Рычи

Межклановая война передавалась по наследству от отца к сыну. У Бутсумы было четыре сына, и каждый из них ещё до его кончины почувствовал на себе глупость и алчность предков. С возрастом чувства справедливости и сочувствия притуплялись, зато развивались выносливость, сенсорика, физическая сила. И это помогало выжить. У межклановой войны был отвратительнейший привкус подпеченной крови, пота, грязной одежды и копоти. Сражения, бывало, длились не одни сутки подряд без перерыва и на минуту. Не всегда удавалось накопить времени, чтобы вдохнуть. Или наклонить голову, чтобы проблеваться. Это было омерзительно. Когда у Тобирамы дядю убили, вспороли живот от горла до паха, единственное, о чём он мог, не переставая, думать, так это о том, как невыносимо хотелось ссать. У межклановой войны был запах грязи, каждый шиноби пропитывался им. Этот запах въедался, становился второй кожей, проникал в тело, медленно заполняя изнутри. А война становилась жизнью, где выжимать из себя все соки, падая прямо там, на поле битвы, на убитого врага под ногами, было смыслом. Вместе с межклановыми войнами Тобирама почти лишился возможности умирать на поле битвы, чтобы чувствовать себя живым. От сражений нужно было отвыкнуть, переломить себя. Из кожи вон вылезти, но отвыкнуть. Ради Хаширамы он был готов. Но немногим позже. Арена для боёв, любовно построенная мокутоном Хаширамы буквально неделю назад, не пустовала ни дня. Дальновидные близнецы из клана Нара, кажется, устроили там бои на деньги в первую же ночь, когда Хаширама крепко спал на своём футоне. И Тобирама там был, говорил с высоты прожитых лет (а до двадцати двух лет прожить — это уже говорило о силе и опыте), что всем нужно ставить на Ана Ямонако — поджарого парня его лет — что ознаменовало бы очередную победу разума над физической силой. На бои сходились всем селением: спокойная жизнь после нескончаемых сражений была дикостью, а здесь шиноби чувствовали себя куда комфортней. Им это было нужно, и Тобираме тоже, хоть он и знал, что для Хаширамы это было ударом под дых. Ночи проходили вскользь, под тёплое саке и нескончаемый галдёж. Тобирама больше проигрывал, чем тратил, а последние деньги поставил на Хьюго — высокого длинноволосого парня с большими глазами. В полутени и после бутылки саке Тобирама наверняка мог бы спутать этого Хьюго с Хаширамой. Поэтому на него и поставил. — Если победишь, я оплачу твою выпивку и любую из юдзё в борделе, — обещал Тобирама перед началом боя. Его интересовал не сколько факт победы Хьюго, сколько сам процесс, где этот парень ненавязчиво и игриво, в утончённой манере, присущей лишь клану Хьюго, ложил на лопатки Хатаке. Тот со стойкостью горного барана из раза в раз вставал на ноги, но пальцы Хьюго снова ударяли по каналу чакры под сгибом на колене. Тобирама чувствовал, как разрывались потоки чакры внутри Хатаке после каждого удара, и не понимал, зачем ради несерьёзного боя нужно было так истязать себя. Поражение здесь, на этой арене, не должно было ударить по гордости, потому что на кону стояли только деньги. А когда в соперники Акимичи никого не нашлось, Тобирама вызвался. Не всегда же ему наблюдать. Акимичи — большой мужчина с голой грудиной и пластинчатой бронёй на бёдрах. А правила проще некуда: «Не разнесите арену, парни». Было приятно узнать, что близнецы Нара берегли творение рук Хаширамы, пусть даже и так цинично. У Акимичи над Тобирамой физическое превосходство, толстая кожа, щедро обтянутая чакрой, как бронёй. Тобирама ринулся в атаку, пара из ударов попали прямо в цель, но Акимичи даже не шелохнулся. А потом подпустил Тобираму ближе, поймал за ногу, размахивая им над собой, и впечатал в пол. Раз, ещё раз, и ещё, пока Тобирама не вывернулся и ногой не ударил Акимичи в лицо. Рука Тобирамы, на первый взгляд, проваливалась в полном теле Акимичи. На второй взгляд она покрывалась чужой чакрой. На третий взгляд всё было куда хуже: Тобирама почувствовал под ударом металл, от которого указательный палец выбился с места; ладонь, что была в чакре Акимичи, по ощущениям, глодали волки. Удар в грудину ногой с такой силой, что у самого в глазах потемнело. Акимичи шатнулся назад, едва удержавшись на ногах, а потом упёрся ступнями в пол так, что под ним треснули доски, и сложил печать в один символ, лишь два пальца перед грудью вверх. Тобирама почувствовал, как задохнулся, когда увеличенный в пять раз кулак Акимичи вмял его в стену, а следом — в пол. Под ударом разъехались доски и земля под ними. Сознание то и дело ускользало, изо рта текла кровь. Тобирама держался из последних сил. Техники инь-янь клана Акимичи были чем-то новым и непознанным, и Тобирама был от них в восторге. Он швырнул кунай с печатью вверх, хирайшингири переместил над Акимичи. Ещё один кунай — и Тобирама оказался прямо перед ним с лезвием у горла. Заминка лишь на секунду, замах с большой концентрацией чакры на лбу и удар, от которого у Тобирамы подкосились ноги и перед глазами поплыло пятнами. Он едва остался в сознании, но всё же коротко осел, упираясь коленом в землю. Акимичи не спешил нападать, им не нужно было убивать друг друга, а Тобирама хотел, чтобы кто-нибудь его хорошенько избил. Бой без смысла, стратегий и просчитанных ходов. Бой ради боя, от которого всё тело — оголённый нерв. Тобирама чувствал боль, а ещё немного — удовольствие, удовлетворение, каких у него не было очень давно. Акимичи взял его за шкирку, Тобирама напрягся, ожидая удар, но получилось лишь вымученно ахнуть, когда каждый сантиметр арены заполнила густистая, плотная, почти осязаемая чакра. Тобирама подавился ею. Он хотел оттолкнуть руку Акимичи, встать, но Хаширама оказался перед ним раньше, чем он успел дёрнуться. От брата удушающе воняло злостью, но Тобирама всё равно поднял голову и посмотрел ему в глаза. Лицо Хаширамы исказилось, будто ему в грудь воткнули кунай. Тобирама коротко усмехнулся, отчего с его губы упала капля крови. Акимичи осторожно отпустил Тобираму, а тот лишь грузно осел к ногам Хаширамы. Почти осел. Брат дёрнул его за предплечье, резко встряхнул, отчего у Тобирамы голова пошла кругом. — Если ты так хочешь убить меня, то ты выбрал самый жестокий из способов, — голос Хаширамы был чёрствым, низким, глубоким, а тонкие губы предупреждающе сжались. Тобирама невольно озирался: шиноби, собравшиеся вокруг, не дышали. Он тоже, но не из-за страха перед Хаширамой, а потому, что сломанные рёбра давили на мешки лёгких. — О, нет же, брат, — Тобирама попытался улыбнуться, но получилось лишь обнажить ряд зубов, покрытых кровавой плёнкой. — Я просто развлекаюсь.       Хаширама тяжело и коротко выдохнул, потянул Тобираму ближе, закидывая его руку себе на плечо, и поволок к выходу. У Тобирамы были сломаны рёбра, несколько пальцев и разбита губа, большущий синяк на бедре и саднящие руки. Но сейчас он чувствовал, как ему жгло сердце от того, что Хаширама молчал. Брат так упорно молчал, и это ломало Тобираму. Он хотел попросить: «Устрой скандал, Хаши. Сломай о мою голову стул, воткни кунай в живот, сделай мне так же больно, как я делаю больно тебе. Сделай хоть что-нибудь, Хаши!». Но получалось лишь несмело жаться к его плечу и так же упорно изображать безразличие. Когда они оказались в поместье, Хаширама швырнул его на пол, а Тобирама был готов хвататься за его ноги, когда брат собрался уходить. Лишь у двери тот резко повернулся на пятках и ринулся обратно к Тобираме, будто испугавшись. — Зачем ты это делаешь? Скажи, зачем? Я так стараюсь быть хорошим братом для тебя, но в ответ получаю лишь плевок в лицо. — Хаширама взял руку Тобирамы, потянул на себя и сжал его в крепких, тёплых объятиях, обдавая рёбра медицинской техникой. — Я так боюсь потерять и тебя. А затем отпустил. Тобирама растянулся по полу, ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что Хаширама его поцеловал. Это было настолько естественно, что рука самовольно поднялась к загривку брата, вонзилась в волосы. Это было так нормально, что Тобирама, не раздумывая, ответил на поцелуй так, будто целовал Хашираму каждое утро. Лишь касания губами чужих губ и ни намёка на что-то большее. Но когда Хаширама разорвал поцелуй, Тобираме не удалось сдержать разочарованного вздоха. — Я хочу, чтобы каждый раз, когда ты совершал неоправданную глупость, ты вспоминал обо мне. И знал, что я не намерен прожить и дня без тебя, — Хаширама замолчал, улыбнувшись, его голос сел до шёпота. — Нас похоронят вместе, в одной могиле, в один день, а о моей любви к тебе будут петь песни и слагать легенды. И в каждой из них расскажут, что более сильной любви ещё не было в мире шиноби. Хаширама как в воду глядел. Тобирама всегда думал о нём, совершая наиглупейшие поступки. Думал и делал. Всегда, как впервые. Всегда вопреки. — Ты ждёшь от меня понимания, но у меня получается только расстраивать и разочаровывать тебя, — одиними губами произнёс Тобирама в надежде, что брат его не услышит. Глаза Хаширама были широко открыты, собственная рука всё ещё цеплялась за его волосы. Они были как никогда близки друг к другу, и Тобирама чувствовал покой, который не познал ранее. Он закрыл глаза, задышал ровнее, а потом просто потянулся вперёд и уже сам поцеловал Хашираму. Коротко и сухо, но слишком многоговоряще. — Тебе придётся серьёзно постараться, чтобы разочаровать меня. Брат всё-таки услышал, но голос его был мягким, за малым не дрожащий на слогах. Тобираме подумалось, что Хашираме было больно от его слов. И, наверное, так оно и было. Он не хотел отпускать, а Хашираме не хотелось уходить. Но брат всё же поднялся, разрывая томительную близость. — Я подготовлю для тебя офуро, тебе нужно отдохнуть. И что-нибудь приготовлю. Вставай. Тобирама не стал возражать, лишь пошёл вслед за быстро шагающим Хаширамой.

***

Почти всю жизнь проведя в фантомной тени брата, Тобирама усвоил для себя несколько важных вещей: не поворачивайся спиной; не слишком доверяй союзникам; не смей сомневаться в Хашираме. А ещё Хашираме не стоило лгать, потому что, проведя с Тобирамой рука об руку всю сознательную жизнь, он угадывал ложь по прищуру. Хашираме не стоило лгать хотя бы потому, что он заслуживал правды. Тобирама не поддерживал даже иллюзию хороших отношений с Мадарой, ибо не считал нужным. Но говорить правду было не менее отвратным. Тобирама ненавидел Учиха. Эта ненависть передалась ему с молоком матери, и менять своё отношение к ним ему совершенно не хотелось. Они этого не заслуживали. — А вот и мелкий ублюдок пришёл, — ровно отозвался Мадара. В его словах чувствовался шёлк, отчего Тобираму скрутило. На лице Тобирамы не дёрнулся ни один мускул. Он прошёл внутрь, едва касаясь Мадары плечом, и опёрся бедром о боковину рабочего стола, за которым сидел Хаширама, кинув на Учиху короткий взгляд. — А большой ублюдок, надеюсь, уйдёт и никогда больше рядом с Хаширамой не появится, — он поставил руки на стол, приподнимаясь, и почти сел. Мадара шагнул ближе, не так близко, чтобы перейти грань, но достаточно для того, чтобы Тобирама ощутил новый прилив отвращения. Ему было почти невыносимо находиться с Мадарой в одной деревне, а Хаширама делал всё, чтобы они делили одну сэнто, одну еду, одно рабочее место. Упорно надеялся стереть острые углы, но это было несбыточнее, чем настоящий мир между каждым из людей. Ненависть Тобирамы к Мадаре была обычным инстинктом самосохранения, а Мадаре было, за что ненавидеть в ответ. — Благо, не тебе решать, кому быть рядом с Хаширамой, — глаза Мадары сузились. Тобирама почувствовал, как наполнялся гневом и раздражением. Мадара его провоцировал, и делал это ради забавы. Тобираме стоило не обращать внимания, да и только. Но не выходило. Хотелось показать, что Мадаре этот бой не выиграть, но получалось лишь, скрипя зубами, пытаться быть сдержанным человеком. Тобирама выдохнул, шагнув ближе к Мадаре, его губы сжались, а лицо исказилось так, будто его тошнило. Но между ними встал Хаширама, расталкивая по разные стороны. — Мадара и правда собирался уходить, хватит вам. Учиха ушёл. Тобираме стало немного легче. — Тебе стоит быть сдержаннее в высказываниях, Мадара мне как брат. У Тобирамы свело челюсти, он будто подавился воздухом, на секунду не поверив в услышанное. Ему было противно, а ещё немного больно. Тобирама всеми силами пытался понять Хашираму. Мадара, вероятно, был тем самым старшим братом, которого у Хаширамы никогда не было. Единственная возможность отпустить ответственность за Тобираму, которая всегда лежала на нём, как непреложный факт. Хаширама принимал этот факт, как должное. Принимал себя, как самого старшего брата, который был обязан заботиться о младших, не имея помощи и поддержки. Возможно, Мадара стал для Хаширамы тем самым старшим братом, в котором нуждался Хаширама всегда, потому что Тобирама с огромным нежеланием принимал свою ответственность за Кавараму и Итаму. Зачем это нужно было Тобираме, когда Хаширама был готов? Тобирама не хотел нести ответственность за младших, а за Хашираму в детстве и в юности — тем более. Сейчас же просто не был готов. Тобирама бы принял любого другого на роль старшего брата Хаширамы, поклялся бы полюбить всем сердцем, но не Мадару. Вот только Мадара был Хашираме лишь как брат,, но братом не был. А Тобирама был. — Ты называешь братом человека, который убил твоего настоящего брата? — Тобирама рычал, успокоиться не получалось. — Мне отвратительна сама мысль о том, что ты смеешь втаптывать в грязь память об Итаме. — А ты убил его брата… — Я дружбы с Учиха не вожу, — его слова прервали Хашираму, голос поднялся, будто он хотел закричать, а потом шагнул ближе к брату по велению тела. Выглядело это так, будто Тобирама собирался драться. — А Мадара смеет вести себя так, будто это не он убил нашего брата. И ты делаешь то же самое. Как ты можешь подпускать его к себе так близко, когда он недостоин даже твоего взгляда?! — Довольно! Чакра Хаширамы хлестнула по лицу, заставив Тобираму застыть в нерешительности. Слова застряли в горле, и каждое из них было готово выйти раздраженным выдохом. — Учиха — клан из Конохи. Мадара — мой друг. Я не заставляю тебя поддерживать меня в моих решениях, но тебе придётся их принять. У тебя нет выбора, тебе станет легче, когда ты перестанешь считать Учиха злом. — Мне станет легче, когда из нашей жизни провалятся к чертям каждый из Учиха, — прорычал Тобирама. Его глаза опасно сузились, а мышцы напряглись. Он чувствовал, что держался из последних сил. Будь перед ним не его брат, Хаширама, он бы позволил себе удар в солнечное сплетение кулаком. Лишь один-единственный удар, чтобы показать, насколько остра тема Учиха в его жизни, в существовании деревни и в сосуществовании кланов внутри неё. Беспризорным псам периодически нужно было показывать на коврик у двери, чтобы они знали, где их место. Учиха понимали лишь язык силы, непоколебимой уверенности в своей философии. А Тобирама был готов показать им свой язык непреложной преданности великой цели, созданной одним из добрейших и сострадающих людей за всё существование мира шиноби. Тобирама понимал лишь одно: своему языку Учиха нужно было учить через их собственный, а Тобирама знал его назубок. А ещё Тобирама надеялся, что однажды, когда он в очередной раз будет называть Мадару псиной, где-то рядом пройдут Инузука и оскорбятся так, что решат проучить Тобираму всем кланом. Чтобы желание называть Мадару собакой у него больше не появлялось, чтобы он следил за своим грязным ртом. Но об этом сейчас ему думать совершенно не хотелось. — Ты не даёшь им даже шанса, — губы Хаширамы дёрнулись в грустной улыбке. Он сделал шаг, второй, а потом остановился перед Тобирамой и смотрел на него в упор, не моргая. — Здесь должно найтись место и нам, и Учихам, и любому другому клану, который захочет здесь жить. И каждому калеке, и мирным людям. Хаширама поднял руку к лицу брата, не спеша огладил щёку большим пальцем. Тобираму затрясло мелко, едва ощутимо. По коже пробежал саднящий холод, от которого ему захотелось негромко всхлипнуть. Тобирама так яростно смотрел прямо перед собой, в подбородок брата, что казалось, что тот даст большую трещину, через которую будет видно настоящую эмоцию Хаширамы, — осуждение. Но Хаширама лишь прижался к его лбу губами, задерживая прикосновение невыносимо долго, отчего Тобирама не сдержался — низкий всхлип утонул в плече брата. Тобирама боялся, что сорвётся, даст волю разрывающим чувствам прямо здесь, сжатый в самых близких и тёплых руках, но рот жадно хватал воздух, не давая вырваться новому всхлипу. — В тебе горит воля огня, Тора, — дрожащий, зычный голос Хаширамы раздался над ухом. — А ещё в тебе кипит кровь Сенджу. Не думаю, что это самое лучшее сочетание из возможных. Стремление Хаширамы защитить Коноху, каждый клан, каждого человека, каждую зверюшку на её земле, — это было волей огня. В Тобираме горел огонь преданности к Хашираме Сенджу, и плевать, был ли он его старшим братом, главой его клана или всей деревни. Тобирама видел в нём неоправданную доброту даже к тем, кто этого не заслуживал; понимание к тем, чьи пороки в голове не укладывались; сострадание к людям, чьи поступки никак нельзя было оправдать. В этом был весь Хаширама, в нём переплеталось то, что считалось противоположностью: невозможная сила и целый сомн слабостей; жёсткость в поступках и мягкость к людям. Тобирама боялся, что мир шиноби изменит Хашираму, сделает его таким, какими были другие, все они. Но это Хаширама изменил мир. Тобирама доверял ему. Доверял, почитал и повиновался, потому что Хаширама — единственная надежда мира шиноби. Тобирама был готов дать шанс Учихам доказать всем Сенджу, что они не такие, как о них привыкли думать. Ради Хаширамы он был готов потеснить свою ненависть и предвзятость, и посмотреть на клан Учиха с холодной головой. Тобирама был готов дать им и не один шанс, потому что хотел разделить с Хаширамой любовь и уважение к каждому человеку, живущему в Конохе. Если Учиха были кланом из Конохи (и это непреложный факт, а Хаширама был готов пожертвовать собой ради мира с ними), то Тобирама пообещает себе, что загонит гордость в самый тёмный угол своего сознания и примет этот факт. Это было исключительно ради Хаширамы. Тобирама был готов разделить его веру и взгляды. Тобирама совершенно точно был готов оставить себя у зарождения Конохи и мира, потому что это было важно для Хаширамы. Дело было в Хашираме. Да, всё дело в нём. — Ты должен дать мне слово, что ни один Учиха не пострадает от твоих рук из-за нашего прошлого, — Хаширама обогнул пальцами подбородок Тобирамы и поднял его лицо вверх, заставляя посмотреть в глаза. Тобирама вцепился в юкату брата на плече и приподнялся на носках, чтобы быть одного с ним роста. Тобирама обещал. И Хашираме, и себе, крепко-накрепко решив, что он из кожи вон вылезет, но не разочарует брата.

***

Кисэру мягко опустилась на нижнюю губу. Тобирама закрыл глаза и сделал вдох, мешки лёгких наполнились дымом. Затем медленно выдохнул. Это было похоже на медитацию. Темнело. День подходил к концу, уступая место ночи. Тобирама вернулся с задания, на котором провёл неделю, поэтому Хаширама послал его отдыхать. И сказал, чтобы в резиденцию Хокаге ни ногой. Тобирама начинал сходить с ума, когда не был чем-то занят: в голову лезли ненужные мысли, делая уязвимым; неторопливо заполняло чувство никчёмности. Поэтому он всегда предпочитал чем-то себя занять. Но Хаширама был непреклонен, а Тобирама сильно противиться не стал. Один вечер можно было потерпеть. Хаширама не спешил возвращаться домой, но Тобираме ложиться без него не хотелось. Он медленно тянул дым из кисэру и смотрел, как на небе загоралась первая звезда. Затем вторая, где-то так далеко, что Тобирама с трудом видел её отблеск на небе. А потом всё небо стало усыпано звездами. Хаширама пришёл, когда Тобирама был на грани сна и кренился головой ближе к ступеньке. Он мягко огладил Тобираму по голове и коротко поцеловал в лоб вместо приветствия. — Ты отдохнул? — тон голоса Хаширамы выдавал его напряжение и волнение. У Тобирамы заныло в сердце. — Ты не приступишь к работе, пока не отдохнёшь. И ещё раз прошёлся ладонью по волосам брата, а Тобирама был готов тянуться за ладонью, чтобы продлить прикосновения. Но этого и не нужно было: Хаширама сел рядом, прижал голову Тобирамы к своей груди, а губами прижался к загривку. — Мне этого отдыха на всю жизнь хватит, — Тобираме на миг показалось, что его слова звучали грубо, но Хаширама коротко хохотнул в волосы, и как отлегло. — Сыграем в сёги? — предложил он. — На желание. Тобирама не видел — он слышал, как Хаширама улыбнулся. Его рука на плече Тобирамы сжалась сильнее. — Ты проиграешь, мы можем даже не начинать, — ответил он. Запугивал. И делал это неумело. Тобирама невольно хмыкнул, вывернувшись из его цепких рук, и сходил за доской. Решил, что сыграют они там же, на террасе, и захватил для себя дзабутон. А когда вернулся, решил, что лучшее применение для дзабутона — кинуть его в лицо донельзя довольного Хаширамы. — Победитель может загадывать любое-прелюбое желание? — спросил Хаширама как-то неуверенно, когда Тобирама выбил две его фишки с доски. Он не мог спокойно усидеть на дзабутоне: раздражённо ёрзал, менял позу, почти ложился, пока не кинул его куда-то за спину. Тобираме казалось, что брат просто устал, а потом как-то даже не по себе стало. Хаширама весь день в резиденции провёл, но отдыхал ли он там, поел ли — было сомнительно. А когда домой пришёл, Тобирама его в сёги потащил играть. Ну что он за брат такой? — Эй, ты ведь устал. Ну их, эти сёги, — Тобирама порывался встать, но Хаширама положил ладонь на его колено, удерживая. — Давай я провожу тебя до футона? — Нет, — оборвал Хаширама, сосредоточенно изучая доску донельзя умными глазами. — Моя цель: победить в этой схватке и получить твой поцелуй. Мы будем играть, пока я не получу его. Я так решил — значит, так будет. Мысль сдаться без боя или поддаться, на худой конец, проскользнула в голове так же быстро, как и исчезла. Но была она до боли сладкой. Хаширама старался не реагировать на свои сдающие позиции, но сжатые в тонкую полоску губы и потемневшие глаза почти кричали о том, что он был расстроен. Ему не стоило соглашаться на игру с Тобирамой: лучший стратег деревни, умнейший человек своего времени против простого Хаширамы Сенджу. Но Тобирама поддался соблазну, позволил выбить пару своих фишек, и Хаширама заулыбался. Тобирама любил это в нём — умение отпустить неудачу и с восторгом радоваться победам, даже таким, где они были лишь друг перед другом. — Нет, — произнёс брат, когда выбил третью фишку Тобирамы. — Поцелуя мне будет мало. Тобирама выиграл партию, потому что слова Хаширамы его взволновали. Он не знал, что имел в виду брат, и узнавать ему совершенно не хотелось. Зато у него появился один из немногих случаев-шансов помыкнуть Хаширамой. — Я поставлю на тебя печать хирайшингири. Хаширама не колебался. Он уверенно кивнул в знак согласия, спустил с плеча кимоно, обнажая крепкую, поджарую спину, убрал волосы набок. Тобирама не знал, почему его руки дрожали, а горячая кожа брата обожгла ему пальцы, как только он её коснулся. Печать хирайшингири на плече Хаширамы выглядела красиво и цельно. Тобираме подумалось, что он перегибал: хирайширингири — исключительно его техника, а на теле Хаширамы она была, как клеймо. Слишком многозначительно и неоднозначно даже для Тобирамы. Он подался немного вперёд и хотел уже было поцеловать Хашираму в позвонки на шее, но в последний момент передумал, лишь надел ему кимоно обратно на плечо и просто прижался к спине лбом. — Ты достойно сражался и можешь получить свою награду, — сказал Тобирама как-то неуверенно. Он положил руки на плечи брата, давая себе время привыкнуть к такому контакту, а потом неторопливо разминал спину, отчего Хаширама глубоко и коротко постанывал, развалившись в его руках. — Я хотел поцелуй, но и это хорошо, — тихо выстонал брат. — Это очень хорошо. Возможно, даже лучше, чем поцелуй. А потом вывернулся в руках Тобирамы, повернувшись к нему лицом, и быстро клюнул в губы. Слишком быстро, Тобирама даже не успел почувствовать мягкость его губ. — Нет, — задумчиво произнёс Хаширама, улыбка с его лица пропала. — Поцелуй лучше. Поразмыслив секунду, Тобирама привстал на коленях и прижался к его тонким сухим губам своими мокрыми и опухшими, инстинктивно хватаясь за плечи брата. Хаширама же свои крепко обвил под его рёбрами, сгребая Тобираму в охапку к себе на колени одним коротким рывком. Их поцелуй — мокрый, вязкий, липкий, невозможно приятный — длился недолго. Потом губы Хаширамы перешли на нос, щёки и лоб, а после спустились к шее. От первого же поцелуя Тобирама запаленно ахнул. Он и подумать не мог, что Хаширама был способен разбудить в нём такие ощущения. Лишь когда брат нетерпеливо толкнулся бёдрами, Тобираму будто током ударило. Он вскочил на ноги. — Это переходит все границы, — он выдохнул, пытаясь привести чувства в порядок. — Мы не должны этого делать. — Мы не будем этого делать, если ты не хочешь, — голос Хаширамы был мягок, а руки снова разошлись в стороны для объятий. Короткий кивок головой — молчаливое приглашение присесть рядом. Тобирама противиться не стал. Лишь когда засыпал в объятиях Хаширамы, тесно прижавшись к его груди, мелькнула мысль, что Хаширама, вероятно, был хорош в любви — и в платонической, и в физической. Тобирама слабо представлял, как можно было совместить страсть и любовь, но сейчас (только сейчас) ему думалось, что с Хаширамой это было возможно.

***

Хаяо Ханаки трусливо бежал вместе со своей семьёй в Облако. Бежал так торопливо, что оставил всё: дом, священные свитки своего клана, совесть и честь. Тобирама был намерен нагнать их раньше, чем они пересекут границу, но не вышло: Ана Ямонако ранили в плечо, и Тобирама вернул его в госпиталь Конохи, на что ушли невозможно долгие минуты. Жизнь Ана была важнее бесчестных Ханаки, потому Тобирама сделал то, что должен был. Хаяо, будучи уважаемым членом альянса шиноби Конохи, не моргнув и глазом, передавал все планы и стратегии внешней политики Листа Облаку, потому что был падок на мнимые обещания безграничной власти. Тобирама не увидел в нём опасности: Хаяо ему в отцы годился, был жёстким и прямым человеком, прямее Тобирамы, чем и заслужил его благосклонность. Облако опережало их на шаг. Сперва казалось, что это просто случайность, а вскоре это вылилось в закономерность, и вопрос встал ребром. Тобирама распознал ложь по чакре: когда Хаяо врал, она становилась плотнее, едва заметно, но слишком очевидно для внимательных глаз. Тобирама хотел перерезать ему горло там же, над картой селений, где активно обсуждался план расширения границ страны Огня. Но не стал. Рассказал Хашираме, для полной уверенности пошёл следом за Хаяо и увидел, как тот впопыхах собирал клан на собрании и тем же вечером помахал Конохе ручкой. — Его нужно убить! — голос Тобирамы сорвался на крик, отчего Хаширама цокнул, размышляя. — Никто не смеет так унижать Коноху! Но брат был непреклонен: — К чертям Ханаки, нам их не достать. Тобирама понимал: вторгнуться в деревню Облака с требованием отдать им конкретно Хаяо Ханаки, чтобы там же перерезать ему глотку, — крайне глупо. Нужно было действовать тоньше. — Спецотряд. Без эмблем и любых указаний на принадлежность к деревни. Сделать всё без лишнего шума. Хаширама вскипал, его глаза искрились гневом. Тобирама видел, что брат на грани, и с восторгом подливал масло в огонь, хоть и знал, что это никогда ничем хорошим не заканчивалось. — Не неси ерунды, Тора, — он шагнул ближе, но резко остановился, тяжело вздыхая. — Коноха не должна заниматься чем-то подобным. Это ниже наших моральных принципов. Если все начнут так делать, то от мира ничего не останется. Тобираме было больно. Брат, который говорил только о мире и любви, не видел ничего, кроме войны и ненависти. — Останется Коноха и уважение к ней. Ни Ханаки, никто другой не сможет избежать заслуженного наказания. — Не смей даже думать об этом, ты слышишь? Тобирама слышал, но не слушал, пропускал мимо ушей одно слово за другим, потому что знал, что всё делал правильно. Но Хашираме говорил обратное, даже головой кивал в нужных местах его речи. Когда брат поверил, Тобирама пустился по улицам Конохи, где удачно встретил того самого Хьюго с арены с длинными волосами и большими глазами, так чертовски похожего на Хашираму. Его звали Шуджи, и было ему немногим больше лет, чем Тобираме. А ещё он хотел посмотреть, как горит мир, поэтому на предложение согласился без колебаний. А потом и Сайко Инузука, которая всё норовила пофлиртовать с Тобирамой тут и там. А когда план был прописан и выверен, к ним присоединился Ана Ямонако. Тобирама был доволен собравшейся командой. — Нам просто нужно найти этого урода и убить. Что может быть проще? — фыркнула Сайко, когда Тобирама настоял, чтобы она оставила своего щенка в Конохе. Всё же только Инузука славились собаками под боком, что уже о слишком многом говорило. — Ага, а ещё пробраться в самое защищённое из селений, обойти часовых, найти Ханаки в огромной деревне и выжить в битве с целым кланом, — смешок Шуджи заставил Тобираму засомневаться, стоило ли собирать их вместе. Но Ямонако разжевал им то, что было очевидно для Тобирамы: они должны были остаться тенью, безликим отблеском луны на воде. И это было куда проще, чем думалось Тобираме. Часовые на высоком заборе вокруг всей деревни вплоть до высоких скал стояли на каждом сотом метре, но менялись каждые двенадцать часов. Тобирама проследил за ними, когда упустил Ханаки в прошлый раз. Часовые менялись ровно в полночь, поэтому у Тобирамы с его командой было не больше минуты. Всё ещё слишком просто для каждого из них. Он опустился на колено за стеной одного из домов, прижав указательный палец к каменистой дороге, и узнал чакру Ханаки. Поселение Ханаки в Облаке было помпезным и вычурным, как и глава клана. Стоило Тобираме шагнуть на территорию, как их окружили члены этого клана — трое сенсоров с огромным талантом, воины, каких поискать. Ана Ямонако сложил печати, техника контроля разума заставила молодого Ханаки кинуться с кунаем на мужчину из своего клана. Удар точно в плечо, на висках Шуджи взбухли вены. Он уклонился от удара и атаковал в ответ. — Иди за Хаяо, мы тут закончим — и сразу к тебе. Тобирама нашёл Хаяо на террасе, в его руке был кунай, и умирать без боя он, похоже, не собирался. Но против Тобирамы ему не выстоять. Они оба об этом знали. — Пожинай плоды собственной жадности, старик. Кунай с печатью хирайшингири вскользь задел кожу на лице Хаяо. Тобирама переместился к нему на расстояние вытянутой руки. — Лист бы не дал мне того, что дало мне Облако. Тобирама не стал возражать, потому что это было правдой. Лист стремился к равенству, Облако же — к доминированию богатых над бедными, сильных над слабыми. Лист не был местом для самонадеянных людей, что куда не шло, и уж тем более не для самонадеянных кланов. — Ты мог бы хотя бы постараться не быть таким козлом. Мог бы, но не стал. Для этого нужно было что-то делать, как-то доказывать свой вес и значимость в Конохе, куда проще было отдавать планы селения Облаку. Хаяо хотел отступить назад, когда Тобирама крепче сжал в ладони кунай, но Ана, Сайко и Шуджи за спиной заставили его замереть. Лишь один взмах — и с разрезанного горла Хаяо брызнула кровь, полилась водопадом за пазуху кимоно, а его широко открытые глаза смотрели только на Тобираму. Он осел на колени, а затем замертво упал. Кровь неторопливо текла по полу террасы, и Тобирама отступил. Хаяо получил по заслугам, но это не принесло долгожданного удовлетворения. Они вернулись в Коноху той же ночью, ближе к утру, когда уже должно было рассветать. Хаширама ещё спал, когда Тобирама вернулся в поместье. На его одежде засохла кровь Хаяо, невыносимо хотелось помыться. А немногим позже, чистый и уставший, завёрнутый в юкату с наспех завязанным поясом, он сел в позу лотоса возле спящего Хаширамы и смотрел на его красивое и спокойное лицо. Это было очень похоже на медитацию. Хаширама проснулся с солнцем, приподнялся на локтях и положил голову на колено Тобирамы. — Где ты был ночью? — Оттачивал новую технику у водопада в северной стороне, — Тобирама врал, но Хашираме было необязательно об этом знать. — И как? — Вполне успешно, — Тобирама погладил его по волосам, поймал взгляд, коротко улыбнувшись. — Я покажу, если ты хочешь. Хаширама, конечно же, хотел. У Тобирамы было несколько новых техник, и все они могли сойти за ту, которой он посвящал дни и ночи. Лгать брату было почти невыносимо, но и к правде он не был готов. Тобирама целовал его в лоб, а Хаширама в ответ целовал в губы. Быстро и смазано, почти не ощущая прикосновений. Поцелуи эти не говорили ни о чём, но делали Хашираму счастливым. А ближе к вечеру новость дошла до Конохи: «Хаяо Ханаки жестоко убили на пороге собственной террасы, вспороли горло, как бешеной свинье». Тобирама пытался изобразить удивление, как мог, и это у него отлично получилось. — Награда нашла своего героя. Хаширама не выглядел воодушевлённым новостью, но Тобирама знал, что он находил эту смерть заслуженной. — Может, с местными чего не поделил? — Это называется эффект бумеранга. Ну или не гадь в колодец, из которого пьёшь. Не руби ветку, на которой сидишь. Думаю, ты понял ход моих мыслей. Хаширама кивнул, а Тобирама, удобнее усаживаясь на подлокотнике кресла Хокаге, смотрел в его глаза так, будто брат мог увидеть в них всю правду. — Пускай этот человек останется в нашем прошлом вместе со своим кланом, — предложил он. Хаширама перехватил его руку своими и поцеловал в запястье, задерживая прикосновение непривычно долго. — А сейчас останутся только твои поцелуи на моих руках.

***

Ударная волна отбросила назад на несколько метров, но Хаширама уверенно стоял на ногах. Он отбил атаку молота, что врезался в щит из мокутона, оставляя вмятину на жёстком дереве, и вошёл в режим отшельника. Второй противник искусно пользовался техниками ветра и мог двигаться вместе с ним. За человеком было сложно уследить, когда он — часть природы, а ты — нет. Режим отшельника вернул битву к очевидным раскладам. Стихия дерева острыми, гибкими корнями потянулась к одному из противников — к тому, в чьих руках был молот. Сейчас же он взмывался вверх и с огромной силой ударял по мокутону, но на месте разлома появлялись новые корни. Они были мельче, но росли и двигались быстрее, как ядовитые змеи, пока одна не обвилась вдоль щиколотки противника. Это означало его смерть. За маленьким корнем в ярости потянулись остальные, закручиваясь вокруг тела шиноби и сжимая в деревянные тиски. Лицо, исказившееся болью, пропало за толстыми корнями. Со вторым было сложнее. Быстрый, как порыв ветра, он кинул кунай в опасной близости от лица Хаширамы. С новым порывом ветра оказался так близко, что Хаширама почувствовал его присутствие, когда он уже напал, заводя над головой остроконечный меч. Отбив атаку, Хаширама предугадал движения ветра и кинул кунай, который нашёл его противника — точно между рёбер, так глубоко, что торчала одна рукоять. Противник издал стон, вместе с воздухом выдохнул кровь. Хаширама услышал громкий хлопок где-то рядом и повернулся. Водяной дракон Тобирамы ударился пастью о землю. Хаширама не видел — он чувствовал, как в него летел меч. Но лишь секунды не хватило, чтобы сложить печать и — Чёрт. Он осел, задыхаясь, тело пронзила дрожь. Меч прошёл насквозь Тобираму, упираясь рукоятью в его живот. Брат хотел вдохнуть, но изо рта хлынула кровь, он лишь издал тихий всхлип на низкой ноте. Хаширама перестал видеть и слышать, весь его мир сузился до раненного Тобирамы, поэтому следующая атака была мощной и поставила точку в этой битве. Он ринулся к брату, который вынул меч из своего тела, по его рукам нескончаемо текла кровь. Он не мог вдохнуть, и Хаширама обхватил брата обеими руками — одной у раны на животе, а другой — у раны на спине под лопатками. Но это не помогало, пострадали лёгкие. Тобирама умирал. — Перемести нас в Коноху, брат, пожалуйста! — Хаширама умолял. Без хирайшингири брата ему не успеть, как бы он ни спешил. Кровотечение не остановить, сколько бы он ни истратил чакры. Тобирама бледнел, а его губы синели. Из последних сил (Хаширама видел, с каким трудом ему это удалось) он сложил печати хирайшингири, и они переместились в резиденцию Хокаге. — Тока! Мито! Да кто-нибудь! — он кричал, но голоса своего не слышал. Тобирама в руках пугающе притих, Хаширама прижался ртом к его плечу, чтобы не заскулить. — Бинты и чистую воду, сейчас же! И позовите медиков! Быстрее, прошу! Он положил Тобираму на диван, стащил броню и порвал рубашку, сбрасывая её на плечи; не дышал, захлебнувшись болью в очередной раз, когда прижался медицинской техникой к свежей ране брата. Он не умер, но едва дышал. Хаширама дрожащими губами прижался к запястью Тобирамы, нащупывая пульс. В нём с трудом теплилась жизнь. В голове пульсирующей жилкой билась лишь одна фраза: «Не смей умирать раньше меня». Смерть Тобирамы стала бы и его смертью, он это точно знал, потому что не позволил бы себе жить. Вода смывала засохшую на коже Тобирамы кровь, открывая рваные края небольшой раны, что уже затянулась. Хаширама боялся, что у брата начнётся внутреннее кровотечение: внутренние органы были серьёзно задеты. Медицинская техника помогла залечить лёгкие, и Тобирама мог дышать. Но так редко и мелко, что Хаширама, дрожа, прислушивался к каждому его вдоху. Тобирама потерял много крови, его кожа посинела и похолодела вместе с губами, лицо вытянулось и потухло. Хаширама не захотел, чтобы он лежал в палате госпиталя, поэтому забрал его в поместье Сенджу, где сидел над бессознательным телом брата и целиком придался выеданию себя изнутри. Тобирама пытался его спасти, и хирайшингири на его плече была поставлена лишь для этого. Тобирама заслонил его собой, и сделал это без сомнений. Но это Хаширама должен был его защищать. Он часы напролёт проводил с медицинской техникой на руках у живота брата, рыдал так, что больше ничего вокруг не слышал. Лишь иногда отпускало, и он приходил в себя, упорно вглядываясь в лицо брата. — Твои техники ему не помогут, — Тока пыталась отговорить его от намерения либо умереть вместе с Тобирамой, либо вытащить его из лап смерти. — Это мой брат! Какое тебе дело?! Хаширама был истощён и измучен, но Тобирама был жив. Тобирама был всё ещё жив. И если чакра Хаширамы даже самую малость лечила его раны, то он был готов просидеть перед Тобирамой до последних своих дней. Ночами он прижимался ко лбу брата и тихонько плакал, раз за разом осознавая, что в этом был виноват только он. И приходило понимание: принимать близкую смерть дорогого сердцу человека стало больнее, когда он стал старше. Тобирама был его самой большой любовью, самой большой привязанностью. И он был не намерен позволить Тобираме стать его самой большой потерей. Дыхание Тобирамы пришло в норму к концу второй недели после ранения. Хаширама засыпал, не убирая руки, объятые чакрой, от раны брата. А когда проснулся от ровно вздымающейся и опускающейся грудной клетки Тобирамы у себя под щекой, сам надышаться не мог, и захлёбывался своим невозможным счастьем. А там и цвет кожи брата потерял нездоровую бледность, возвращая былую — здоровую, а губы были красными и сухими. А пришёл в себя ближе к третьей, его глаза мягко и легко открылись, изо рта вырвался негромкий полукашель-полувдох. — Не смей умирать раньше меня, Тора, — угрожающе начал Хаширама, к имени же брата его голос приобрёл истеричные нотки. — Я тебя из-под земли достану и так отмудохаю, что почувствует твой папаша. Он прижался ко лбу брата своим, улыбаясь. И когда Тобирама небрежно фыркнул, Хаширама понял, что с ним всё в порядке. — Мой папаша — это и твой папаша, чудак, — голос брата был низким и хриплым, почти грудным, но Хаширама был до боли рад его слышать. Он прижался к Тобираме так сильно, что стало почти больно. Тот негромко прокашлялся, и Хаширама отступил. — Хочешь поесть или помыться? Тебе нужно восстанавливать силы. — Хочу поцеловать тебя, — и почти в ту же секунду поцеловал. Хаширама тяжело и со стоном оттянул Тобираму от своих губ, но тот слабо дёрнулся и снова припал к горячему, грязному рту. — Так хочу тебя поцеловать, что сводит челюсть. Это совершенно не то, чем они должны были заниматься после трёх недель беспамятства Тобирамы. Точно не то. Но Хаширама поддался ему, уступил желанию и поцеловал брата так, как не целовал никогда раньше, как не целовал никого. Так, что губы болели и голова шла кругом, и всё вокруг больше ничего не значило. Или значило, но слишком мало, чтобы сравниться с Тобирамой в его руках. Хаширама целовал его в губы, просто долгие прикосновения кожи о кожу. В какой-то момент поцелуи перешли на щёки, нос, глаза (которые Тобирама закрывал, недовольно морщась), лоб, а потом спустился к шее. Хаширама знал, что в любой момент сможет остановиться, но настроение задавал только Тобирама. Если Тобирама хотел, то Хаширама тоже. Если он не хотел, то Хаширама был готов ждать. — Ты не можешь представить, как сильно я люблю тебя, Тора. И сам Хаширама не представлял. Пытался поймать момент, когда Тобирама стал для него всем. Всегда, казалось, был всем, с первого дня, когда родился. Или даже немногим раньше. Противоположности притягиваются, вот и Хаширама — высокий, загорелый, широкоплечий и добрый тянулся к тонкому, бледнокожему, поджарому и рациональному Тобираме. Наверное, поэтому Хаширама так просто осознал и принял свои чувства к брату. Хаширама любил Тобираму с того самого дня, когда Бутсума предупредил, что скоро их семья станет больше. В Хашираме всегда было так много любви, и вся она была для Тобирамы. А с прошествием лет эта любовь менялась, развивалась, обретала форму и крепла. Хаширама ей это позволял, а потом просто принял её на конечном этапе развития, когда хотелось горячих поцелуев и объятий с Тобирамой. А ещё немного секса, но об этом Хаширама не хотел даже думать, пока брат не согласится. Всё к этому шло. А кто Хаширама такой, чтобы противиться балованию судьбы? У Хаширамы даже на «допустим» не нашлось бы имени, кого бы он хотел видеть рядом с собой по жизни, кроме Тобирамы. Только у Тобирамы бы вышло быть для него и капризным младшим братом, и мудрым отцом, и желанным любовником, и просто хорошим другом, которого Хаширама за всю свою жизнь так и не нашёл. Сейчас же брат был самым лучшим, самым сумасшедшим и самым потрясающим воспоминанием Хаширамы. Сам же Хаширама надеялся, что смог стать ярким воспоминанием для него. — Хочу вымыться, а потом побыть немного с тобой, — Тобирама выглядел обессиленным, но уверенным, а Хаширама в ответ лишь хохотнул, смутившись. — А ещё я так плохо себя чувствую, что уже жалею о том, что выжил. — Это пройдёт, — обещал ему Хаширама. — Тебе нужно правильно питаться и побольше отдыхать. А он проследит, чтобы так и было. Хаширама пошёл в ванную вместе с ним, помог обмыться и забраться в офуро. А потом смотрел, как Тобирама устало клевал носом, но пытался поддерживать разговор. — Ты такой потрясающий, — слова вырвались самовольно, Хашираме хотелось ударить себя за излишнюю настойчивость и откровенность. Но Тобирама на его слова коротко улыбнулся, вскинув уголок губ вверх. Брат был уставшим, опухшим, побитым и потрясающим. Хаширама не врал, потому что захлебнулся его улыбкой в ту же минуту, как только её увидел. Ему нужно было уйти после того, как он вымыл и накормил Тобираму. Вот нужно было. Потому что брат утянул его с собой на футон, одним коротким рывком оказавшись снизу, с мелко и редко подрагивающим телом и холодными руками, что пробрались под водолазку на животе и потянули её вверх. Хашираме нужно было уйти сразу, как только Тобирама его поцеловал. Он точно знал, что так было правильно, но вместо этого дёрнулся наверх, возвышаясь над братом, и стянул с себя водолазку. А потом остервенело и жадно припал к шее брата губами с таким напором, что Тобирама выгнулся под руками так, будто ещё немного — и переломился бы пополам. Стянул пояс с юкаты Тобирамы и инстинктивно опустил взгляд вниз, где не увидел на брате белья. Там была лишь возбуждённая плоть, от которой у Хаширамы живой жилкой забилась вена на шее. Тобирама остро реагировал на каждое касание: вздрагивал от прикосновения горячих, цепких рук, грудинно стонал, откинув голову, когда Хаширама прошёлся языком по соску, и несмело вскрикнул, когда в него, после томительной и долгой подготовки, вошёл член. Его глаза были полуоткрыты или закрыты вовсе, он жадно хватал воздух, дыша мелкими вдохами-выдохами через открытый рот. Каждый медленный толчок он сопровождал сдавленным, натянутым стоном, который заполнял спальню и Хашираму до краёв, вливаясь в тело через уши. Память Хаширамы жадно пыталась запомнить эту ночь, когда Тобирама смог победить смерть, когда он вкусил всю сладость близости с братом. Когда Хаширама позволил себе вдоволь насладиться теснотой с телом Тобирамы. А потом — долгими, тихими разговорами до рассвета, где он прижимался так близко, что Хаширама чувствовал каждое маломальское движение Тобирамы, пока брат окончательно не провалился в сон, сказав напоследок: — Мне так жаль, что я ответил на твои чувства только сейчас. Я никого не любил так сильно, как люблю тебя. И если тебе нужна именно такая любовь, то ты её получишь. — его слова были почти беззвучны, но Хаширама услышал каждое из них. А потом прижался ко лбу Тобирамы губами, решив, что они разберутся во всем чуть позже, ведь они любят друг друга. А что может быть важнее любви?