Вечер наступает, когда все птицы снова замолкают

      Ласточки стрекотали где-то неподалёку, как казалось мне, когда я ступала на первую ступень. Долгий подъем всегда заставляет меня погрузиться в прошлое или будущее, но дыхание перехватывает на каждой десятой ступени длинной лестницы, ведущей к беседке с мраморными колоннами, построенными в греческом стиле. Такая себе древняя Греция на самой высокой точке нашего города, на мой скромный взгляд, - аляповатая и нелепая, как и весь окружающий ее парк. По всей видимости, кто-то пытался устроить тут атмосферу древности, да только у него ничего не вышло. Я усмехнулась этой мысли, когда дошла наконец до беседки. Мраморные колонны еле дотягивали до звания «колонны древнего храма» - высоты не хватало.       Наверху, под крышей, установили гранитную скамью, холодную и какую-то мертвую. Непродуманно. Мне всегда приходится брать с собой плед или плотный шарф, чтобы не простудиться. Зато вид отсюда открывается и правда чудный. Холмик на городской окраине превращает парк в подобие американской горки. А из беседки можно всю ночь смотреть на статичные огни фонарей и перемещающиеся вспышки в окнах домов, где люди включают свет то тут, то там. Даже въезжающие на открытое шоссе машины напоминают муравьев с лампочками.       Зачем я так часто прихожу сюда? Мне не нравится этот парк, беседка, скамья, длиннющая лестница. Что же меня тянет?       Парк - не самый популярный. Мамочки с детишками – обходят его стороной, и воркующие парочки – никогда не заглядывают. Даже до беседки добираться нужно так долго, что всегда устаешь еще на половине пути. Вот что тянет: здесь всегда тихо. Жужжание далеких фонарей не задевает слух, а машины гудят настолько ненавязчиво, что можно представить, что гула и вовсе не слышно.       Сначала я время от времени искала место, где можно спокойно посидеть в одиночестве, когда уставала от окружающих. Потом стала наслаждаться этим одиночеством. И вот я прихожу сюда каждый день, в особенности – по ночам. Тут темно. Мне кажется, безжизненность этого места даже маньяку придется не по вкусу. Я чувствую себя в безопасности, завернувшись в плед, на этой холодной скамье. И если дома я оглядываюсь, подолгу смотрю в темные углы, то тут темнота кажется мне совершенно уместной. Даже не знаю, что делала бы, если бы в беседке кто-нибудь решил установить жужжащий фонарь. Наверно, восстановила бы справедливость, взлезла бы на фонарь, да и сняла бы лампочку к чертовой матери, потому что он точно был тут лишним.       Квадратики окон продолжали светиться зеленым, желтым, синим или белым. Я вглядывалась в дома в полудреме. Почти уснула на спинке скамьи. Или уснула? И вдруг услышала шаги. Буквально три еле уловимых мягких шага перед тем, как кто-то решил со мной заговорить:       - Вы здесь не первый месяц в одиночестве проводите холодный темный вечер, - сказал кто-то настолько низким и приятным голосом, что я решила: такой голос можно только выдумать. Бредовая мысль, да?       По телу прошла волна мурашек. Глаза, привыкшие в темноте, уставились на незнакомца.       - Не хотите ли вы, чтобы кто-нибудь составил вам компанию?       - Вряд ли человек, приходящий в такое место, ищет компанию, - сказала я и подумала про себя, что точно не могла не услышать, как кто-то поднимается по этой бесконечной лестнице с шатающимися под ногами каменными плитами, вызывающими неприятный звук удара плиты об бетон.       - Что ж, - сказал он, делая паузу, - вы правы. Но ваше пребывание тут наводит на мысли об одиночестве.       - Вы думаете, мне не нравится мое одиночество?       - Никому не может нравиться одиночество по-настоящему. Даже самому уставшему от общества человеку.       Я услышала тихий смешок. Человек присел на край скамьи. Строгая поза была закрытой - сложил ладони на коленях. Тонкие белые пальцы выделялись на фоне темной одежды. Даже не знаю, был он одет в черное, синее или же коричневое, но пальто его казалось еще темнее ночи, окружающей нас обоих. Лицо мужчины выглядело обычным. Я не заметила никаких особенно выразительных черт: тонкого носа, горбинки на нем, высоких скул или особой формы губ, - ничего, что заставило бы меня запомнить его, но вот голос…       - Вы сбегаете от чего-то?       - Полагаю, что так.       - Вы устали от шума и скорости жизни?       - Разгадываете мою загадку, как психолог?       - Ха! – он опять усмехнулся. – Зачем мне нужно быть психологом, чтобы гадать?       - На цыганку вы точно не похожи. Так вы гадаете или знаете наверняка?       - Я о таком не утверждал, но теперь уверен. Вы оживились в моем присутствии.       О нет, не оживилась. Я была растерянна. И взбудоражена одновременно. Мне не было страшно, но сердце мое стучало где-то у горла от волнения. Меня настолько заворожил его голос, что я перечисляла в голове сотню возможных вариантов, кем может являться этот человек.       - Теперь я думаю, что гадаете сейчас вы, - утвердительно сказал он, и тон его был насмешливым, но не терпящим возражений.       - Гадаю.       - Кто я такой, что тут забыл, и зачем мне составлять вам компанию?       - Нет, - соврала я. – Вы слишком высокого мнения о себе. Я гадаю, сколько времени дремала на этой скамье.       - Примерно, месяца четыре.       - Но я говорила о сегодняшнем вечере.       - Вы хотели сказать об утре.       - Нет, я говорила о вечере, - поправила его я.       - Если считать, то с шести вечера прошло девять часов.       - Не верю вам, город слишком живой для трех утра! – сказала я, укутавшись сильнее в теплый плед.       - Значит, вы просто не сидели тут до трех утра, раз думаете так.       - А вы сидели?       - Мне приходилось дожидаться, пока вы уйдете, в каждый вечер, чтобы провести тут ночь и дождаться утра, - улыбнулся он, заглядывая мне в лицо, после чего отвернулся и стал смотреть на город. Руки его продолжали спокойно лежать на коленях. Он не шелохнулся с тех пор, как подсел ко мне на скамью. Выглядело это несколько карикатурно. Деревянный солдатик двигает ртом, смеется, не поднимая плеч, и сдвигает голову, не поднимая рук от коленей.       - То есть, вы хотите сказать, сегодня я не дала вам спокойно тут посидеть, задержавшись подольше?       - Именно так, - голова его не сдвинулась ни на миллиметр. Обычно, произнося эту фразу, люди непроизвольно кивают головой.       - Расслабьтесь, мистер Холмс.       Что?       - Я не причиню вам вреда. Мне просто хочется посидеть тут в оставшиеся мне три часа.       После этого я действительно расслабилась. Или мне так показалось, потому что была уже заинтригована этим человеком, а не напугана.       - Что будет после? Вам нужно на работу?       - После – придет рассвет. И птицы снова запоют мне песни.       - Вы уходите отсюда на рассвете?       - Да.       - Тогда я побуду тут с вами до конца.       Незнакомец в старомодном пальто одобрил мое предложение холодной улыбкой, не коснувшейся его глаз.       Я разглядывала его оставшиеся три часа. К рассвету лицо его приобрело живые краски. Мужчина перестал казаться мне мертвенно бледным, а руки его в моих глазах уже не были такими белыми. Он все еще сидел, как солдатик, но иногда поворачивал ко мне голову.       Не помню, о чем мы говорили, и говорили ли мы вообще.       На рассвете он поднялся со скамьи и встал напротив меня. Мужчина стоял между мной и рассветом. Солнце купалось в облаках, поднимаясь из-за города. Сначала красно-оранжевое сияние окутало высокий силуэт, но потом, когда солнце полностью поднялось из-за дальних домов на горизонте, его лучи прошли сквозь моего незнакомца. И он стал растворяться в утреннем солнце, словно мираж. Печальные глаза глядели прямо мне в лицо. В тот момент, когда его тело стало совершенно прозрачным, он попытался сказать мне одно слово. Его голос потерял всякое звучание, в нем больше не было глубины. Еле слышное «спасибо» прозвучало у меня в голове так, будто это была моя собственная мысль, но ощущение ее инородности пронзило душу.       Я встала, когда он растворился в воздухе. Плед легко упал с моих плеч.       - Кто вы? – только и сказала я, но услышала, как наконец-то запели птицы.