The most intimate

      — Нет, Чонгук, перестаньте, — облюбованные солнцем, почти выгоревшие волосы развеваются на ветру, позволяя ему прокладывать в них незаметный путь. Карие глубокие и не по годам умные глаза щурятся, а юноша совсем потерял этому оправдание: на сером небосводе сегодняшним днём правят свинцовые грозовые тучи, не оставляя огненному диску места.       Цветущий май пробудил Англию от дремоты. Зелёные бегущие ковры свежей травы под ногами заставляют чувствовать себя наполненным жизнью. Златовласый юноша делает один глубокий вдох в попытках остановить такой неприличный, искренний смех, рвущийся из груди. Лёгкие дышат дождливостью, вот-вот захлестнувшей Кембридж. Он в наслаждении прикрывает глаза и, нормализуя темп после недолгого лёгкого бега, запрокидывает голову назад и растягивает губы в еле заметной на них мягкой улыбке, позволяя себе такую вольность. Слабый ветерок скользит по его бархатной коже лица, лаская своей свежестью.       — Почему нет, Тэхён? — такие же тёмные шоколадные глаза, обрамлённые густыми, пушистыми ресницами, неотрывно изучают чужое смуглое лицо, спускаясь к тонким, аккуратным запястьям и вновь поднимаясь к запутавшимся светлым волосам, они то и дело застывают на чём-то одном: Тэхён в совокупности своей изящной простоты и грации изумителен. — Я обидел вас? — в его интонации столько напускной серьёзности.       Чонгуку всегда было свойственно это безудержное детское ребячество.       — Что вы? — ладони взволнованно взмывают вверх, эмоционально демонстрируя всё несогласие их обладателя. Излишняя жестикуляция, присущая только одному представителю английского молодого общества, совсем не вредила ему. — Нисколько.       Поймавший играющую на чужих губах несдержанную улыбку взгляд тут же отводится в сторону. Тэхён сразу же понимает, в чём дело.       — Снова потешаетесь, — смело утверждает неопровержимый факт, чувствуя, как щёки предательски теплеют.       — Простите мне, — виновато звучит в ответ, — я лишь считаю, что ваши эмоции гораздо более значимые, чем галантное равнодушие, — без толики неуверенности произносит юноша, заглядывая в смущённое услышанным признанием лицо. Тэхён всё пытается скрыть результат чужих откровенных речей.       Так и должно быть. В нынешнее время современное общество учтиво следует нормам поведения, являя лик процветающей интеллигентной Англии девятнадцатого века. Холодность взглядов и безукоризненный нрав служат основами каждого порядочного и уважающего себя человека. Тэхён ведёт себя так, как подобает благовоспитанному молодому юноше. Выходцу из благополучной образованной семьи следует сдерживать свой нерастраченный пыл. Будучи учащимся высшего учебного заведения, он безусловно обязан быть тем, кто удостоен почётного звания добропорядочного студента Кембриджа.       — Кажется, ожидается дождь, — он вновь поднимает глаза к небу, только бы не встречаться со смеющимися напротив. Чонгук никак не может удержаться от простодушного смешка, наблюдая неприкрытую робость в чужих действах.       — Когда он снизойдёт до нас, — чуть более скромно посылает он вопрос в безмятежное воздушное пространство, огибающее их молодые тела. — Могу я поделиться с вами чем-то очень сокровенным?       Ветер всё ещё раскачивает пышные деревья, проскальзывая сквозь длинные пальцы.       Тэхён, аристократично изогнув густую бровь и устремив на него свой пристальный взгляд, медленно утвердительно кивает, вновь отворачиваясь и шагая в нужном направлении. Намеченным маршрутом в обеденный перерыв являлась задняя сторона здания. Беседка, облюбованная ими, в это время должна пустовать. Тэхён пропускает непозволительную мысль о том, какие слова хотелось бы услышать от юноши и, сам себе поражаясь, заливается слабым румянцем, ускоряя шаг. Чонгук в его поведении читает даже едва уловимые мелочи. Такой он обворожительно предсказуемый.       Темноволосый юноша ступает за ним следом, огибая зелёный газон. В одно мгновение он даже хочет ухватиться ладонью за трепыхающийся от столь спешной ходьбы чёрный плащ, но это желание в себе тотчас пресекает, опуская поднятую ладонь. Ему ещё предстоит проявить невиданную наглость.       И в момент, когда чуткого слуха касается первый раскат ревущих небес, всё внутри замирает, заставляя замедлить шаг. Тэхён перед ним моментально останавливается, поднимая изящную кисть. Кончика большого пальца нежно касается холодная капля, подаренная майским днём. Он, не скрывая в своём сбитом дыхании, напрягающим вздымающуюся грудь, волнения, оборачивается и выискивающе глядит в небывало серьёзные прекраснейшие — он честен с собой — глаза. Очередная одинокая капля опускается на его щёку, затем встречается с кончиком носа. Чонгук, безмолвно наблюдающий за тем, как смуглое юное лицо оглаживает прохладный весенний дождь, никак не может позволить себе сдвинуться с места, но ему невозможно сильно хочется это сделать. Тэхён прекрасен. В него влюблено и солнце, обласкавшее его нежную кожу, и дождь, завивший белокурые вихры. В Тэхёна влюблена сама Вселенная, и для Чонгука остаться в стороне было бы самым гнусным, что более — кощунственным.       Набрав в грудь побольше воздуха, он немного успокаивается, чувствуя, как безмерно громкий стук в грудной клетке своими ласковыми ладонями утешает могущественная мать-природа, окутывающим каждую частичку этого мира запахом пропитывая его полностью. Он делает короткий шаг вперёд, не отводя от чужих удивительных по своей красоте глаз своих, затем ещё короче — самый маленький, последний, оказываясь к светловолосому юноше непозволительно близко. Ближе, чем когда-либо до этого момента. Он снова рассматривает чужое лицо с ещё большей заинтересованностью, замечает, как у Тэхёна от непривычной близости тяжелеет дыхание, шумными выдохами доносящееся до ушей. Сладостнее звука в мире нет — Чонгук готов твердить об этом неустанно. У златовласого Тэхёна нижняя губа совсем чуть-чуть подрагивает, он прежде никогда себя не чувствовал так растерянно. Могут ли благовоспитанные юноши вести себя столь неподобающим образом?       — Что вы себе позволяете? — голос покидает, рассыпаясь тихим шёпотом, когда Чонгук своими мокрыми пальцами касается его скулы. Тэхён не может контролировать то, что неистово клокочет внутри.       — Украсть у вас поцелуй, — шепча, вторит ему юноша, бросая жаждущий взгляд к пухлым губам, и возвращается вверх, внимательно глядя в глаза. А в них не сопротивление, способное разбить самое ценное, что у него есть, а изумление и что-то еще, хрупкое и совершенно отличное. Нечто особенное, растапливающее непоколебимую сдержанность.       — Нет поступка ниже воровства, — слова обрываются дрожью в тихом голосе. Тэхён не в силах отвести взгляд, не в силах заставить себя дышать ровно.       — Вы ведь протяните мне руку, когда понадобится подняться? — природа вокруг поёт свои колыбельные. Она не способна лишь убаюкать два пламенных сердца, вслушивающихся в неравномерное биение друг друга.       В шуме прохладного майского дождя растворяется их первый поцелуй.       Вопрос остаётся без ответа, уносится ветром куда-то далеко. Тэхён даже не предполагает, куда и ответит ли когда-то — он уверен, Чонгук обо всём уже имеет представление. Мягкие губы, мнущие его собственные с неприкрытой нежностью, уверенно размыкаются: Чонгук с его позволения честно показывает то, что безоговорочно поселилось внутри него — самое прекрасное, бесценное сокровище, великодушно подаренное юностью. Горячее дыхание оседает на чужих губах, заставляя Тэхёна дрожать всем его молодым телом. Он, укрывшийся дождевым покрывалом, не чувствует и доли холода. Дождь заботливо остужает его, разгорячённого от бьющих через край эмоций. Он невесомо скатывается по безостановочно сливающимся воедино губам.       Весенний день своею теплотой ласкает две стоящие в безмолвии фигуры.       — Могу ли я украсть у вас ещё? — доносит темноволосый юноша свой шёпот к чужим ушам, не поднимая век. — Мне слишком мало.       Природы колыбель не в силах укротить его желание.       — Для чего же вы спрашиваете, если всё равно исполните? — ему в ответ несётся сбитое дыханье, палящим жаром оседающее на устах. Тэхён противиться не станет, он лишь трясётся, как осиновый листок в промозглый месяц перед декабрём. Волнение чужие руки нежно усмиряют, и губы вновь встречаются с его.       И неизвестным кажется ему, что есть желаниям свободу дать. Но в это мгновение ему отчего-то думается, что это в стократ прекраснее, чем держать взаперти обездвиженные крылья желанной вольности. Быть может, алеющие щёки Чонгук и вовсе не заметит? Он, отстранившись, быстро устремляет шаг вперёд, не замечая, как широко растягивает уголки сладчайших губ его неравнодушия освободитель.