Сяньлэ, мой дорогой Сяньлэ

Раздражающий ночной холод забирается под легкие одеяния Цзюнь У, заставляя кожу покрыться мурашками; спиной прислониться к двери, ведущей во внутренний двор Дворца Шэньу. Небесный император с виду расслабленно сидит на дощатых ступенях, и только в голове царит абсолютный хаос. Он натирает Фансинь до ослепительно черного блеска, но даже когда лезвие меча настолько безупречно чистое, что, будто черная дыра, поглощает весь окружающий свет, Цзюнь У не замечает, продолжает бездумно смотреть в небо. Интересно, какая из его жалких душ вызвалась страдать на этот раз? Не пристало божеству убиваться, глядя на луну сквозь толщу влажного тумана и проплывающих мимо облаков; себе же мысленно давать хлесткие пощечины, чувствуя, как трясутся руки. Кто решил, что имеет право терзать закоченелое в столетиях сердце бесстрастного Владыки трех миров? В этом кошмаре наяву ветер шелковыми лентами обвивается вокруг его собственного горла вместо тонкой хрупкой шеи безнадежного, глупого и слабого наследного принца. Его самого душит, бросает из жара в холод. Все вокруг напоминает о поражении. Такой жалкий, непослушный. Неужели только само Его Высочество не понимает, что так для него самого будет лучше? Ведь Цзюнь У знает лучше. И он обязательно поможет юному, скорбящему по каждой страдающей душе сердцу наследного принца стать холодным и рассудительным, достойным великого бога. Кем-то жертвовать обязательно приходится, Сяньлэ. Ради искоренения большого зла нужно совершить малое, что здесь такого непонятного? Другого пути нет, иначе в следующий раз жертвой станешь ты сам. Сяньлэ, ну что здесь непонятного? Фансинь небрежно отброшен на траву к ногам владыки. Бледное лицо Цзюнь У кажется совершенно обескровленным под тихим лунным светом. Тонкие губы поджаты, брови сурово сведены, являя миру ряд морщин над высокой переносицей. А в глазах уже не поддающееся сокрытию недоумение и подавленность. Страх. Что ему еще нужно? Что сделать непревзойденному Владыке трех миров, чтобы Его Высочество наследный принц снизошел до его наставлений? С первых дней вознесения помогать освоиться? Он бесспорно в этом преуспел. Располагать к себе разговорами и подарками? Давно вошло в его привычку. Быть терпеливым и нежным? Цзюнь У великодушно лелеял его высочество, не успев даже, кажется, поймать себя у самой черты, когда корыстные действия перешли в истинный трепет. Помочь отпустить тяжелый груз привязанности к миру смертных? Он... Но вот небесный Дворец Сяньлэ пустует уже несколько месяцев кряду, а собственный разум императора как смертельного огня избегает даже намеков на такие эгоистичные нелепые мысли о том, чтобы навестить наследного принца в божественной личине. Да и, в любом случае, к чему тревожиться? Их общий старый знакомый, Белое Бедствие, не ограничен ни в этом, ни в одном из трех миров никакими рамками. Сяньлэ, но ведь еще не поздно вновь ступить на верную дорожку? Его Сяньлэ умен и понимает, что к чему, ведь так? Нельзя же отрекаться от дорогой сердцу драгоценности после первой неудачной полировки. Цзюнь У готов дать его высочеству еще шанс, даже ради простой возможности вновь любоваться его светлым лицом среди размытых толп чиновников небесного пантеона, вновь заглядывать в эти ясные глаза, наставлять, беседовать, восхищаться. Сяньлэ, ну как же ты все не поймешь? Цзюнь У зарывается ладонью в черные волосы на макушке. Императорская золотая заколка с вечера снята и сейчас лежит в нефритовой шкатулке на прикроватном столике, и только тонкая лента скрепляет длинные пряди на затылке. Владыка устало прикрывает глаза и откидывает голову чуть назад, поднимая подбородок к небу. Он глубоко вдыхает дрожащий от его собственной, кажется, холодности воздух сквозь приоткрытые сухие губы, подтягивает к себе левое колено и обнимает его рукой, укрывает длинным рукавом цвета снежного персика, пока другая нога императора вальяжно упирается в ступень на пару уровней ниже. Чувство, будто он выпил смертельный яд, что скоро изничтожит беспощадной болью внутренние органы, никак не покидает Цзюнь У. Под ребрами крутит, живот словно от кислоты страдает, в горле ком, что никак не проглотить, а на языке отвратительный и такой знакомый привкус железа. Твердое, но совершенно онемевшее, а от того по своему истинному существу хрупкое сердце дико покалывает с частотой сбившегося, неспокойного пульса. Что ему говорил тогда Сяньлэ? Черт, нет. Не ему. Даже такая, казалось бы, мерзость, как ругательства и наивные мысли — не ему, а проклятому Безликому Баю. «Я буду следовать за своим сердцем». Что за чертовщина? Сяньлэ, прошу, научи меня. Цзюнь У скоро стукнет полторы тысячи прожитых лет, он может читать людей, богов, демонов — да кого угодно —, как примитивные книжки с линейным сюжетом, но этому же неповторимому Владыке Небес никак не получается осознать, что не удовольствие он сам получает от властвования и нравоучений, а убивается конкретно по исключительному в своем представлении наследному принцу. Ка́к император всё никак не поймет, что сам же раскалывается на куски, что подрагивают, немеют кончики пальцев от одних только мыслей, в которых вместо его собственных ласковых слов Сяньлэ внимает слащавым речам кого-то другого; в которых янтарные, с неподавляемым ослепительным блеском глаза также, а может даже с большей радостью и восхищением глядят в глаза собеседника, такие алчные и лживые должно быть. Все мысли, кошмары, в которых Сяньлэ с кем-то, близко-близко усевшись на узенькой лавочке постоялого двора, пьет ароматный чай, как и всегда слегка морщась от слишком горячего напитка, очаровательно кусая нежные губы в ожидании заказанных сладостей, заставляют покрыться тревожными мурашками и холодным потом. Да только делать Цзюнь У ничего не станет. Даже если где-то далеко Сяньлэ тепло улыбается, смеется звонко, тактично прикрывая рот белым широким рукавом, цокает языком и хмыкает в ответ на укоры и глупые, отвратительные чужие шутки, он останется неподвижен. Даже если Сяньлэ прямо сейчас мягко, но решительно переступает чужой порог, и черт его теперь знает, когда в следующий раз его высочество присутствием почтит свой же дворец в Небесной столице и своего императора; когда станет единственной причиной бархатного, низкого смеха Владыки и его же коротких улыбок с привкусом талой воды, Цзюнь У бессилен. Потому что не пришла к нему и первая толика осознания своей обреченности, что уж говорить о решительности в таких вещах? Он жалок, отвратителен, а потому пусть так и будет продолжаться. Он не достоин, а потому пусть хмурится и нервно взмахивает рукавами, пусть голова раскалывается сильнее обычного: ничего само не изменится. Сяньлэ, может... Сяньлэ, просто поднимись ко мне в ад.