Драко утыкается лбом в острые коленки, сжимая смартфон до белесых костяшек. — Гарри… — тихо и жалобно — хрипы. Лучше бы смолчал, не звучал бы так, — костяшки белеют еще сильнее. Знает — Поттер так же давится по ту сторону. В голове — или на внутренней стороне век — картинки, подрагивающая рука мертвым хватом держит кусок метала, давая возможность слышать его, слышать его Гарри. Даже если он сейчас молчит.  — Хэй, Малфой, ты как? — слышится радостно, по-настоящему счастливо, ведь Гарри правда счастлив с ним говорить; глупо, но ему так мало надо. — Спустя день ничего не изменилось, — фыркает, безуспешно пытаясь подавить улыбку, — мы вчера говорили, — и тихим бурчанием, стараясь спрятать нежность и тепло, — придурок. Гарри смеется. Громко и искренне, освещая своим внутренним светом все в радиусе нескольких миль и кварталов. Смеется так, что в животе взаправду взмывают бабочки. Он говорит много и ни о чем, перескакивая с одной мысли на другую, изредка — совсем уж резко и безосновательно, и Малфой ворчит о его безалаберности — Гарри говорит с еще большим энтузиазмом, с еще большим запалом. — Драко, — говорит, и в этом посыла больше, чем в чем бы то ни было. В этом «Драко» он слышит поттеровское «люблю», слышит клятву верности, слышит, что никому и никогда. Что не в одиночку и никогда не будет. — Гарри, — отвечает; отвечает и просто ждет, когда чужие шаги будут слышны за спиной, а не через динамик смартфона. Поттер что-то кричит, судя по всему, ловит такси, и Драко ждет, отсчитывая каждый шаг, что отделяет Гарри от него. — Соскучился? — игриво и до одури нежно. Так, что от неожиданности внутренности обдает жаром, оставляя едва ли не увечья. И хочется ответить: «Соскучился», выдохнуть простое: «Да», но вместо этого: — С чего бы? — насмешка, нервная, кривая, неумелая, вызванная самой настоящей растерянностью, самым настоящим страхом — Малфои ведь не могут быть уязвимыми, — но Гарри и этого достаточно. — Ну да, действительно, — слышится тяжелый вздох: с Драко никогда не бывает просто. Гарри просто молчит, пока Малфой беспокойно кусает губы, зная, что сказал глупость, несусветную чушь, не имеющую с реальностью ничего общего, однако… «Прости» — так и не слетает с губ.  — Гарри… — слабо, спустя минут пятнадцать затяжного молчания. — Прости… Прости меня, Гарри. Так больно слышать, как Поттер, не ожидая подобных слов, попросту давится кислородом. Он прекрасно знает о чем идет речь, как и то, что извинения — пытка для малфоевской гордости. Его дыхание приходит в норму, но Гарри все равно упрямо молчит, наверняка не зная, что стоит сказать в ответ. И хочется скулить, сказать столько всего, выразить все то, что разрывает, что бушует и заставляет биться в агонии, — Драко тоже не под силу раскрыть рот. Поттеровское дыхание уже слышно не так отчетливо, оно прерывается звуком проезжающих мимо машин, дороги, гомонящих людей вне салона такси. — Я скоро буду. — «Все хорошо» — слышится. Взгляд глубоких малахитов теряет фокус, и Гарри бездумно смотрит в окно, все более утопая в собственных мыслях под прерывистое дыхание Малфоя. Не берет — гудки тянутся целую вечность до автоматического отклонения вызова. Ехидно-улыбчивое фото пронзает цепким взглядом чуть захмелевших ртутных очей, дурацкий поттеровский шрифт подсвечивает до боли нужное: д-р-а-к-о. Считывая по буквам, проговаривая в голове каждый звук, впитывая в себя каждую завитушку витиеватого символа, Поттер лишь сильнее поджимает губы. Трубку по прежнему никто не берет. В наушниках, вместо до дрожи нужного насмешливого тона, звучит новый трэк известного исполнителя. Идти было холодно, многим холоднее обычного, попросту невыносимо для любящего тепло Гарри, — всего спустя пару часов, он перестанет отрицать, что все это все-таки из-за Драко. Лучше не стало. Звонка так и не последовало. Выдох. Бррр-бррр. Бррр-бррр. Гарри сонно продирает глаза, на автомате принимая звонок:  — Алло? — сонно, на выдохе.  — Привет, — зеленые глаза резко распахиваются, когда доходит осознание. Он несколько секунд удивленно молчит.  — Малфой?.. — теряется; собственно, а что сказать, когда связать два слова друг с другом резко становится проблемой. — Драко… Ты чего это?.. С чего ты, ну?  — Ты звонил мне, — снисходительно и так по-малфоевски.  — Разве? — Поттер хмурит брови, напрягая память, и чуть после доходит: — Это было два дня назад. — Ну, — Гарри кажется, что он пожимает плечами и, конечно, совсем уж аристократично закатывает глаза к самой черепной коробке, — как смог. И это — это все оправдание. Слышать его становится невыносимо. — М-м-м, вот оно как, — горько. — Я сплю, Малфой. Спасибо, что перезвонил. Красную кнопку сброса, оказывается, так легко нажимать, особенно, когда внутри необъятно пусто. Сомкнуть глаза удается только к рассвету. Горечь на языке появляется так же неспешно, как и накатившие воспоминания. Меланхолия и дыхание, такое уже родное, что больно, — Гарри не хочется думать ни о чем. Драко помнит, отлично помнит, как в одну из таких морозных, холодных ночей, как эта, поглядывал в нерешительности на поблескивающий в ночном полумраке смартфон. И часы тогда отбивали так же, трещали свое осточертевшее. Тик-так. Тик-так. На бок — в противоположную сторону от приковывающей к себе техники, чтобы не так сводило конечности от желания и невозможности его сдержать. Головой в подушку, пальцами — к телефону. Кнопка включения прогибается под жестким нажимом, тяжелый выдох — ненавистная железка теряется где то в одеяле, подальше с глаз. Невыносимо. Драко не смыкает очей, телефон остается нетронутым. Решился, он же наконец-то решился. Шел к этому так долго и так все отрицал, что едва ли не лишился того, чем дорожит каждым своим вздохом. Шумный выдох. Бледные пальцы оставляют вмятины синяков на тонком теле — Малфой сжимает ещё крепче. Гарри молчит, не говорит ничего, хоть и прекрасно улавливает скрип чужих зубов и то, как рвется малфоевская сердце, — Поттер не здесь, он не слышит. Тишина виснет и давит, ломает тела грузом. Больно. Они снова приходят к этому — к моральной раздробленности и полнейшему непониманию: «А что дальше?». Когда порознь — невыносимо, когда вместе — нельзя. Круг замыкается и змея кусает себя за хвост. И впору учиться, впору приходить к выводам, но они самые настоящие идиоты-неучи — учеба в Хогвартсе не научила главному. Гарри едет к Драко. Драко давно уже ждет Гарри. — Послушай меня, Драко, — Гарри пытается достучаться, пытается найти тот отклик, за который можно зацепиться, тянуться-тянуться-тянуться, чтобы найти тот правильный путь к благоразумию Малфоя. — Не стоит утруждаться, Поттер, — Гарри почти физически ощущает, как внутренности ухают вниз. — Ты же знаешь, что она права. Отдышка, будто бежал марафон и теперь выблюет все легкие, — Малфой бежал от чертовой реальности и топящего разочарования глубоко в грудине.  — Дра- Теряется сигналом, Драко обрывает вызов. Помнят. Они оба помнят этот вечер, эту бессонную нервозную ночь, когда один сгорал от нервов, бузуспешно пытаясь дозвониться на вызубренный до рези номер, и когда второй, закинув телефон в самый дальний угол, пил дорогое алко и сдерживал желание набрать самому заученные цифры. Гарри помнит, как Драко просто исчез, потерялся на несколько долгих дней. И сколько бы Поттер ни звонил, обрывая линию связи, сколько бы ни выжидал под дверью, сколько бы ни тарабанил, — все без ответа. Малфой помнит, как взял бумажник и ушел в недорогой отель на другом конце Лондона, зная, что дома оставаться попросту нельзя. Помнит, что за всю свою жизнь не пил столько, сколько выхлебал в такой краткий срок. Под дверью, ожидаемо, никого не было, ведь уже за полночь, ведь уже понял, что бесполезно, ведь Драко не появлялся дома уже почти как месяц.  — Три недели, — поправляет себя, тихо бормоча вслух, — меня не было всего три недели. «Глупо» — думается ему, конечно же глупо. Они встретились случайно, в стареньком душевном пабе «Три метлы», куда они с Гарри решили заглянуть и погреться, и где их нашла («Какая неожиданность, Гарри!») Уизлетта, томящаяся в ожидании паренька, имя которого даже не упомянула. Рыжая Уизли парой емких фраз, брошенных едва ли просто так, буквально тычет носом в то, что давно перед глазами. Сердце полощет одной фразой, которая так часто верится в малфоевской голове: — Гарри, ты же понимаешь, что он тебя недостоин? — таким ласково-материнским тоном, на который, казалось бы, Джинни Уизли не способна в принципе, и Драко жалеет, что не задержался на улице в компании сигаретного дыма еще на пару мгновений. — Так не может продолжаться и дальше, ты же понимаешь? Джинни знает, что он слышит, что она рушит его сказку, в которой он так непростительно долго задержался, Малфой уверен, что на то и расчет, а Гарри просто застывает, не найдясь со словами. Она знала, когда говорить, знала, как надо ткнуть в это носом, чтобы Драко понял, чтобы увидел еще раз то, что и без того постоянным бельмом на глазу. Чтобы до него дошла эта чертова разница, разница меж ним и Поттером, который эту самую разницу никогда и не замечал. Разница в том, что теперь, некогда избалованный наследник влиятельной семьи, коей уже нет и вовсе, остался без гроша в кармане; разница в том, что его имя стоит под клеймом «Пожирателя», оставаясь порицаемым всей Англией; разница в том, что Гарри-который-Золотой-мальчик достоин многим большего, чем отброса общества, и его друзьям надоедает об этом молчать. А Гарри, рванув за ним, тарахтел сбивчивые извинения, но проблема была не в нем. Проблема была в том, что мелкая Уизли била в точку и едва ли наугад. Тяжелый выдох слетает с губ, чтобы услышать такой же тихий в ответ от Поттера, от Гарри, его, черт возьми, Гарри, без которого так невыносимо и паршиво. Соль вновь щипает щеки теперь уже осознанием, теперь — принятием, теперь… — Я сейчас, Драко, я сейчас… Теперь этим тихим шепотом, пропитанным от и до беспокойством и спешкой. Сердце заходится ходуном, стоит услышать, как Поттер бежит стремглав по лестничным пролетам, не дожидаясь лифта. Дыхание становится битым и рваным, соленая влага ссыпается с щек, оставляя болезненную красноту ртутных очей. Колени, по-прежнему, — к груди, обнимая рукой, во второй — смысл его существования сейчас — чертово средство связи. Пальцы предательски дрожат, стоит услышать, как хлопает незапертая входная дверь, как Гарри торопливо шагает прямо к нему, бегло оглядываясь в пространстве, — телефон выскальзывает-таки из-под ослабевшего хвата, глухо ударяясь о пушистый ковер. — Драко… — Малфой не успевает запрокинуть голову, поднять взгляд, разглядеть его, такого нужного, такого своего, — его впечатывают, накрепко обнимая со спины. Гарри тяжело дышит ему в ключицу, прижимая к себе еще крепче — малфоевское сердце сходит с ритма. Аккуратно вывернувшись в поттеровских руках, сталкивается нос к носу, болезнено глядя: эти глаза — всепоглощающая зелень, чертов малахитовый океан. Драко видит: взгляд этот такой же переломный, такой же болезненно-кривой, как и его собственный. Бежать-бежать-бежать от Поттера, и чем дальше, тем лучше! Неужели действительно пора прекращать? Внутри — бедлам, в голове — ни мысли. Может, впервые за долгое время, убегая, он прав и, может, ему пора это принять. — Драко, — Гарри ласково проходится большими пальцами по чужим щекам, стирая соль. Малфой поддается вперед, впечатывая поцелуем все то, что никак не озвучить — на его щеках влага с ясных поттеровских очей. Тяга за тягой, тяжелая, задушенная. Уже никак не помогающая. Без него не так. Без него все просто невыносимо. Дышать — тяжело, не сходить с ума от переживаний — еще сложнее, не утонуть в безысходности — за гранью. Чертова Джинни, что говорит о том, чего он не замечает, а после — отказывается принимать; чертов Малфой, что прячется, бежит от проблем и — от своей главной проблемы — от Гарри. Его нет на связи вторую неделю, и поттеровский организм, не выдерживая, сдает. — Не делай так, пожалуйста, Драко, — сквозь поцелуи, сквозь трепет и то самое, что сжигает и возносит одновременно, — никогда, Драко, пожалуйста… — Прости меня, Гарри, — тихо, пряча взгляд и прижимая до боли. Ему потребовалась тонна нервных поттеровских и собственных клеток, пара-тройка литров спиртного в первые дни, и три недели. Целых три недели, что стали адом. Но:  — Ты же понимаешь, что… — «она права» — остается неозвученным, когда его внаглую прерывают.  — Заткнись, Малфой, просто заткнись. Гарри плевать, и Драко осознает это теперь до конца, осознает, что сам не отпустит, ни за что, посмертно. — Я люблю тебя, Поттер, — одними губами, но и этого хватает, чтобы дрожь пробила Гарри с головы до пят; Драко принимает собственные чувства, принимает и забивает на других. Он всего лишь снова ошибся. Гарри шепчет в его губы клятву в ответ: — Больше жизни. Драко никогда не был так счастлив ошибаться.