Здесь мы свои

      — Знаешь это чувство? Когда живешь, ни о чем не волнуясь, учишься в школе, стараясь не хватать троек, мечтаешь, смотришь классные фильмы, вечером ходишь в соседний двор погонять с друзьями мяч… А потом вдруг влюбляешься и привычный мир летит к чертям?       Мы стоим в холодной пристройке, выдыхая в морозную ночь сигаретный дым вместе с облачком пара. Веранда, обшитая фанерой и пластиком, но не утепленная. На Кире легкая дяди-Мишина ветровка, а еще он в шлепках, подтанцовывает ногами, но терпит. Выбежал постоять со мной наедине то ли потому, что устал отнекиваться от «еще по одной», то ли… Да нет, мы знакомы всего-то полвечера. Я курю, а он делает вид, что тоже, хотя больше просто дымит, не затягиваясь. У него красивые, четко очерченные скулы и колкий взгляд. Ему идет курить, да он об этом, наверное, и так знает.       Строит из себя идеальную картинку «эстетики ебеней» — под чужой ветровкой огромная толстовка на костлявых плечах, коротко стриженные волосы с ровной челкой на по-детски большой голове, уши красные на морозе торчат, а на щеке возле носа смешная родинка. Сбежал от мамки к однокласснику поиграть в приставку. Но мне нравится. Интересно, он чувствует, что мне это нравится?       — Да… — отвечает Кир спустя минуту, когда я уже и забыл свой вопрос. — Знаю это чувство.       — И как оно тебе?       — Хуёвое.       — Точно. Именно, — усмехаюсь я и вдавливаю окурок в круглое маленькое блюдце. — И кто это был?       — …Папин коллега, — немного помедлив, признается Кир.       — Охренеть, ты извращенец.       — Он отца лет на пятнадцать моложе. Тогда ему, наверное, было как тебе сейчас… Лет двадцать пять-шесть.       — А тебе?       — А мне восемнадцать исполнилось. Школу только окончил, сдал вступительные и все лето с отцом и его друзьями с работы мотался на лодочную базу. Там клево было. Алинка потом еще так завидовала моему загару.       — И звание самого клевого носил тот чувак, да? — усмехаюсь, потому что знаю эту историю как свою собственную.       — Ага. Но у нас ничего не было, если что.       — Если что — что?       — Ну… не знаю.       Он шмыгает носом и тоже докуривает свою сигарету. Какие-то нелепые оправдания. Он мне не должен ничего объяснять, мы же всего часа три назад познакомились.       — А у тебя кто?       — Да так… один товарищ. Мне было шестнадцать. И у нас было.       — О… — это все, что он позволяет себе сказать.       — Мать нас запалила, когда с работы пришла неожиданно. Тогда все и полетело к чертям. Но он со мной просто пробовал, знаешь, чтобы понять себя. А я ведь влюбился тогда в него, как это обычно и бывает, в самого классного парня в нашей тусовке. И у него была девушка. И вообще, он потом переобулся и стал гомофобом, так что… Блин, это так давно было, а впечатление, как будто вчера.       Кир отворачивается к окну и дышит на холодное стекло, а затем рисует на запотевшем кругляшке живописный член и хихикает как школьник. Хотя на вид я бы ему действительно не дал и двадцати.       С улицы скребется пушистый шар. Кир отлепляется от стекла и заглядывает на кухню.       — Дядь Миш, можно пущу Мурзика? — хрипло кричит в дом, чуть приоткрыв дверь, но из-за громкой музыки ему никто не отвечает.       — Я думаю, дядь Мише уже все равно, пусти ты сюда сейчас хоть целый цыганский табор.       Скрипит дверца веранды, и вместе с белыми снежинками Мурзик врывается внутрь, припорошенный ими так, что минут через пять он точно будет весь мокрый, нетерпеливо мяукает, потирается о ноги, пока его не запускают на теплую кухню. Я верчу в руке вторую сигарету, раздумывая, покурить ли мне еще сейчас или потом. Обратно идти неохота. Хотя я дядь Мише и теть Нате очень благодарен, что позвали к себе, но полумрак холодного крыльца будто схватил меня за плечи и не отпускает никуда. Кир тоже не уходит, ждет, когда я пошевелюсь. А его уже колотит мелкая дрожь, и он подносит ко рту торчащие из рукавов огромной ветровки кончики пальцев, пытается их согреть.       — Дай сюда.       Беру его руки в свои. Сигарета отправляется на подоконник.       Интересно, это вообще реально — вот так вот стоять с почти чужим человеком и нежно трогать его руки? Кир бросает на меня хищный взгляд исподлобья, в темноте кажется, что у него матовые зрачки, и я даже не помню, какого цвета были его глаза.       — Какого цвета твои глаза? — зачем-то спрашиваю и дышу на его побелевшие пальцы.       — Оранжевые. Как мандарины.       — Ты дурак.       — Ты тоже, Саш. Целый вечер на меня пялишься и не запомнил.       — Я не на них смотрел.       Ну да, когда мне их цвет запоминать, если я то и дело застреваю на его губах? В глаза смотреть почему-то пока не получается. Даже сейчас я все время отвожу взгляд, делая вид, что рассматриваю заусенцы на его ногтях. А Кир, значит, заметил. Понял как-то, что я его разглядывал украдкой, пока мы все вместе сидели за праздничным столом. А потом он со своей сестрой Алиной у зеркала придуривался — сельская дискотека же, надо выглядеть на все триста. У Алины глаза по-кошачьи раскосые, с поволокой, взгляд мягкий и томный, а у Кира — жесткий, пронзительный, как у дикой рыси. И не скажешь, что двойняшки. Но я сразу почувствовал связь между ними, что-то неуловимое в жестах, интонациях, в том, как они передразнивают друг друга и по-семейному стебутся. Рядом крутилась тетя Ната, смеясь, что Киру уж точно помада не нужна от греха подальше. Но темно-сливовое матовое пятно уже успело расползтись по его чувственному, будто слегка капризному рту, и даже сейчас на его губах в отсвете фонарей со двора я нахожу ее следы. Забилась в трещинки, оставив нечеткий след по контуру, будто Кир красное вино как компот пил.       Хватаю его за плечи и вжимаю прямо в себя. Макушка пахнет одеколоном с хвойными нотками. Кир дышит мне в шею, кончиком носа холодя подбородок. Я каким-то привычным движением прижимаюсь губами к его лбу, будто по-родительски температуру измеряю. За окном под светом фонаря танцует снежная ночь. Ветра нет, машин нет, весь поселок облепил снег, приглушив все звуки извне, оставил только голоса и музыку, что наполнили этот дом.       — И куда меня занесло…       Кир не отвечает. Стоя напротив окна, поднимает голову и заглядывает мне в глаза, и я вижу, что они карие. Даже шоколадные. Я уже почти коснулся его нижней губы, как вдруг дверь с кухни распахивается и румяное, абсолютно нетрезвое лицо Вальки расплывается в загадочной улыбке, видя нас с Киром на расстоянии сиамских близнецов друг от друга.       — А! Я-то думал, чего вы тут притихли?       Валькин голос звучит непривычно хрипло. Вообще, после стольких лет пока еще трудно переключиться на то, что Валька теперь парень и говорит о себе в мужском роде. Но он и правда стал выглядеть иначе, словно кто-то на небесах взмахнул волшебной палочкой и поменял ему настройки на противоположные.       — Саш, ты что, у Кира всю помаду съел? — смотрит на нас так укоризненно, будто мы тут не курили, а оргию устроили. — Мы в клуб-то идем?       Валька при рождении был Валентиной, но с детства бегал со мной и другими пацанами во дворе, лазил по деревьям, покуривал за гаражами. Стригся коротко, ковырялся с отцом в его «двенашке» и других тачках, которые дядя Миша ремонтировал у себя в мастерской. Когда нам было по тринадцать, Валька доверил мне свой самый страшный секрет: он мечтал стать мальчиком. Стать мальчиком и любить девочек. И что ему нравилась Света из соседнего подъезда. И тогда я тоже признался ему, что меня, кажется, к девочкам, наоборот, совсем не тянет. Мы очень сдружились, со стороны даже можно было подумать, что мы либо встречаемся, либо родственники. У дядь Миши и тети Наты я зависал регулярно — родители много работали, а Валькина дверь на общей лестничной клетке для меня всегда была открыта. Когда нам было по четырнадцать, соседи продали квартиру, наконец достроив дом в пригороде, и переехали. Какое-то время мы с Валей еще общались, но потом жизнь разнесла нас, уместив общие воспоминания в список «друзья детства» в соцсетях, пока через десяток лет, в самый канун Нового года, я случайно не столкнулся с дядь Мишей в гипермаркете.       Как всегда, я до последнего проторчал в офисе, оттягивая тот момент, когда надо будет свалить в свою безликую съемную квартирку. Потом подумал, что в этой квартирке мне предстоит пробыть почти десять дней, а первые три — как минимум безвылазно, и отправился за любимым американским пряным ромом, имевшимся в наличии только в одной торговой сети. И в отделе алкоголя, поддавшись своему гипертрофированному чувству справедливости, впрягся в спор о разбитой бутылке дорогущего шампанского, лишь позже узнав в горе-покупателе давнего соседа по лестничной клетке — дядю Мишу.       И конечно же после разборок с администратором дядя Миша решил меня подвезти. В его машине, ностальгируя о былых временах, мы разговорились, и он случайно узнал, что встречать Новый год я буду один. Спросил про родителей, и я вдруг разоткровенничался по старой памяти. Рассказал, как меня после окончания школы выперли из дома, причитая, за что им бог дал такое горе, что хотели сына, а не подстилку для мужиков. Я резонно возразил, что вправе сам распоряжаться своей задницей, и мать просто взбесилась. С ней я не общаюсь до сих пор, а отец на каждый праздник хотя бы строчит мне робкие эсэмэски и стишки из интернета. Дядь Миша, ничуть не удивленный моим рассказом, только весело хрюкнул, когда я произнес слово на букву «ж», а потом покосился на меня и вздохнул.       «Ну как же так, Саня, айда к нам! У нас молодёжь приехала, наш Валечка с девушкой и ее братом! — дядь Миша уговаривал так, словно мне было десять лет. — Говорят же, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Не дело это, одному выпивать, тем более мы так давно тебя не видели, вот Натка-то обрадуется! А так еще посмотришь наш дом, мы баньку достроили!»       Он всю дорогу восторженно рассказывал о туях, которые они с тетей Натой высадили на своем участке незадолго до начала холодов. Видимо, пытался переключиться с моей слезливой истории на что-то более позитивное. Потом скользнул по мне боковым зрением, включил поворотник, подъезжая к перекрестку, резко перестроился и свернул на ближайшую улицу, а оттуда поехал в совершенно другом направлении. Я еще пытался отнекиваться, но дядь Миша вдруг посерьезнел и стал непреклонен: «Ты, Санька, не подумай, что я тебя жалею. Но знаешь что? Если бы мой Валька на Новый год остался один вот так, как ты, я бы хотел, чтобы кто-то сделал для него то же самое». Потом, немного помолчав под новогодние мелодии с «Авторадио», добавил, что праздник есть праздник, а дети есть дети. И я согласился.       Кир нехотя отстраняется и проскальзывает мимо Вальки на кухню, а я все еще стою, обдумывая свои ощущения. Когда увидел его за столом, уткнувшегося в смарт, когда он поднял взгляд, что-то подозрительное всколыхнулось у меня под ребрами, хотя разум говорил: «Да быть не может такого совпадения!» Маленькое ноющее чувство, что я испытал, войдя в блестящий гирляндами нарядный зал, теперь увеличилось в груди и стало размером с мандарин. Глупо думать, что уличная магия на самом деле существует и сейчас она решила сделать мне вот такой долгожданный подарок на двадцать пятый Новый год. Что не бывает в жизни таких совпадений, чтобы взять и влюбиться с первого взгляда в парня, и вдруг понять каким-то подсознательным чутьем, что он — в теме. Что, возможно, у нас даже может что-то…       — Ну как ты тут? Папа тебя наверное шокировал, когда похитил? Да я бы и сам сделал то же самое, если бы случайно тебя встретил, — хмыкает Валька. — Надо же, Санёк, ты вроде бы изменился, но вроде бы и нет.       — Про тебя могу сказать аналогично… Возмужал! — улыбаюсь я.       — А ты все такой же молчун и любитель меланхолично курить, глядя в окно.       На мгновение я вижу в нем свою подругу детства. Во время застольных посиделок я присматривался к изменившемуся голосу и фигуре, его щетине на подбородке и огрубевшим чертам лица. Но это тот же Валька — в дурацком вязаном свитере с оленями и пижамных клетчатых штанах, все так же морщит нос, когда улыбается ямочками щек. Свой.       Делаю шаг к нему и просто сгребаю в объятиях. Как же мне этого не хватало! Как будто и не было этих десяти лет, а мы просто с каникул вернулись от бабушек.       — Блин, какой ты тяжелый теперь! — выдыхаю, чувствуя, как напряглась поясница, когда его приподнял.       — Ага, мышцы растут, на тестостероне качаться проще стало. Зацени, как могу! — смеется Валька и в ответ делает то же самое со мной.       — А над головой слабо поднять?       — А ты сколько весишь?       — Восемьдесят пять.       — Да ну не, какие восемьдесят! Ты же не лось! — возмущается Валька, пихая меня кулаком в грудные мышцы.       Знал бы он, как я убивался, чтобы набрать эти жалкие восемьдесят…       — Я эктоморф, у меня жира почти нет.       — Ага, только Алинке моей не говори, она с ума сойдет от зависти!       Ну вот, перешучиваемся, как в старые времена.       Вернувшись в зал, застаем сцену, как Алинка с Киром пытаются отговорить дядь Мишу садиться за руль:       — Да тут ехать пять минут по прямой. Ничего не будет, все со мной нормально!       — Ну Михаил Юрьевич, — Алинка называет родителей Вали исключительно по имени-отчеству, — нельзя вам, вы водку пили! Да мы все уже выпили, давайте пешком лучше.       — Да я думал, вы сами пешком не хотите, вам же, молодежи, городские удобства подавай! Вот, Санёк, — обращается он ко мне, — ты мне скажи, хорошо тут? Лучше, чем в городе?       — Да, очень хорошо, — соглашаюсь я, косясь на смеющегося Вальку.       — Воздух чистый, вокруг лес, — дядь Миша загибает пальцы, перечисляя те блага, которых лишена цивилизация. — А я тебе рассказывал про наши туи?       — Рассказывал-рассказывал, — кивает тетя Ната, пихая ему куртку. — Пойдем, а то обратно до курантов не успеем.       Не думал, что снегом так весело хрустеть — в городе большинство улиц отскабливают до асфальта, да и осадков там гораздо меньше. В поселке тихо, за те десять минут, что мы идем до здания «Дома молодежи», который местные по привычке именуют просто клубом, мимо нас проезжает всего одна машина, радостно сигналя, на что дядь Миша поднимает руку и кричит нечленораздельное «О-оу!» водителю. В домах приглушенно играет музыка, а потом я начинаю различать множество голосов, смех и утробные басы пацанских тачек.       У клуба полно народу: стоят группками, пританцовывая в расстегнутых шубах, девчонки сверкают как новогодние елки, парни вертят в руках телефоны или ключи от машины. Вокруг носятся дети, кидаясь друг в друга снежками.       — А тебя тут знают? — интересуюсь я у Вальки.       — Ну, немного. Я доучивался в городе, жил у бабушки. А сюда приехал уже таким… В общем, ты понял.       Кажется, он немного смущен, и я по-дружески кладу руку ему на плечо, многозначительно улыбаясь. Чувствую по странно изменившейся обстановке, что этот мой жест не остался незамеченным его семьей, потому что тетя Ната с преувеличенной радостью приветствует кого-то вдалеке и припускает вперед, а дядь Миша останавливается, чтобы закурить. Я тоже притормозил, а вместе со мной и Кир, который все это время шел молча и разглядывал бороздки снега, нагнанные колесами на обочину. Алинка утаскивает Валю в здание, проворчав, чтобы мы тоже не задерживались.       — Вот, Сань, такие дела, — подытоживает дядь Миша очевидное, о чем, видимо, не решался сказать прямо, надеясь, что я пойму. — Ты у нас один из немногих, кто Вальку помнит еще по прошлой жизни… и не игнорирует.       — Жаль только, что меня рядом не было в то время, — виновато киваю я, — тоже со своими тараканами разбирался, родители еще…       — Да я уж понял, Саня. Ты теперь имей в виду, нас не забывай, мы в любое время тебе рады! И Кирюхе тоже. Да, Кирюх? — басит дядь Миша, ероша его волосы, а Кир только хмыкает. — Так, вон там Толян, пойду поздороваюсь, а вы идите, ребята.       Дядь Миша выкидывает окурок и поворачивается в сторону компании мужиков. Мы с Киром в неловком молчании поднимаемся по ступенькам к входу в клуб.       — Был тут уже?       — Да-а… на прошлый Новый год. И на позапрошлый тоже…       — Ого! — многозначительно протягиваю я.       — Тогда нам с Алинкой вообще негде было его справлять, они с Валей еще были просто друзья. Но так получилось. А после праздников стали уже не друзья.       — Понятно. Прямо как мы с тобой, да?       Кир сворачивает налево, к закутку гардероба, где в тусклом свете единственной лампы под высоким потолком плотными слоями навешаны тонны верхней одежды. Что-то просто свалено в кучу на двух партах посередине. Из соседнего зала громыхает ужасный ремикс на какую-то древнюю попсу и мне жутко не хочется туда идти.       Кир будто читает мои мысли. И как только пихаю свою куртку в промежуток между двумя пуховиками, он резко вдавливает меня в них, зарывая с головой, меховые опушки щекочут щеки, в нос ударяет сладковатый аромат надушенных шарфов, а в губы — мягкий вкус мятной жвачки и сигарет.       — Кир… м-м-м…       Я задыхаюсь, над нашими головами уже сомкнулись просветы, прикрыв одеждой словно одеялом. Холодные пальцы на моей шее обжигают, едва касаясь, я держусь за его плечи, чтобы не сорвать с крючков чужие куртки и не сорваться самому. «Бум-бум-бум!» — грохочет музыка в такт моему пульсу в висках. Давно не испытывал ничего подобного от простого поцелуя, словно школьник. Чувство внутри оформляется в сочный яркий апельсин, при виде которого начинается неконтролируемое слюноотделение. Кир кладет пальцы на мой живот, сминает ткань свитшота и тянет, как будто боится, что я куда-то убегу.       — Я и не собираюсь останавливаться, — смеюсь ему в лицо, захватываю в поцелуй его нижнюю губу, касаюсь языка. Кир сопит, тихо постанывая, чувствую его голод. — Ты же знаешь, я сначала не запомнил твои карие глаза, потому что смотрел на губы. Я их именно такими себе и представлял на вкус.       — Хм… — мычит Кир, вздыхая, и нас снова уносит жадность друг до друга, невозможность отлепиться и вздохнуть. — Тогда тебе лучше не знать, куда смотрел я.       Слышатся чьи-то шаги и голоса. Мы так и замираем, рот в рот, стараясь не шевелиться, пока гардеробная снова не пустеет. Кир нехотя вылезает из-под одежды, а мне при виде этой растрепанной макушки хочется снова сграбастать его в объятия.       Я не могу перестать смотреть на него. Постоянно ловлю тень улыбки в уголках его губ, когда он кружится с сестрой в дурацком танце, а затем останавливается, чтобы перевести дыхание, и внезапно впивается в меня глазами. Устанавливает прямой зрительный контакт, немного приоткрывает рот, делая частые, короткие выдохи, и в мигании сельской светомузыки кажется, словно он вообще не моргает.       Валька подключается к их танцу, я остаюсь у стены один. Достаю смарт.       — Ты что, меня снимаешь? Зачем? — недоумевает Кир, заметив камеру, и подходит ближе.       — Ну так, просто. Посмотришь потом на себя смешного…       — Или ты на меня посмотришь, да?       — А ты против?       Новая песня начинает вколачивать ритм прямо в мозг. Кир что-то отвечает, но я не слышу. Тогда он встает рядом, прислонившись спиной к стене, тянется к моему уху:       — Я тебе обо всем сказал еще в гардеробе, Саш.       Дальше все как в тумане. Он меня будто проверяет. Прощупывает, подначивает, дразнит. Обратно мы идем уставшие, но торопимся, потому что до речи президента осталось всего минут пятнадцать. Валькины родители уже умотали вперед, чтобы успеть расставить на столе убранные в холодильник салаты. Я вроде бы не танцевал, но ноги ватные. Когда основная дорога кончается, переходя в проселочную, я останавливаюсь прямо на перекрестке перед рядом домов — покурить. Алина с Валькой понимающе уходят вперед, подшучивая, что если до Нового года мы с Киром не придем, то они оставят нас в старом. Вдалеке лает собака, а кроме этого — никого вокруг, все разбежались поскорее загадывать желание под бой курантов. Кир придвигается ближе, скользит рукой по моей куртке к шее.       — Ты чего… Мы же на улице, — возмущаюсь я слишком поздно, только и успеваю убрать сигарету, как меня тут же затыкает нетерпеливый рот, даже не дав выдохнуть дым.       — Да пофиг, на улице никого, все шампанское разливают… — горячо шепчет он и тянет меня к старому припорошенному снегом трактору.       С обратной стороны чей-то глухой забор из профнастила, вот туда-то мы и ныряем, в промежуток, прислонившись к большому заснеженному колесу. Кир расстегивает куртку, я делаю так же, и мы делимся друг с другом теплом, превращаясь в один большой полиэстеровый кокон. Мне очень тепло, к тому же этой ночью не слишком морозно, безветренно, даже нос не щиплет, хотя, возможно, я просто слишком взбудоражен.       Его рука пробирается мне за резинку штанов из мягкого футера с начесом, Кир исследует их содержимое и удовлетворенно выдыхает:       — О!       А потом сжимает меня сквозь белье, оставляя на щеке и шее влажные следы, которые холодят. Я смешно дрыгаюсь.       — Эй, Кир, мы же пропустим куранты… Желание…       Я не могу думать, не могу сопротивляться. Он умело гладит мой стояк, заставляет забыть обо всем и просто отдаться моменту.       — Если у нас с тобой одно желание на двоих, — шепчет он, — давай загадаем его прямо здесь.       — Черт, ты меня с ума сводишь. Просто поверить не могу…       — Придется поверить, Саш. Мы его тут же загадаем и исполним. — Хитро прищурившись, он вдруг резко опускается на корточки и, ловко высвободив мой член, захватывает губами головку.       В этом рту горячо, и даже от одной мысли о том, как будет, когда я войду уже не в рот, предательски быстро накатывает предоргазменная волна. Хватаю Кира за волосы, хочу смотреть ему в глаза. В его оранжевые-карие, восхитительно-рысьи глаза. Закусив губу, стараясь не стонать, смотрю и наслаждаюсь тем, как он покорно принимает в себя все до капли.       Отдышавшись, ищу губами мочку его уха, посасываю, намекая на продолжение, а Кир просто молча прижимает мою руку к своему паху. Интересно, откуда он знает, что мне нравится именно так? Что я всегда хотел вот так, вот такого как он, один-в-один? Кажется, он только что простонал: «Да-а…», пока я снова прислушивался к своим ощущениям, запустив руку в его штаны. Член у него тоже немаленький, его приятно гладить успевшей согреться рукой, сжимать, то ускоряясь, то замедляясь, и в конце наклониться, позволив Киру насадить на себя мой рот, толкнуться несколько раз и с тяжелыми вздохами кончить.       Мы входим в дом под бой часов Спасской башни и дурацкие Валькины шуточки. Тетя Ната все время пытается меня накормить, подкладывая разные виды салатов, потом мы опять пьем с дядь Мишей, но уже на брудершафт, «потому что ты уже давно взрослый мужик», пьем также с Киром, с Валей, даже с Алинкой. Играем в «Имаджинариум», загадывая глупые ассоциации, и танцуем под песни о главном с главного канала страны. Точнее, танцуют все, а я смотрю… Смотрю, смотрю… В какой-то момент комната начинает кружиться и я иду курить. Кир, само собой, ныряет на веранду за мной, привычно накинув тонкую ветровку. Словно знает, что я все равно его согрею.       — Ой, молодежь, смотрите, что покажу! — за моей спиной возникает дядь Миша, слегка пошатываясь. — У нас тут камин! Оп!       Я даже не обращал внимания на кирпичную кладку в углу. Он зажигает что-то внутри, похожее на обогреватель, и камин начинает мерно гудеть, почти как вентилятор с горячим воздухом. Затем дядь Миша ковыряется где-то сбоку, и через мгновение помещение наполняется разноцветными огоньками мигающих гирлянд.       — Ну! Сказка!       — Спасибо, дядь Миш! Очень красиво, — улыбается Кир. — Даже романтично. — Подмигивает мне незаметно.       — А то! Праздник как-никак. Так. Покурю тут с вами и пойду, потерпите меня пять минут, — пьяным голосом бормочет он.       Выкурив по сигарете с дядь Мишей, мы снова остаемся одни. Валька и Алинка обращают на нас подозрительно мало внимания. Напротив камина небольшой диван, зазывает таких интровертов, как я. Мы обязательно устроимся на нем вместе с Киром, а пока я говорю ему:       — Знаешь это чувство, когда приезжаешь к людям, которых давно не видел, а такое ощущение, будто пришел домой?       — Знаю, — отвечает Кир, ткнувшись лбом под мой подбородок. — Приходишь к ним в гости, а они к тебе относятся так, будто ты их ребенок. И когда встречаешь там кого-то незнакомого, такое дежавю, словно ты его тоже знаешь уже миллион лет.       — Да…       Руками шарю по его спине, мягко надавливаю между лопаток, вжимая еще сильнее в свои объятия. Кир протяжно вздыхает, засовывает ладони в задние карманы моих штанов, целует в шею.       — И как оно тебе? — вибрирует хрипло и щекочет дыханием где-то под челюстью.       — Охуенное. На что-то похоже… Я даже слов подобрать не могу. Уютно, как в сугробе в детстве. Такое нежное чувство…       — Снежность, — улыбается он, фыркая, когда мы наконец снова целуемся.