Пока петля не затянется вновь

      — Вам письмо, мой лорд.       — Благодарю. От кого оно?       — На конверте проставлена печать.       Едва дотронувшись до полученной весточки, молодой лорд вспомнил духоту — тот спёртых воздух, от которого особо чувствительные леди то и дело теряли рассудок, — до того ясно, словно это было вчера.       Он вспомнил также жар чужих ладоней, гром музыки, мыльный караловый румянец на женских щеках и льстивый-льстивый смех, ласкавший его уши.       Он вспомнил елейный шёпот Дженнет, заглушавший плач истошных скрипок.       — Я так счастлива, — лепетала она, но этого он не вспомнил.       Снова и снова прогоняя в задурманенном мозгу тот знаменательный день, он натужно вспоминал, как шуршало парадное платье Дженнет и как заливисто звенел её высокий голосок, когда она, улыбаясь столь же искренне-лучисто, как и всегда, выдохнула те самые слова — единственные её слова, которые он запомнил.       Слова, которые навсегда изменили его и его жизнь.       «Ах, если бы ты только знала, Дженнет, во что всё обернётся. Если бы ты знала, то повторила бы? Если бы знала, то была бы так мила? Была бы так великодушна к ней?»       Расправив одинокое письмо, Иезекииль не стал рассматривать печати — и без интереса поднёс жёлтую бумагу, сбрызнутую отвратительными вычурно-приторными духами, к подрагивающему огоньку свечи.       Когда её абрикосово-рыжий свет разлился на лист, юный лорд уже знал, кому принадлежали кропотливо выведенные строки.       Задержав дыхание, он через силу вгляделся в зловонное послание, с предельной осторожностью, с недоверием останавливаясь перед каждым последующим словом, точно одно из них непременно переняло смертельный яд от строгих рук той, кем они были написаны.       И опасения его были не напрасны.

«Дженнет в бреду, дражайший мой лорд. Она всё мечется, зовёт Вас… Но не пугайтесь — всё переменно. А перемены всегда ведут только к лучшему. Принцесса Атанасия, эта бессовестная изменница, будет публично казнена на заре. Наступает наша эпоха. — С превеличайшим уважением и надеждой, графиня Розалия.»

      Тишина надломилась.       Всего на мгновение Иезекииль услышал грохот — это стучало его собственное сердце.       — Принцесса Атанасия… — словно захмелевший, высохшими губами бормотал он, вновь и вновь вгрызаясь в отравляющий текст и с хлюпаньем глотая смертельное зелье, испивая незримый чан до дна, давясь до тех пор, пока дыхание его окончательно не охладело. — Изменница…

***

      Когда принцесса ступила на дворцовую плитку, она единственная не цокнула: она не носила каблуков. Передвигаясь мягко, почти что бесшумно, она, будто призрак, плыла меж танцующих пар, и её простенькие однотонные подолы, кое-где серые от втоптанной в них грязи, тянулись за ней тенью, оставляя след из пыли, битых стёкол и слёз. Её сцепленные на груди руки, нежные и белые — самые белые руки из всех, какие Иезекииль когда-либо видел, — по-робкому изящно дрожали; дрожали, как после долгой, изнурительной болезни.       Но Иезекииль знал, что единственная хворь, засевшая в самом её нутре, хворью вовсе не была.       Как только Атанасия возвела на него свой взор, омут топазов затянул его безвозвратно, и юноша замер, убитый, сражённый намертво — похороненный заживо.       Об уникальной мане представителей крови династии знали многие, но о том, насколько прекрасны были дарованные им богами топазы, — единицы. Иезекииль же рос при дворе с самого детства; он видел Дженнет и её весёлые, милые нежно-голубые топазы, он даже видел пронзительные бирюзовые топазы Его Величества императора Клода. У принцессы Атанасии же топазы мерцали, точно две луны, отражённые в бескрайних водах океана — глубинно-синие, бездонные… завораживающие.       Никогда прежде Иезекииль не замечал, чтобы хоть чьи-то глаза сияли с той же ясностью.       И пусть на ней, маленькой и стеснительной, закутанной в пожёванные временем дешёвые ткани, не блестело ни единого драгоценного камня, она, носившая в своих глазницах столь бесценный дар, была похожа на истинную наследницу престола куда больше, чем Дженнет или Его Величество.       Потому как император, голова и шея Обелии, — благословлённая рука, наместник и верный посланник Всевышнего.       И Атанасия, первая, пусть и младшая, невинная, принцесса, походила на ангела сильнее кого-либо.

***

      — Изменница, изменница, изменница! — грохотало в юношеской голове эхо, и он был готов лишиться разума, лишь бы не слышать слов, очерняющих той, чьи помыслы были чище холодной воды в рудниках.       В агонии, в недержимом помешательстве прошла вся ночь — должно быть, самая длинная ночь на насыщенной памяти Иезекииля. В его покоях, обширных, а оттого обычно крайне свежих, стало по-непривычному тепло. На столе, растянувшись кривою вереницей, были расставлены потёкшие свечи, и от каждой из них, изуродованных временем, веяло каким-то малодушием, пустым разочарованием. Пахло топлёным воском и только-только откупоренным вином.       Изменница.       В мучительном томлении, в фантомном издыхании Иезекииль пересчитывал талые кляксы, прожёгшие в древесине перекошенные прорези.

Первая…

      Изменница ли?

Вторая…

      Принцесса-изменница.       Её ли думы были так мрачны? Быть может.        Её ли помысли были так темны? Кто знает.

Третья…

      Принцесса-ангел.       Всё верно.       Иезекииль тонул в убеждении: ядовиты в этом поганом дворце были лишь одни пальцы. И то не маленькие белые пальчики запуганной Атанасии.

Атанасия — ангел. А ангелы не преследуют корыстных целей.

***

      Утром солнце утопило в своих лучах всю Обелию.       Словно возжелав сотворить прощальный подарок для своей возлюбленной дочери, оно окутало мир, с которым та прощалась, златом столь же ярким, что горело в её собранных волосах.       Но Иезекииль об этом не знал.       С того часа, как была сломана печать, сковывавшая губительные речи, он позабыл обо всем, о чём знал. Слеп он был, глух, нем — мёртв.       Реальность истлела. Разум его пал под жезлом грёз; отныне им правили тщедушные мечты.       Ах, если б он был маг…

Тогда… Может, тогда изменилось бы хоть что-то?

      Если б он был выше, был значимее…       Но жизнь и без того наделила его щедрым даром — он был герцог. Наследник отцовского титула, имущества и положения при дворе.       Он был жених принцессы — уже наследной.       Жених будущей императрицы.       Таким он был в глазах народа, что не ведал о правде. О правде, которая душила юношу сильнее любой петли: сколько бы богатств ни легло в его руки, он по-прежнему был обычный трус, безвольный мерзавец, что не смог организовать побега для любимой женщины.       Так он провёл весь день, не вставая с раскалившейся, будто разожжённые угли, постели.       Взгляд его, устремлённый в потолок, был бел — незряч, а на губах по-прежнему теплилось сладкое прикосновение, которым Она его единожды одарила.       Пришла ль минута казни? Настал ли день? Или, быть может, Вселенной всё ещё правила ночь?       Без разницы.       Значение ныне имел лишь протест — то единственное несогласие, то скотское возражение, прямой ответ на несправедливость, который Иезекииль швырнёт подлецам своей семье под ноги…       И не посетит ни казни, ни дворца.       Даже ради Дженнет.

***

      Едва переступив порог святыни, молодой лорд отринул честь и гордость — и бросился на колени. В мольбах о прощении он склонился под блаженными ликами ангелов, и небеса низвергнулись на него.       Коль лежал на нём грех, так пусть этот грех поглотит его, пусть покарает — изувечит так же, как неправда изувечила принцессу.       Пусть земля расколется под его ногами, и бездна с гулким рокотом изъест его без остатка.       Пусть Всевышний простит его за богатства и горделивость.       Пусть простит его та, в чём прощении он нуждался гораздо больше, чем в безмолвном божьем.       Крепко стискивая пальцы, Иезекииль прижимался лбом к сложенным ладоням и, выдыхая сквозь сцепленные зубы с детства заученные строки, надеялся, что слова его дойдут вовсе не до бога или его детей, а до одного-единственного маленького ангела, который уж точно заслужил своё место на облачно-шёлковом ложе — на ложе, какого при жизни не смог ей дать он, её никчёмный единомышленник.

***

      Её накрыло чувство дежавю — необъятное, всепожирающее и неутолимое, как голод, охватывающий исхудавшие тела хищников, давно не вкушавших плоти.       Нечто уже пережитое метнулось в её голову вместе с кровью, но по итогу до головы не дошло — и увязло в районе шеи. Горло сдавило, выжгло до голого мяса, однако на коже не осталось ни следа.       Пробудившись от затянувшегося сна, Атанасия закашлялась и проглотила горячие слёзы.       Обида, страх, гнев — всё то, что временами разрушало её, — окрепло в ней и петлёю легло вокруг глотки.       Сознание помутилось.       Когда терпеть боль стало невозможно, Ати зажмурилась, из последних сил запуская ногти в одеяло и комкая, комкая его, пока руки не обмякли окончательно.       Точно у мертвеца.       Тогда на её обнажённую спину опустилась чужая ладонь. Студёные потоки влились в ослабевшее тело, и колкая, навязчивая боль ушла. Неземная лёгкость овладела несчастливой принцессой, и она против воли захватила ртом столько воздуха, сколько вмещали её лёгкие.       Казалось, кошмар оставил её.

Но не навсегда.

      — Опять забрала мою часть одеяла.       Атанасия вздрогнула. Обернувшись, она осознала: своими приступами она разбудила Лукаса.       — Жадина, — буркнула она и, дёрнув за покрывало, выдрала его ничтожные остатки из-под задницы мага.       Тот фыркнул.       — Дурной сон? — спросил он, не убирая руки.       Когда принцесса почувствовала прикосновение в районе плеча, она накрыла мужские пальцы своими.       — Так, ерунда, — снова и снова лгала она.       Нет смысла пугать его понапрасну, размышляла Атанасия, кутаясь в отнятое покрывало и возвращаясь обратно, на своё нагретое место под боком Лукаса.       Ютясь в объятиях мужа, изгрызенная навязчивыми мыслями Атанасия думала о том, как скоро ей удастся провалиться в неведение, как скоро грёзы опутают её. И будет был ли хоть малейший шанс, что страшные сновидения оставят её однажды.       — Спи, — в которой раз повелевал колдун.       Коснувшись лба возлюбленной, он лишал её рассудка и насылал на неё самые сладкие совместные воспоминания, какие у них только были.       — Ничто не потревожит тебя более, — обещал он, и Ати сквозь полудремоту с согласием кивала.       Сегодня жуткие видения не тронут её — как и завтра, послезавтра и через месяц.       Она уснёт и будет спать спокойно ещё долго.

Пока петля на её шее не затянется вновь.