Лучшие

"Как вы относитесь к людям?" "Через прицел". И смеётся. Помню, раньше другим был – улыбку не вытянешь. Холодный и глаза колючие, настороженные. Сейчас иначе: смотрит дерзко, с прищуром, будто весь мир у него в прицеле. Я помню, в детстве ещё, вместе по банкам стрелять учились. Он злился, если промахивался. Зрение у него плохое было, очки не признавал. "Костыли для глаз", – говорил. Я дураком был, радовался, что хоть в стрельбе лучше. Он же у нас местной легендой слыл: красивый, богатый, умный. Только выбить десять из десяти никогда не мог, а в остальном – гений. А сейчас научился. Линзы носить начал. Один выстрел – аккуратная дырочка в центре лба. "Что вы чувствуете, когда убиваете?" "Ничего". Смотрит так, что до костей пробирает. Хотя, со мной всегда так было. Он глянет, а меня будто током бьёт. И хочется схватить и не отпускать. Но не схватил, не удержал. Шарахался, боясь сделать хуже, когда он ходил потерянный после смерти родителей, хладнокровно застреленных старшим братом. Надо было подойти, сказать, что не все твари, не все предают. Доказать. Но он же как глянет – все слова комком в горле застревают. "У вас были родственники, страдающие каким-либо психическими отклонениями?" "Да". Его старший брат до сих пор в психушке, а младший – нормален. Только вместо консервных банок – люди. "Вы видите что-нибудь необычное, слышите голоса?" "Нет". Судебный психиатр только головой качает. Мол, гиблое дело, не судьба под невменяемость подвести. Да и бывают ли профессиональные убийцы сумасшедшими? Вряд ли. А это значит – вышка. От этой мысли у меня все внутренности в узел стягиваются. Он – спокойный, в глазах ни страха, ни тревоги. Скука только. "Хочешь меня в дурдом отправить?" – спрашивает. И мне как всегда нечего ему сказать. Очевидную правду ведь не говорят. Тогда не удержал, дал уйти, и сейчас не смогу. "Вы понимаете, где находитесь и почему?" Подыграй. Дай мне шанс. Не хочешь же ты в самом деле умереть? "Понимаю". А говорит все так же. Прямо и коротко, почти по-военному. Вот только не служил нигде. "Где ты учился стрелять? " – я вклиниваюсь в неторопливую и бессмысленную беседу. Я и вправду хочу знать. Он же никому из следователей так ничего и не сказал; так, может, мне? По старой дружбе. "Во дворе. По консервным банкам". "А серьёзно?" "Я серьёзно". И глаза колючие-колючие стали. Как в детстве. "Больше не смеёшься?" Вопрос, как контрольный в голову. "Вам не кажется, что люди на вас странно смотрят? Оборачиваются? Перешёптываются за спиной?" "Нет". Он меняется моментально. Расслабленный, безразличный. А меня словно к стулу пригвоздило. И сердце бьётся часто-часто. "Ты что... доказать хотел, что лучший?" Я не выдерживаю, и вопрос слетает с языка раньше, чем успеваю понять, что не при посторонних это обсуждать. Но он молчит. Могло бы показаться, что даже вопроса не слышал, если б не упрямо сжатые губы. "Вы когда-нибудь думали о самоубийстве?" "Да", – он усмехается. И опять смотрит на меня. "А ты часто обо мне вспоминал?" "Нет" сказать просто, но он всегда раскусывал мою ложь. А для "да" не время и не место. "Как часто вам в голову приходили подобные мысли?" – вопросы, которые ни к чему не приведут. Неужели я всерьёз считал, что ему в дурдоме будет лучше? Что на невменяемости можно сыграть? Глупо. Но рядом с ним невозможно думать ни о чем, кроме его возможного исчезновения из моей жизни. Вновь. "Один раз. Сейчас. Зачем ждать?" – предупреждает последующим вопросы так, словно уже не раз вёл подобные разговоры. "У вас часто бывает подавленное настроение? Или, может, раздражаетесь без причины?" "Не бывает. Раздражаюсь по делу. Долго ещё?" Врач качает головой. Встаёт, собирая свои бумаги. "Вменяем, адекватен, – кивает мне на прощание, – никаких шансов, извини". Дверь хлопает, и мы остаёмся вдвоём. Я отключаю камеру. Сегодняшнюю запись вообще нужно будет стереть. Слишком много лишнего на ней. "Так ты думал обо мне?" "Думал", – теперь смысла лукавить нет. Да и когда ещё получится поговорить. Он исчез тогда, через год после смерти родителей. И встретились мы лишь недавно. Невесёлая была эта встреча. "Почему ты делаешь это?" "Что? Убиваю людей?" – усмешка кривит тонкие, потрескавшиеся губы. На правом уголке – ссадина. Я смаргиваю, чтобы оборвать собственный прикипевший взгляд. "Не время, не место", – напоминаю себе. Да и не было у нас никогда ни того, ни другого. "Да, почему?" "Потому что могу", – и никаких сомнений в том, что он говорит правду. "Нет, потому что тебе платят", – хочется его позлить. Раньше он бесился, если ему не верили. Он же самый умный, гений, черт бы его побрал! Гении не ошибаются. И тем не менее вот он – здесь. В тесной, три на три метра комнате с тусклой лампой под потолком. Я знаю таких, как он. Единственная ошибка всегда стоит им жизни. Плата за гениальность – всего один отпечаток пальца на оконной раме. "Деньги – тоже неплохо. Но ты спрашивал – почему, а не зачем". Он не злится. Взрослый стал. Это я все ещё цепляюсь за образ, хранимый в памяти. "Тебе светит высшая мера..." "Я в курсе". "И тебя это не трогает?" "Даже если и трогает – что это изменит?" "Я пытался". По-идиотски, но пытался. "Я не хотел в психушку тогда, не хочу и сейчас". "О чем ты?" "Дурак". Этот смех. Врезается в уши и въедается в мозг. Никогда бы не подумал, что он может так смеяться. Издевательски естественно. По-настоящему. "Я должен был быть лучшим, неужели так и не понял? Лучшим во всем". "Да кому должен-то, мать твою?!" Меня бесит. Будто думает, что я понимаю, о чем он говорит. "Уже никому, – всю весёлость словно отрезало, – не понимаешь, да? Что ж ты после того, как мои родители умерли, шарахался от меня, словно от прокажённого?" Мы считали друг друга друзьями. А я ведь ничего не знал о том, что творится внутри его черепушки. Думал, сам расскажет, а он молчал. Если припомнить как следует, он уже тогда всех в невидимый прицел разглядывал. Всех, кроме меня. И поэтому я ничего не спрашивал, за меня это прекрасно делали другие. Плевать, что он слова не любил, надо было поговорить, когда время было. А сейчас что? Смысл? Уйти и забыть, как страшный сон. Во второй раз бросить. Это судьба, наверное. На пару друг друга бросать. Никогда я к нему, как к другу не относился. Больше было, глубже и сильнее. Неправильно. О таком и не скажешь. "Так почему?" – разглядывает пытливо черными глазищами. Смотреть бы в них и смотреть, пытаясь найти там себя. А есть ли? "Хочешь правду? – так получай. – Я боялся". "Меня?" – уточняет спокойно, словно так и должно быть. Словно ждал подобного ответа. "Себя. Ты же вечно твердил – не то делаю, не так. Вот я и думал: наговорю тебе херни какой-нибудь, а ты руки на себя наложишь. Зря так думал, конечно..." "Зря, – соглашается, – я целый год ждал". "А подойти слабо было?" – теперь смешно мне. Не жизнь, а испорченный телефон, да и мы все сплошные телепаты. "Я думал, что ты знаешь правду", – качает головой устало и грустно. "Не знаю". И не уверен, что хочу. Понимание брезжит на периферии, но я гоню его прочь. Не всю правду стоит знать. "Это я их убил. Не брат". И все. Мир не рухнул, все осталось, как было. Высказанная вслух правда сразу же перестала быть пугающей. Он стольких убил уже, что – какая разница. Надо же было с кого-то начинать. Цинично, но не бывает иначе. Не в нашей жизни. Только одно уточнить хочется. "Потому что мог?" "Нет. Потому что я должен был быть лучшим, а стрелять не умел". Я опять его не понимаю. Рано психиатр ушёл. Этот разговор явно не тянул на нормальный. "И каково быть лучшим?" Опуская голову, он молчит. Минуту, две, я уже не жду ответа, и только поэтому его следующие слова звучат неожиданно. "Пусто..." "Почему?" Он поднимает голову. "Ты больше не смеёшься". И мне срывает крышу. Вскакиваю, оказываясь рядом с ним, вцепляюсь в черные пряди волос. "Я никогда не смеялся, – хриплый шёпот прямо в губы, – я хотел быть как ты, потому что для меня ты всегда был лучшим! Я радовался, как ребёнок, когда попадал в яблочко. Значит, на шаг ближе к тебе". Меня несёт, но остановиться нет сил. Слишком долго я держал все это в себе, а теперь можно и сказать. Терять-то уже нечего. А он немигающим взглядом смотрит и даже не пытается отстраниться. Даже тогда, когда губами к губам. Как давно хотел. Какая разница, что он людей убивает? Не все сволочи, но и их полно. Не из-за людей он таким стал, а из-за тварей. На поцелуй он отвечает жадно, порывисто, словно всю жизнь ждал. Ждал? Прекращать почти болезненно, но необходимо. "Для меня ты – лучший". И снова целую, но он отстраняется. Уворачивается. "Расстрел, смертельная инъекция, газовая камера? Что мне полагается?" Меня словно подбрасывает в воздух и тут же швыряет на землю от этих слов. Страх, граничащий с ужасом, накрывает волной. И я как никогда понимаю собственное бессилие. "Расстрел", – выдыхаю на грани слышимости. И так же тихо в ответ: "Уходи, – смотрит почти отрешённо, – я требую заменить мне адвоката". "Думаешь, другой сможет... – я замолкаю, внезапно понимая по его изменившемуся выражению лица, что дело совсем-совсем не в этом. "Дурак", – он всего лишь подтверждает мои мысли. Уйти? Жить, как раньше, оправдываясь перед собой тем, что не вспоминаю? Да лучше на расстрел вместе. Вместо. "Я не уйду, – единственно верное решение сменяет страх, – уйдёшь ты". Он хочет что-то сказать, но я не даю, накрывая его губы ладонью. И мне совсем не важно, что он убийца. Мне плевать – кого он убил и кого ещё убьёт. Ведь только рядом с ним я чувствую, что живу… *** Хлопнула входная дверь, и Наруто поспешно закрыл тетрадь. – Я пива принёс, – Саске замер в проходе, демонстративно покачивая пакетом, – сегодня определённо хороший вечер, чтобы отдохнуть. – У тебя очередной контракт? – Наруто смотрел в блестящие от предвкушения глаза. Все-таки Саске ненавидел людей, и только ему повезло стать исключением. Наруто никогда не считал себя циником, но понимание, что он лучший для стоящего перед ним человека, словно возносило его до самых небес. – Да, – Саске кивнул, – и это определённо стоит обмыть. – На удачу, – Наруто широко улыбнулся, отбирая пакет. – Эй, Учиха, ты выпить или напиться собрался? – Как получится, – тот пожал плечами. – Если напьёшься, то точно ничего не получится, – понизив голос до низкого шёпота, Наруто обнял Саске одной рукой за талию и притянул ближе. – Ну, тогда надо заранее, – Саске вызывающе ухмылялся, – только пиво сначала в холодильник поставь. – Обязательно, – Наруто покосился на лежащую на столе тетрадь. Вспоминать было тяжело, будто он заново переживал все те чувства, испытанные тогда. Отчаяние, страх, уверенность... Может быть, когда-нибудь он допишет и про побег из тюрьмы, и про бегство из страны. Совершенно новая жизнь, новые имена и прежние – только для них двоих. А пока у Наруто намечалось дело интереснее и намного приятнее, чем оставлять на бумаге слова. – А что ты там все пишешь? – Саске заметил его взгляд. – Мемуары, – глубокомысленно заявил Наруто, – о нас с тобой. – Придумал бы что-нибудь поувлекательнее, – Саске фыркнул, – на фиг кому нужна наша жизнь. – Нам, Саске. Она нужна нам. Потому что мы лучшие. И это было самым главным.