Лекарство от хрипоты

Утренние ленивые облака уже давно уступили место предвечернему легкому туману; один за одним загораются лампадные уличные фонари. Уставшие после долгого трудового дня небожители спешат скорее попасть каждый в свой дворец, чтобы устроиться за чайным столиком или прикорнуть у окна с недочитанным свитком в руке, и оттого на главной улице Шэньу сейчас практически ни души, а если и проходят время от времени одинокие небесные чиновники, то так вяло переставляют ноги, будто движимы исключительно потоками свежего ветерка. Только два наполненных взрывными эмоциями голоса будоражат общее умиротворенное настроение. — Упрямец! — Черт возьми, да ты можешь дослушать меня хоть раз? — А ты можешь ртом быстрее орудовать?! У меня нет времени на пустую болтовню! — Три слова! Три! Я не собирал... блять, пять, ладно! Не собирал я у тебя... Нет, стой! Фэн Синь силится составить предложение как можно короче, бормочет сбивчиво под нос слова, загибая на каждое по пальцу. Он со всей серьезностью подходит к вопросу; челка цвета темного каштана неряшливо застилает его ясные глаза, сведенные к переносице широкие брови и лоб, отражающий крайнюю задумчивость опустившего голову генерала. — Так, слушай меня внимательно! — Фэн Синь хмурится, сотрясает воздух выброшенной в сторону Му Цина рукой с направленным к нему же указательным пальцем и громким голосом, — Девять слов и максимум смысла! Я не собирал чертовы сливы у тебя во дворе! — Откуда мне знать, что ты не врешь?! — Му Цин с подозрением щурится, крепче к себе прижимает скрещенные на груди руки. — Ну на слово поверь, делов-то, — Фэн Синь сначала нарочито давит лыбу, а после, придумав что-то, хитро ухмыляется, — Или хочешь со мной на мизинцах поклясться, чтобы точно быть уверенным? — Ты! — Му Цин широко распахивает глаза и неподконтрольно отступает на шаг. — Конечно я, кто же еще? — негодование мужчины встречено наглой до чертиков улыбкой. — Издеваешься? И не стыдно тебе?! — генерал вскидывает голову, задирая острый подбородок, и повышает громкость своего голоса на еще пару значений. — Мм, неа, — Фэн Синь строит показательную гримасу безразличия и спиной прислоняется к ближайшей колонне, чуть вытягивая ноги и перекрещивая щиколотки. — Да ты в край обнаглел! На крыльце Дворца Наньяна в самом разгаре всеми вполне ожидаемая перепалка: спор на повышенных тонах, язвительные шутки и подколы, море сарказма, но уже без прошлого рукоприкладства. — Какой же ты все-таки... — Му Цин выдавливает из себя ядовитую полуулыбку и возмущенно закатывает глаза. — О небеса! Да если тебя это так заботит, хочешь я тебе хоть новый сад посажу? — Фэн Синь насмешливо хмыкает, но при этом нет сомнений, что о своих намерениях он совсем не шутит, — А, погоди, я кажется… я понял! — глаза его загораются ярче прежнего, бог войны рукой подпирает собственный подбородок, отчего Му Цин невольно напрягается в ожидании продолжения мысли. — Ну что там еще? — он старается звучать невозмутимо, но, говоря начистоту, его уже порядком вымотал этот из-за мелочи начатый спор, и потому звучит он скорее устало, чем зло или недовольно. — Да ты просто ищешь оправдания, чтобы со мной спуститься в мир смертных и пообдирать парочку диких слив, не так ли? Ну ты даешь! — Ты головой приложился? — Му Цин в ступор впадает и от громких слов самих по себе, и от того, с какой уверенностью этот засранец продвигает свою мысль, — иди сам посмотри, убедись, что я не вру, если не веришь! — А, так ты что, получается, меня просто в гости позвать хочешь и повод ищешь? Ясно все с тобой, Генерал Сюаньчжэнь, ясно... — Фэн Синь! — от Му Цина скоро, кажется, пар во все стороны повалит; небожитель стоит со сжатыми в кулаки руками, опущенными нервно вдоль туловища, красный от кончика носа до ушей: от гнева, не ясно, или от смущения. — Ну, ну, чем так напрягаться, мог бы просто пригласить, — мужчина явно ликует в душе, чувствуя свою маленькую победу, — Я бы и так согласился. — Нет, честное слово, это... Ты... А ну убирайся!! — Это мой дворец. — Замолчи тогда! — Перестань так заманчиво бросаться обвинениями и тогда, пожалуйста, сколько хочешь наслаждайся моим молчанием. — Да я смотрю таких как ты придурков поискать надо! — Так ты погляди, как тебе повезло! Тебе-то даже напрягаться не нужно, я вот он здесь, — Фэн Синь озорно подмигивает генералу, чуть склонив голову набок. Му Цин, раззадоренный такой, с очаровательным румянцем на вечно бледных щеках и кончиках аккуратных ушей, теряет абсолютно терпение. Он возвращается к своим обвинениям о недавнем разорении своего драгоценного сливового сада, с каждым словесным парированием грозно делая шаг в сторону расслабленно стоящего у колонны наглеца. Му Цин действует настолько пылко, на бурлящих в груди разносортных эмоциях, что в словесных атаках садит речевой аппарат и то и дело срывается на чистый рык. Голос генерала хриплый, ниже обычного, попадает прямиком в уши без возможности увернуться или прослушать: такой чертовски обжигающий, выдающий с потрохами то, насколько взведен его обладатель, волнующий на контрасте особенно с будничным: пусть речи также полны колкостей и попадают каждый раз в цель, тембр у Му Цина будто стоячая в пруду вода. Сейчас же Фэн Синь чувствует себя погребенным под бурным течением горной речки. — Кому кроме тебя есть дело до того, чтобы проникать на мой внутренний двор, мм? Скажи мне, раз такой умный!! — Му Цин совсем рычит на последних словах, указательным пальцем с силой тычет в грудь Фэн Синя, яро пытаясь доказать свою правоту. Он будто по струнке вытянулся, а потому смотрит свысока на невозмутимого внешне генерала, стреляет остро своими обсидиановыми глазами, до мурашек доводит. — Ты прав, — Фэн Синь вдруг резко возвращается к обычной громкости голоса, отвечает Му Цину спокойно и тихо, улыбаясь ужасно обаятельно, лишь слегка приподнимая уголки губ. — Э... Конечно, конечно я прав, — Му Цин на мгновение предстает опешившим; он по инерции отвечает также на пару тональностей тише. Только посаженный голос мешает нормально разговаривать, и приходится уходить в полушепот. — Бедное твое горло, Му Цин, как же так можно, — Фэн Синь деловито качает головой и притворно тяжело вздыхает. Он внезапно протягивает руку к чужому лицу и, пока на него вновь не обрушился шквал криков и пара пощечин, резким движением заправляет выбившуюся из высокого хвоста небожителя прядь черных волос тому за ухо, — Посмотри на себя! Какой беспорядок, ай-яй-яй. — Прекрати издеваться надо мной, немедленно, — пусть слова и резкие, но сам тембр Му Цина явно смягчился. — Хорошо, — Фэн Синь посмеивается над генералом, пока тот обиженно дуется, поджав губы и отведя взгляд куда-то в сторону, — Так, ладно, давай только без драмы, пойдем, — Фэн Синь на начале фразы легко отстраняется от колонны. На середине беззаботно отходит к воротам своего дворца, спиной пятясь, глаз с Му Цина не сводя. После же приглашения он жестом манит насупившегося небожителя последовать за собой. Му Цин все еще упрямо показывает свое недовольство, но без особых возражений заходит в заботливо придерживаемую для него Фэн Синем дверь. Двое небожителей исчезают за массивными воротами дворца: Му Цину хорошо бы выпить воды или чего теплого, а лучше сразу лечебного, а вот его партнеру по беседам к такому приятному настроению подойдет, пожалуй, что угодно. Главное — вкусное, можно даже покрепче обычных напитков. Через минут пятнадцать приятной тишины обратно на улицу выплывают мило беседующие между собой небожители. Они ставят простенькие деревянные стулья вплотную близко на парадном крытом крыльце Дворца Наньяна. Незаметно подкрадываются сумерки, начинает накрапывать мелкий дождь. Фэн Синь выносит теплые накидки, себе чай, а Му Цину что-то полезное для горла. Он счастливо улыбается тому, как Генерал Сюаньчжэнь сперва осторожно проверяет температуру медицинского настоя, рукой водя над контрастно горячей к его собственным замерзшим пальцам кружкой, затем подносит последнюю к губам и, нахмурившись, дует, силясь остудить травяное лекарство. От первого глотка Му Цин морщится — даже после всех стараний ему слишком горячо. Потом тяжко вздыхает, и все же пьет дальше, чтобы как можно быстрее справиться с горьковатой жидкостью. — Эй, ты не торопись, медленнее пей, — Му Цин смотрит на него с высоко вскинутой бровью и явным недоумением на лице, — Никакого проку не будет, если ты все залпом выпьешь. — Если ты вздумал... кхм, — выдать пламенную речь на одном дыхании не получается. Голос все еще хриплый, а связки напрягаются от каждого резкого звука, поэтому Му Цин поспешно откашливается, пополам сгибаясь, сидя завернутым в теплую накидку, — Если ты решил надо мной потешаться, давай не сейчас, — Му Цин устало вздыхает. От противной, пусть в сравнении с любой раной ничтожной боли к глазам подступает влага. — Я совершенно серьезно говорю, — Фэн Синь смотрит то на него, то вдаль на многочисленные дворцы сквозь туманную завесу дождя, то на чай в своих руках, то снова на Му Цина, который глазами прожигает кружку с мутной жидкостью. — Я действительно надеюсь, что это не отрава, — он делает еще пару маленьких глотков, — Знаешь, я думаю тебе стоит быть со мной внимательнее, — заявляет Му Цин со всей серьезностью. Фэн Синь после его слов тут же навостряет уши — Тебе же так скучно без меня будет, а ты у себя даже баночки лекарственные не подписываешь, это ж такое чудо, что ты до сих пор не помер! — ... — Генерал Наньян подносит кулак к губам и пару раз сбивчиво прочищает горло, чтобы скрыть рвущийся наружу смех и глупую улыбку. Он бросает озорной долгий взгляд на Му Цина, чье внимание полностью сосредоточено на борьбе с горьким вкусом, — А ты что это, неужели обо мне волнуешься? — Я?! — генерал чуть не давится отваром от такого наглого заявления, поспешно вытирает рот тыльной стороной ладони, — Вот это ты конечно... Ну ты даешь. — Не беспокойся, это был риторический вопрос, — небожитель отмахивается от него рукой, будто поднятая тема совершенно пустяковая, всячески стараясь закончить этот разговор на собственном торжестве. Он давно уже выпил весь свой чай, а потому кружку для сохранности отставляет на пол ближе к резным перилам. — Что ты имеешь в виду? — Му Цин не сдается, пусть и знает прекрасно, что ведет себя очевидно до ужаса, и что намек Фэн Синя смущающе прямолинейный и однозначный, что ответ он слышать совершенно не хочет, потому что не в тему будет сейчас снова раскраснеться. — Ты не захочешь знать, — Фэн Синь словно мысли читает, и Му Цин благодарен ему безумно. — Ну, твое дело, ладно, молчи, — произносит Му Цин спокойно, мягко так. Тихий голос будто сливается с осторожными ударами водяных капель о землю и лужи, заглушается немного, когда дождь барабанит настойчиво по крышам и уличным фонарям. — А ты не отвлекайся на меня, пей давай, — генерал, не особо раздумывая, тянется к рядышком сидящему Му Цину, рукой забирается под накидку, чтобы добраться до крепко сжимающих керамическую чашку ладоней, а затем накрыть одну из них своей, согреть немного и, приложив долю сил и терпения, двинуть ее к лицу Му Цина, чтобы тот послушно пил дальше свое лекарство. Генерал Сюаньчжэнь отчаянно пытается скрыть изумление от приятной нежности и растаявшее от тепла сердце под слоем раздражения, но только провоцирует своей упрямостью чужой короткий смешок. — Не смешно. — Смешно. — Нет, — Му Цин огрызается, расстроенно кусает губы. — Какой аргументированный ответ, мм, — на лице Фэн Синя расцветает широкая улыбка. — Уж точно не хуже твоего. — Он в тысячу раз лучше, чего ты скромничаешь? — мужчина размещает оба локтя на узком подлокотнике, укладывает на них подбородок и смотрит так бессовестно, без толики сомнения, полностью в себе уверенный и ужасно расслабленный. — Не смотри на меня, — просит Му Цин, а сам в ответ глядит из-под полуопущенных ресниц, одной рукой придерживая чашку, а другой поправляя наэлектризованные от потирания о меховую накидку волосы. — Ты мне запрещаешь? — Запрещаю. — Ты такой бесчеловечный, мое сердце разбито! — Фэн Синь драматично вздыхает и роняет голову на руки, зарываясь носом в рукава своих одежд. — ... — Му Цин тут же намеревается пару раз хлопнуть его по макушке рукой, а то вдруг Генерал Наньян взаправду коньки от чувств отбросил, но в последний момент одергивает себя, и только легонько постукивает средним пальцем по лбу, — Эй... ты там это, не принимай близко к сердцу короче, — голос от волнения вновь хрипит местами. — Мг, спасибо за совет, — бубнит Фэн Синь еле слышно, пока глаза закрыты и брови едва заметно нахмурены. Сам он тянется всем, кажется, телом к Му Циновой руке так настойчиво, что последний вскоре, выразительно цокнув языком, отвечает на немую просьбу: несколько раз медленно гладит ладонью по туго стянутым в пучке волосам, играется немного с драгоценной заколкой и опускается ниже, к затылку, чтобы с небольшим нажимом провести пальцами по напряженным мышцам шеи, а затем еще раз и еще, практически скользя под воротник, массируя кожу вокруг позвонков, пока Фэн Синь не начинает недовольно мычать и мотать головой. Тогда Му Цин беззлобно закатывает глаза, пусть даже Фэн Синь не может никак этого увидеть. Он хватает край теплой накидки и поправляет ее так, чтобы шея и плечи небожителя были укрыты; еще пару раз невесомо проводит по макушке мужчины, слабо дергает за длинную прядь из темной челки, наматывает рассеянно на палец, тянет на себя... Он отворачивается, уже гораздо терпимее попивая свое лекарство, свободной же рукой все продолжает дурачиться с чужими волосами. Ровно до тех пор, пока его запястье не перехватывает и отводит в сторону сильная рука, а боковым зрением не становится заметна пара вновь приоткрытых внимательных глаз. — Ты пьешь лекарство? — Фэн Синь снова устраивается подбородком на подлокотнике, увлеченно наблюдая за Му Цином. — Пью, — тот вертит практически опустошенной чашкой в руке, другой подпирает щеку. — Молодец, — генерал зевает, прикрыв рот кулаком, и, неудовлетворенный своей текущей позой, чуть съезжает со стула, вытягивая ноги и поднимая носки ступней. Левую руку, ту, что ближе к Му Цину, Фэн Синь сгибает в локте, кладет на подлокотник и ложится на нее щекой. Правой же он поправляет накидку, а после тоже подкладывает ее под голову. Му Цин все это время отчаянно борется с желанием укутать Фэн Синя в мех целиком, переложить на мягкую кровать, чтобы было тепло-тепло и спокойно. Он побеждает, пусть и чудовищными усилиями, но даже взгляд удается отвести от расслаблено закрытых глаз, подрагивающих ресниц на опущенных веках, высокой переносицы и маленькой горбинки на носу, которую с этого угла можно легко заметить и детально рассмотреть. Он через силу, через... Что уж скрывать, на это уходит пара долгих минут, ну и пусть! В конце концов ему же удается перестать рассматривать маленький глубокий шрам на правой щеке генерала и глазами прожигать дыру в чудом попавшей в поле зрения Му Цина, а от того до безумия манящей части сомкнутых прелестных губ, которые... одни только мысли... Все это вкупе, одновременно навалившись, заставляет небожителя на себя злиться и поскорее отвернуться, пропустив — кто знает, к сожалению или, быть может даже, к счастью, — момент, который его если не с ума бы свел, то в ступор впасть и уйти в мысли точно бы заставил: ничего не подозревающий Фэн Синь, внезапно в горле ощутив горькое чайное послевкусие, поморщился немного и на фоне ливня тихо так сглотнул противный вкус, а после несколько раз чертовски медленно — настолько, что специально будто — облизал сухие губы, глубже зарываясь лицом в изгиб локтя и ткань накидки, оставляя жадному Му Цину на обозрение только верхнюю часть лица, да и то скрытую проклятой челкой. До самого похода во дворец ничего волнительного не случается: Фэн Синю удается мирно подремать немного, а Му Цину конкретно пощекотать себе нервы. Дождь все никак не хочет заканчиваться, статичное сидение на улице начинает нагонять дикую тоску, так что генералы решают отнести чашки обратно во дворец, да и, собственно, разойтись по домам. Яркий свет свечей, проникающий в парадную из тронного зала, противно слепит на контрасте с вечерней темнотой. Благо, ближе к ним подходить не придется: Генерал Наньян сворачивает в первый по свою правую руку коридор, а Му Цин идет за ним следом до самой винтовой лестницы. И что-то последнему в голову ударяет напоследок сделать еще глоток остывшей давно мутной жидкости. А от такой убийственной симфонии вкусов не грех и закашляться. Противная горечь попадает на язык и обжигает только недавно успокоившееся горло, от чего генерал наклоняется корпусом вперед и, прикрыв рот ладонью, несколько раз до слез на глазах шумно кашляет. Фэн Синь от неожиданности даже вздрагивает, тут же хлопает по спине согнувшегося в три погибели Му Цина и интересуется: — Неужели это действительно настолько горько? — А ты сам пробуй, — Му Цин незаметно утирает слезы, еле держась от того, чтобы не разбить керамическую посудину в своей руке об стену. — Дай сюда, — Фэн Синь в нарушаемой только далеким огнем свечей темноте наклоняется к идущему рядом генералу, заглядывает в чашку. Пустая. — Это было последнее, у меня больше нет... — Му Цин, еще не разглядевший еле уловимое, в воздухе витающее настроение, беспечно облизывается, запоздало ловя на себе чужой пристальный взгляд. — Нету говоришь... — Фэн Синь смотрит совсем очевидно, в тускло освещенном коридоре ярко сверкая дикими огоньками в глазах. — Ну я... — Му Цин первым шагает в дверной проем, ведущий к лестнице, медленно пятясь назад, чтобы быть лицом к лицу с Фэн Синем и иметь возможность уловить каждое изменение в его настроении. Фэн Синь зажигает подсвечник и ставит его в специальный крюк на стене, чтобы осветить немного пространство под лестницей. Он осторожно прикрывает деревянную дверь, чтобы не создавать лишнего шума, и оборачивается к неподвижно стоящему небожителю. Му Цин от волнения скрещивает на груди руки и кусает свои губы цвета граната, смело поддерживая напряженный до искр из глаз зрительный контакт. Переплетение взглядов, которое позволяет им сказать друг другу гораздо больше, чем они могли бы выразить словами. Фэн Синь подходит. Нерасторопно так, бесшумными широкими шагами с заведенными за спину руками, он в мгновение ока оказывается перед Му Цином, улыбается хулиганисто. Это успокаивает. — Позволишь? — Фэн Синь наклоняется вперед, оказываясь в опасной близости от лица Му Цина, глядит на него многозначительно снизу вверх. — Хватит уже болтать, — Му Цин напрягается как перед вынесением смертного приговора: на лбу выскочили вены, губы то поджаты, то приоткрыты для глубокого вдоха. Зрачки из-за окружающей двоих богов войны относительной темноты практически вытеснили чуть более светлые радужки. А, быть может, причина не только в количестве света. Даже если так, у Му Цина больше нет ни сил, ни желания об этом думать. Он только прикрывает глаза, целиком и полностью отдавая себя в руки Генерала Наньяна, чувствует затылком холод голой стены, пытается унять дрожь в коленях. Но все старания словно штормовой волной сносит, маленькие победы над собственным телом и выдержкой покрываются одним большим поражением, а сам небожитель оказывается тонущим в бурных водах и беспомощным до жути, когда Фэн Синь сперва мажет большим пальцем по его нижней губе, молча прося приоткрыть рот, а затем — после того, как Му Цин, смущенно сглотнув накопившуюся слюну, послушно расслабляется — подается вперед и своими малость сухими губами накрывает нежные, никем прежде, кажется, не целованные губы Му Цина. Фэн Синь не подгоняет, но сам действует решительно: первым делом заводит Му Цину за голову свою правую руку, чтобы тот не ударился ненароком об стену, а другую опускает на генеральскую крепкую талию, скрытую плотными слоями одежд. Даже так Му Цину кажется, будто через него пропустили электрический ток. Что же будет, если спасительные одежды будут сорваны? Но Фэн Синь совершенно не дает времени на фантазии, толкается языком между приоткрытых губ и спрятанными за ними стройными рядами зубов в теплый влажный рот, тут же помышляет позаимствовать на пробу вкус с чужого языка, пока Му Цин пытается суетливо разобраться, что к чему и как не выпасть в осадок от переполняющих сердце и разум чувств. Фэн Синь не просит ответных действий, но и не мешкает: пробует, срывает без раздумий вкус горький, отдающий ромашкой и горными травами, теплой чистой водой и мучительной Му Циновой сладостью, теплом, чем-то таким домашним, а потом прижимается напористо к влажным губам, вновь в томительном ожидании приоткрытым, совсем бесстыдно вжимает Му Цина в стену башни. Пальцы правой руки теперь огрубевшими подушечками очерчивают резкие контуры линии челюсти, опускаясь к острому подбородку и обратно к уху поднимаясь. Генерал Наньян немного погодя неспешно отстраняется, чтобы посмотреть на размякшего совершенно, с густым пленительным румянцем на молочно-бледной коже щек, носа и ушей мужчину перед собой. Мужчину, который все еще веки держит опущенными, который опору находит в предательски скользкой стене и, что льстит и радует ужасно, широких плечах Фэн Синя. — И правда, та еще гадость, — Фэн Синь жадно облизывается, силясь распробовать всю вкусовую палитру, но думать ни о чем кроме прикосновений мягких губ к своим собственным совершенно не получается. — А я гово... — Му Цин бросает один затуманенный взгляд на генерала, но на середине предложения его нагло затыкают. Фэн Синь решительно тянется за следующим поцелуем, действует на грани нежности и головокружительной жажды, накрывает тут же чужие губы своими, не давая задумываться над ответом, сущей глупой формальностью, чувствует вновь опустившиеся на плечи цепкие ладони; секундную дрожь, а затем искрометную силу в этих самых руках, которые не отталкивают, а только ближе прижимают. Боги войны совершенно забывают о понятии стыда и стеснения, тянутся друг к другу, пламенно обнимаются, переплетаются языками, заглаживая один на двоих теперь горький травяной привкус трепетными прикосновениями. Му Цин порывисто спускает правую руку с чужого плеча, что сделать крайне сложно: так тесно, между ними совсем не осталось свободного пространства. Он ладонью ведет вниз по широкой груди и, скользнув под грубый жилет, прижимается плотно к ткани верхней рубахи над ребрами, считывая пропускающее удар за ударом сердце, бешеный пульс, которому он сам и есть причина. Фэн Синь встревоживается, пара надежных рук на талии заметно ослабляет напор, а сам мужчина неохотно отрывается от желанных губ и, едва сумев побороть жар и слабость во всем теле, открывает карие глаза, смотрит вопросительно и будто удивленно даже, голову опустив, на большую изящную ладонь на собственном торсе. От того, что генералы стоят возмутительно близко, Фэн Синь своим лбом невольно прислоняется к чужому, прекрасно слышит рваное дыхание Му Цина, которое тот отчаянно пытается усмирить. Он сперва просто взглядом буравит бледные пальцы под своим верхним жилетом, а затем осторожно, нерешительно словно, направляет туда же свою руку, постукивает слабо по Му Циновым костяшкам и суставам, гладит выступившие на тыльной стороне ладони вены, накрывает в итоге его ладошку целиком и одними только губами спрашивает “что?”. — Сердцу пиздец, — констатирует Му Цин шепотом, прерывисто дыша, — Придем наверх, я тебе заварю настой из боярышника, ты тут не помри главное, — он сам не особо понимает, что несет, да и помощь медицинская (читать как божья) сейчас скорее ему самому требуется, чем довольному Фэн Синю, которого никто и ничто совершенно не интересует, кроме небожителя прямо напротив. — Хорошо, — соглашается генерал с теплой улыбкой, но не смеет больше проявлять инициативу. Стои́т выжидающе, поглаживая кожу между пальцев Му Цина, опускается с ласками к тонкому запястью, дразняще проходясь по выпуклым венам и обводя косточку под большим пальцем. Долго ждать не приходится: Му Цин, коротко вздохнув, сам неуверенно подается вперед, льнет к искривленным в легкой улыбке губам, от волнения крепко сжимает руками чужие одежды. Он мысленно на чем свет стоит проклинает дрожащие от напряжения коленки, сумасшедше старается не сползти изнемождено по стенке, не сделать глупость какую, не ударить в грязь лицом в незнакомом деле; требовательно к себе придвигает Фэн Синя за шею свободной рукой, нетерпеливо кусается, умоляя его вновь взять на себя инициативу. Генерал теряет все опоры, совсем без сил остается, когда Фэн Синь и вторую руку с талии убирает, вместо этого ею ласково проводит по щеке, заводит непослушные прядки цвета воронова крыла за ухо, проводит медленно под подбородком и, не удержавшись, опускается ниже, мажет большим пальцем по кадыку, заставляя Му Цина вытянуться по струнке и крепче за себя ухватиться, проводит вниз ровно до высоко запахнутого белоснежного воротника, игриво оттягивает, в это же время, на долю мгновения отстранившись, сокрушенно вздыхает. Му Цин мучительно выгибается в спине в ответ на волнующие прикосновения к позвоночнику, относительно успокаивается только одновременно с ощущением теплых, чертовски знакомых рук на своих боках. Он обеими руками обнимает генеральскую шею, отрезвляемый только леденящим холодом стены на лопатках, не дает остановиться или отшатнуться, сам — теперь уже не так боязно — неспешно захватывает ведущую позицию, набираясь опыта сразу в процессе, по ходу дела осторожность меняя на настойчивость и робкую властность, и все же обессиленно мыча и плавясь от того, как интимно и волнующе ощущается невесомое скольжение чужого языка по нижней губе. — Я уже совсем не уверен, что это было лекарство для горла, — Фэн Синь вновь отстраняется, но глаз не открывает; макушкой трется о чужой висок, шепчет совсем близко к уху, вызывая мурашки по всему телу. Он совсем бессовестно ведет носом вниз по скуле, крепче обнимает Му Цина за талию и горячим дыханием обдает ушную раковину, губами сухо прижимается к волосам над ней. — Придурок, — отвечает Му Цин сипло и совсем не злобно, только дарит мужчине легкий подзатыльник, а после крепче сжимает кольцо рук вокруг шеи, — Ты что думаешь, мне нужно какой-то эликсир храбрости выпить, чтобы так... — А разве нет? — Фэн Синь, за все это время ни разу не встретивший сопротивление, в край наглеет, опускается к манящей тонкой шее, пробует пару раз невинно практически прижаться губами. Смакует. Довольно улыбается, решается оставить все-таки на ней, притягательно обнаженной, легкий укус, языком сразу после напористо проводя по задетому участку кожи. — Нет, — отвечает Му Цин на выдохе предательски срывающимся голосом. Фэн Синь вздрагивает сначала от резкого отказа, а затем вспоминает, что он, кажется, у Му Цина что-то спрашивал. И, с облегчением хмыкнув, продолжает ласкать генеральскую шею, покусывая и в темноте упрямо сохраняя слабую надежду разглядеть, как на касания реагирует кожа, как алый румянец все гуще и гуще проступает на чужом лице и ушах. Фэн Синь совершенно теряет тормоза от Му Цина, который — не ясно, специально ли, или случайно — клонит голову набок, давая возможность пуще разгуляться с поцелуями. И он ясное дело не может макушкой заметить полный самых разных эмоций взгляд, не мигая прожигающий в его черепной коробке глубокую дыру. Томительно долгие минуты спустя Му Цин все же берет ситуацию в свои руки, решительно оттягивает Фэн Синя от себя за волосы, ненароком набок сбивая высокий пучок. Потревоженный небожитель раздосадовано цокает языком, смотрит недовольно и с грустью утыкается обратно в покатое плечо мужчины, обиженно дергает рукой за чужой широкий поясной ремень. Му Цин тяжело вздыхает, закатывает глаза и только притягивает Фэн Синя к себе ближе, гладя по волосам от затылка вверх. А потом поддается странному желанию, наклоняется в сторону и сводит зубы на кончике его уха, хмурясь, и после быстро, очень смазанно и почти незаметно, целует в висок. Когда кружки, осмотрительно отставленные до всего этого действа подальше, подняты в запасную кухню, а затем накидки и стулья, забытые на улице, возвращены на места, Му Цин быстро ретируется в свой дворец легким изящным прыжком с веранды на веранду, успев выпить с Фэн Синем еще пару чашек чая и получить от него прощальный, ненавязчивый, как что-то всегда между ними считающееся в порядке вещей, поцелуй в скулу. Но Му Цин тогда совсем не возмущается, только, вспыхнув, смотрит пристально и смело своими горящими глазами, а после ладонью пихает таки в плечо, бубня «до завтра» или «спокойной ночи», и, от перил ногами оттолкнувшись, исчезает в теплой непроглядной ночи.