умри, если меня не любишь

Умри, если меня не любишь Я ломаю руки, я ломаю губы Я ломаю твоё тело насквозь       Бет горечью горло сковывает. Ей Уоттсу кричать хочется:«Полюби меня, либо же умри сам» Потому что она про любовь знает только из книжек, да и со слов мамы. Любовь неведомое и далекое, сирота ведь любить не умеет, а Бенни Уоттс рядом и взгляд его темных коньячно-карих глаз выжигает на ее сердце клеймо. Она розы в номере чайные, белые с лепестками мягкими видит сразу же со входа в свой номер. «Хорошая игра, Хармон». У нее сердце стучит в бешеном ритме. Она чувствует себя за шахматной доской. Но увы, разыграть эту партию в голове, логически разложить на ровные ходы не в ее власти. Бет до эгоистичности, до боли в сплетении солнечном хочется знать, каково это, когда тебя любит человек, который уже давно стал неотъемлемой частью ее жизни, смотря на нее с обложек журналов. Элизабет Хармон не задумываясь делает цугцванг. Она готова жертвовать своими фигурами. Ведь теперь на доске их только две.

***

      Ночи в Нью-Йорке выжигают ее стылым холодом и недосказанностью которая фонит между ними как натянутый электрический кабель. Только тронь, взорвется ведь. И последствий не исправить. Она готова к этому наотмашь. Бет ловит его взгляды слишком часто. Слишком. Ей дышать трудно становится. В глотке пустыня, а в голове набатом. То, как он насмешливо тянет ее имя Бет, смягчая последнюю т. Бенни хороший учитель, промахов не прощает ни ей, ни себе. Элизабет долгими осенними ночами лежа на полу неудобного матраса молит о том, чтобы он впервые промахнулся и дал слабину.

***

      Ей нужно его вывести. На эмоции, которые он так скупо скрывает за сарказмом и долгими взглядами, от которых у нее все внутри в тугую спираль. Она бьет его в быстрых шахматах наугад, но почему-то точно в цель. Ей хочется запрыгать как маленькой девочке на одной ножке, словно у нее в руке долгожданный плюшевый мишка. Будто бы она получила подарок на День Рождения. Но она скрывает, безапелляционно прямо смотря ему в глаза. А у него зрачок поглотил коньячную радужку целиком. Он дышит сбито и рвано, как-будто бы пробежал только сейчас стометровку. Бет замирает. Но с улыбкой забирает несколько стодолларовых купюр, под аплодисменты малочисленных зрителей.       Чувствуя, как его взгляд прожигает ее насквозь.

***

      Его горячие пальцы хваткой крепкой хваткой ее холодном предплечье. Бет дрожит почему-то. То ли от контраста температур, то ли от того что Бенни давно за пределами ее пространства. Он слишком близко. Так, что она ощущает хмельное дыхание на своем лице. И еще что-то. Больное и надтреснутое во взгляде, такое же как и у нее самой. — Тебе же еще нравятся мои волосы? Бет знает, ему не нужен ответ, когда он целует ее болезненно и надрывно, прижимая к себе. Так чтобы кожа к коже. Признаниями задушенными. И россыпью меток на коже. Что она его, а он ее, но увы. Не навсегда.

***

      Он касается ее едва едва, словно боясь, что она растает, словно утренний туман, вырисовывая что-то на спине. Бет уверенна — картина Бенни была бы настоящим искусством. Они говорят о чем-то постороннем, а комбинациях Боргова и о том, что в защите коня она слишком открыта. Бет смеется, а в горле застревает непрошеный комок. Бенни смотрит на нее с немым вопросом, но она знает, что он ее понял. — Сколько… Сколько у нас есть времени? — Пока ты со мной, Хармон у нас все двадцать пять часов.  — В сутках всего лишь двадцать четыре. — Для нас дополнительный. Иди сюда. — он привлекает ее ближе к себе, так что ее голова лежит на его груди. Ближе к сердцу. Она засыпает под его стук, впервые наверное без кошмаров о матери и зеленых таблеток.       Но все-таки сквозь сон, напоминает Уоттсу о том, что пари по поводу «никакого секса», он безнадежно продул. Бет слышит тихий смех Бенни, который гладит ее по волосам и заверяет в том, что купит ей завтра шоколадку в честь ее знаменательной победы.