На грани

Просыпаться рано утром уже вошло в её привычку. Правду говорят, что сложно только первые дни. Некоторые приводят даже примерное число этих дней — 21, утверждая, что именно за такой промежуток времени совершаемые действия входят в привычку. Проверять это, конечно, мы не стали, поэтому поверим на слово. Проснуться, приготовить завтрак, отвезти дочь в школу, прибраться в доме. Как распорядок дня. Всё в одном и том же порядке. Благо пока не намечалось концертов и репетиций, только одно интервью и парочка песен на концертах к 9 маю маячили где-то впереди. Но это не столь важно. Разберётся. Справится. Главное не сбиваться с этого уверенного пути. Смахнув пыль с полок, Пелагея взглянула на часы на стене, которые тоже не мешало бы протереть. Одиннадцать утра. Через час уже стоит ехать за дочерью в школу. Нет, всё-таки нести всё на своих плечах тяжело. И хоть по последним договорённостям у них с Биланом было шаткое перемирие, позволяющее тому отвозить дочь в школу, или же забирать оттуда, сегодня об этом его просить явно не стоило, по простой причине вчерашних его выходок. Кстати, ведь даже не позвонил, не извинился. Ничего не помнит и не смотрел вчерашние сообщения на трезвую голову? Или удалил вчера, чтоб стыдно утром не было, и теперь ничего ему не напоминает о такой оплошности? Ну ничего… Пелагея едва ли не потёрла руки, ехидно усмехаясь и предвкушая феерию. Не задумываясь, она набрала номер бывшего мужа, спеша напомнить ему о вчерашних проступках. Долгие гудки никогда не были предвестниками чего-то хорошего. Однако, Поля продолжала упорно нажимать на знакомый номер каждый раз, как только её автоматически отключали с линии. На третий раз она даже начала было думать, что это его новая тактика избежания стыда — простой игнор его звонков. Однако, когда она обречённо нажала на контакт с именем «Муж» в пятый раз, уже не ожидая ответа, на том конце послышался невероятно сонный голос.  — Любимая, я конечно понимаю, что ты соскучилась, но необязательно звонить в такую рань.  — Ты не протрезвел что ли ещё? — усмехнулась Пелагея, садясь в кресло и устраиваясь в нем поудобнее, — время одиннадцать утра.  — Как одиннадцать? — встрепенулся Дима, от чего даже голос его стал несколько бодрее, — господи, мне же сегодня в два нужно быть на студии, привнести последние штрихи в новую песню.  — А вот так вот, — не скрывая улыбки, ответила Пелагея. — Думать надо было, а не напиваться как свинья.  — Так, погоди, — мыслительный процесс этим утром явно был не его компетенцией, — ты была в курсе, что я вчера пил?  — Ещё бы, — хмыкнула блондинка, уже предвкушая дальнейший их разговор.  — Так что ж ты мне не сказала командным голосом, как жена: «хорош пить, иди спать, завтра утром не проснёшься же»?  — Знал бы ты, сколько раз я вчера повторила этот мудрый совет тебе вслух, — закатила глаза Пелагея. — Но, видимо, ты решил, что раз я бывшая жена, то можно меня и не слушать.  — Так… — кажется, в голове Билана запустились новые процессы, — а как ты вообще узнала? Ты мне позвонила? А зачем, если мы в разводе?  — А чтобы ответить на этот вопрос: открой свои sms-ки мне и посмотри. Очень много интересного вычитаешь.  — Я что, себя вчера ужасно вёл? — крайне виноватым голосом спросил мужчина, от чего при других обстоятельствах Пелагея пожалела бы его, но тут она слишком упивалась своим триумфом.  — Не буду спойлерить, дорогой, сам всё прочтёшь, — плохо скрывая смех ответила она и бросила трубку. Тихо посмеиваясь, она таки смахнула пыль и с часов, после чего, убрав все агрегаты для уборки в предназначенное для них место, вернулась к телефону, ожидая, когда же Билан позвонит ей вновь, чтобы поделиться своими впечатлениями. Ну или не позвонит, потому что сгорит от стыда. И то и другое казалось ей сегодня ужасно забавным и вспоминать, что ещё буквально вчера она переживала за его состояние, девушке ни в какую не хотелось. Входящий телефонный звонок оказался для неё одновременно самым ожидаемым и самым неожиданным событием сегодняшнего дня. В очередной раз всплывший на экране и уже слегка осточертевший за эти сутки «Муж», можно сказать, выбил её из колеи.  — Алло, — только и могла ответить она, мгновенно позабыв все издёвки и колкие словечки, которыми планировала осыпать Диму после того, как тот прочитает вчерашние излияния.  — Извини, — так же неловко ответил он. — Это странно читать даже мне. Я был не в себе и не контролировал всю эту чушь, что лилась у меня равномерным потоком. Как-то, знаешь… включил грустную музыку… и оно пошло… жажда беспочвенного драматизма, что ли… не знаю. Не воспринимай всерьёз. Мне правда очень стыдно за всю ту околесицу. Прости.  — Да ладно, с кем не бывает, — отмахнулась Пелагея, чувствуя неудовлетворённость его эмоциями. Чего-то другого она ожидала, а не извинений, списывающих всё на невменяемость.  — Действительно, — согласился Дима. — Кстати, у нас один-один.  — В смысле? — не поняла Пелагея.  — В сотворении всякой дичи в нетрезвом состоянии, — объяснил Билан. — Ну то, что я не звал тебя переспать со мной, уже радует, — он вполне себе искренне рассмеялся. — Так, понаписал строчек из песни, которые мне казались максимально драматичными, чтоб создать иллюзию драмы. Пелагея в этот момент почувствовала, будто бы тысяча стеклянных осколков сейчас впиваются в её горло с его словами, не давая возможности ответить. Да, она, пожалуй, наворотила чего-то даже поинтереснее, однако, между ней и Биланом было большое отличие. Она не брала своих слов назад. И до сих пор не жалела о предложенном, считая это весьма логичным и менее интимным, чем все те красивые слова, что пришли ей вчера от имени бывшего мужа.  — Да, точно, — с лёгкой усмешкой ответила она очень немногословно, чувствуя, как после этого её понемногу отпускает. — Надеюсь, мы не будем продолжать эту игру и сойдёмся на ничье?  — Было бы очень неловко, если нет, — ответил Дима.  — Да, и… — ухватываясь за всплывшую в памяти информацию, как за ту самую спасительную соломинку, выпалила Пелагея, — не забывай, что завтра или послезавтра твой день с Соней.  — Я не мог такое забыть, — ответил он. — Попроси её позвонить мне, как она освободится, чтобы мы решили как это всё провернуть. И… ты отпустишь её ко мне с ночевой? Вот так. Будто бы его мотивация была только в том, чтобы провести с дочерью чуть больше времени. И то, что при таком раскладе он заберёт её со школы в один день и отвезёт в школу на другой, тут будто бы абсолютно не прт чём. Совершенно не важно, что так минимизируются все взаимодействия между ним и Пелагеей.  — Ей наверное будут нужны какие-то дополнительные вещи, другие учебники на следующий день, — пробормотала Пелагея, прекрасно чувствуя его истинную мотивацию и при этом противореча самой себе. Она не хотела видеть его сейчас. Не ближайшие недели две точно. Нужно забыть о всей этой чепухе и свести контакт на нет, чтобы вернуться к прежней жизни, но она отчаянно пыталась этому помешать? Зачем? Больная на всю голову, видимо, но не Биланом, как написали бы какие-нибудь романтики, а просто больная.  — Так большинство из них можно просто купить, для её же удобства, чтоб девчонка не таскала с одного конца города на другой кучу личных вещей и имела по экземпляру в доме каждого из родителей, — беспечно пожал плечами Дима, тоже не понимая вообще ничего кроме того, что после пьяных sms-ок он не сможет даже банально посмотреть в глаза бывшей жене, а потому, упорно настаивая на том варианте, в котором им не придётся пересекаться. — Ну, обговоришь с ней лично, лучше, — скомкано добавила она. — Пока. — и сбросила трубку, не дожидаясь ответного прощания. Часы показывали половину двенадцатого и в их равномерном тиканье ей слышалась какая-то скрытая насмешка. Ну точно больная, кто ж ещё пассивную агрессию в неодушевлённых вещах видит? Покачав головой, она отправилась в ванную, дабы ополоснуть лицо прохладной водой, а после на скорую руку собралась и отправилась за дочерью в школу. Вот так. И никаких посторонних мыслей. Только дочь, работа и дом.

***

Нельзя найти наречия, которое описало бы его настроение сейчас. Страшно? Нет, с чего бы ему бояться женщины, с которой прожил около девяти лет счастливой семейной жизни. Мерзко? Может быть. Но скорее от самого себя и от сложившейся ситуации, виновником которой вновь был он. Некомфортно? Это больше про удобство и ощущение ненужности/чуждости. А он же был уверен, что нужен. Как минимум, дочери, которая всё-таки не согласилась на его предложение не брать вещи из дома и поехать сначала домой, а потом уже к нему. При чём, он сам, никто за язык не тянул, при этом предложил забрать её после школы и подождать, пока она соберётся. Просто чтоб не напрягать лишний раз Пелагею. Просто потому что у него целый свободный день и он хотел сделать хоть что-то хорошее для них обеих. Именно поэтому он припарковался у школы, окинул здание мрачным взглядом и посмотрел на часы. Ещё пятнадцать минут до звонка. Как всегда. В нём никогда не было того самого чувства меры. Он либо приходил куда-то намного раньше назначенного времени и потом ждал и раздражался, либо мчал со всех ног, молясь успеть хотя бы впритык, но при этом, чаще всего опаздывая. Незначительно, минут на десять, но всё же. К тому же, он терпеть не мог опоздания и каждый раз устраивал в своей голове целый суд с адвокатом и присяжными, которые либо аргументировано защищали его, либо, наоборот, обвиняли в опоздании. Похоже на голоса в голове. Тоже больной. Идеальная пара, блять. Листая радиостанции, он надеялся найти что-то, что отвлечёт от мысли о том, что всё-таки придётся взаимодействовать с бывшей женой, как бы он не пытался этого избежать. Однако всюду крутили какую-то чушь, которая не была в его вкусе. Бросив эту затею, он взял телефон и открыл инстаграм, пролистывая фотографии в ленте. Однотипные. Скучно, девочки, как говорится. По этой причине и смартфон был отложен куда подальше, а пальцы мужчины пробежались по рулю, выстукивая какую-то непонятную дробь. Тем не менее, решение данной проблемы уже сформировалось в его представлении о дальнейшем векторе жизни. Надо всё обговорить ещё раз. Но уже не по телефону, а лично. Провести границы. Расставить точки и минимизировать общение. И он, кажется, уже знал как. Составлял пошаговый план, результат которого не должен был разочаровать. К счастью, время бежало быстро и вот уже в школе прозвенел звонок и Билан вышел из машины, дабы встретить дочь в холле школы и помочь ей, если вдруг что, проследить, хорошо ли она зашнуровала ботинки, или что-то в этом роде. Стоило ему только перешагнуть порог учебного заведения, как навстречу ему вышла и сама Соня собственной персоной. Радостно улыбаясь и размахивая пакетом со сменной обувью.  — Привет, — первым поздоровался Дима, не сдержав улыбки.  — Привет, пап, — кивнула ему девочка. — Как дела?  — Да хорошо, пожал плечами мужчина, как видишь, работы сегодня нет, вчера весь день ломал голову, как же и чем тебя увлечь, придумывал досуг. Мы ведь так давно не проводили время вместе, я даже соскучился.  — Я тоже, пап, — призналась Соня почему-то очень тихо, будто бы скучать по родителям было запрещено законом и за этим признанием обязательно последует наказание. Когда девочка переобулась и застегнула курточку, конечно же, под внимательным контролем отца, они взялись за руки и вышли из школы вместе. Дима предложил дочери забрать её портфель, чтобы она не тащила такую тяжесть на своей спине, но девочка гордо ответила, что это её вещи и только она несёт за них ответственность и не должна перекладывать её на плечи родителей. Усмехнувшись, Билан про себя отметил, что его дочь уже сейчас поняла такие вещи, осознать которые под силу далеко не каждому взрослому. И невероятная родительская гордость за то, что у него настолько смышлёная и мудрая не по годам дочь, переполнили его настолько, что ему самому казалось, что он вот-вот разлетится на миллионы разноцветных конфети. В машине они разговаривали о каких-то обыденных вещах. Дима интересовался школьной жизнью дочери, она же рассказывала ему о том, как ей нравится выводить буковки, но совсем не нравится решать примеры. А ещё, как выяснилось, им задали выучить стихотворение и, судя по всему, именно Диме вечером придётся выслушивать о том, как зеленеет травка и солнышко блестит. Но это его совсем не пугало. В отличие от того, что расстояние до дома, некогда бывшего их семейным гнездом, значительно сокращалось, а значит, перспектива разговора с бывшей женой о недавно произошедшем становилась всё более реальной, едва ли не осязаемой. Припарковав машину у дома, он улыбнулся Соне, стараясь, чтобы она не заподозрила ничего неладного, и затем, пропустив дочь вперёд, с максимально возможным невозмутимым видом отправился в сторону дома.  — Привет, - тихо поздоровалась с ним Пелагея, когда он вошёл в дом. Её взгляд был устремлён в какую-то точку на стене за его спиной. Он же внимательно рассматривал свои ботинки, не поднимая головы.  — Можешь пройти, — так же тихо продолжала она. — Соня, конечно, как самолёт умчалась в свою комнату собираться, но думать что же ей нужно, будет сто лет. Хоть я уже сама собрала всё самое необходимое на мой взгляд, меньше тридцати минут тут провести даже не надейся.  — Всё нормально, я подожду, — ответил он не шевельнувшись. Неловкое молчание достигло такой концентрации, что казалось осязаемым. Создавало меж ними плотную стену. И каждый не решался заговорить, ибо чувствовал за собой вину. Им обоим было крайне некомфортно находиться в этой чёртовой прихожей. Ему от того, что он высказал какие-то свои потаённые желания, навязал какую-то странную любовь, которая, на самом-то деле никому нужна не была; ей — от того, что она знает то, чего знать не следовало и в нормальных условиях никогда не узнала бы, будто бы влезла туда, куда не просили, а теперь несёт на себе тяжкий груз чужих тайн не в праве открывать рот и комментировать это в любом ключе.  — Я… хотел поговорить, — наконец собрался с силами Билан, — насчёт позавчерашнего инцидента.  — А о чём там говорить? — с вызовом подняла голову Поля, посмотрев прямо в его глаза, но тут же не выдержала напора и отвела взгляд. Он так же вновь продолжил взглядом полировать свои ботинки.  — О том, что это всё абсолютная ерунда, — тихо признался он, не смотря на то, что где-то в глубине его души всё буквально орало: «никакая это не ерунда, придурок». — Просто перепил. Просто наслушался грустных песен и вспомнил как оно всё у нас раньше было. Захотелось тоже какого-то надрыва и драмы, чтоб прочувствовать всю эту атмосферу. Вот ты и стала против воли актрисой моего драматического театра. Не принимай близко к сердцу, правда, это такая же бессмыслица, как и всё, что мы оба постоянно несём, чтобы скрыть правду о разводе.  — Ну да, — горько хмыкнула Поля, — ты уже отмечал: мы квиты. Я спьяну позвала тебя переспать, ты признался в любви. Что делать? Ответ очевиден — не пить. Она пыталась перевести это в шутку, но выходил лишь едкий колючий сарказм. Возможно потому, что для неё самой эти действия вовсе не были равноценными. Она тогда хотела лишь физического удовлетворения, чего-то низменного и простого. То же, что натворил Билан, она воспринимала как надрыв, как откровение, о котором больше нет сил молчать. Это гораздо сильнее, чем просто заняться сексом. Возвышанее. Более интимно и сокровенно. И от такого разграничения становилось лишь тяжелее и хотелось зарыться куда-нибудь, как страус в песок, и только там дать волю всем этим непонятным эмоциям, бушующим в груди Пелагеи.  — Значит, больше не будем, — невесело хмыкнул Билан, украдкой взглянув на жену, но тут же отведя взгляд. — На самом деле, забудь и больше не вспоминай. Просто дурацкая пьяная выходка. Он повторял это вновь и вновь то ли для неё, то ли для того, чтобы переубедить самого себя. Но получалось в любом случае плохо. Их взгляды бегали по углам, всячески стараясь не пересечься, потому что если бы это случилось, исход был бы ещё более печальным. Очень хотелось закричать, повысить голос, сказать наконец всё, что сейчас крутилось в голове. В любой: хоть в брюнетистой, хоть в блондинистой. Но на другой чаше весов был их ребёнок, для которого они больше не ругаются. И от того было ещё паршивее.  — Я поняла, не стоит повторять сто раз, — наконец выдохнула она. — И что все эти слова — неправда, тоже, так что не волнуйся. И вновь молчание, ещё более тяжёлое, чем прежде.  — Да пройди ты уже наконец, что стоишь у входа как придурок, — чуть повысив голос, первой не выдержала Поля, — ничего с тобой не случится, если ты посидишь на моём диване. Или я настолько уже тебе противна, что и в дом, где я живу, заходить не хочется?  — Не кричи, — тихо отметил он, послушно снимая обувь, — для Соньки мы больше не ругаемся, забыла?  — Забудешь тут, — буркнула блондинка, сама не понимая что делать дальше. Сидеть молчать? Ну, а в принципе, почему бы и нет? В коридоре стояли молчали, а тут, хотя бы, сидят на мягком диване. К их обоюдному счастью Соня в этот раз собиралась очень даже быстро, а потому они не успели ощутить все уровни неловкости этого момента, когда дочь уже спустилась к ним.  — Готова? — задал Дима наиглупейший вопрос, просто чтобы развеять тишину.  — Да, — кивнула девочка и отдала ему сумку с вещами, а сама обняла маму, с которой ей предстояло расстаться практически на сутки. И было в этом тоже что-то такое драматичное. Может быть, потому что они втроём на данный момент уже не выглядели как семья, может быть, потому что Соня на самом деле была очень привязанным к матери ребёнком и разлуки даже на сутки давались ей не всегда легко. А может, дело было и в том и в другом сразу. Кто ж разберёт?

***

 — Что делаешь? — спросил Дима, зайдя в комнату и заметив дочь, сидящую за столом. На самом деле, они провели уже много времени вместе, решили все примеры по математике и выучили то самое пресловутое стихотворение, а теперь брюнет отчаянно соображал: чем же накормить дочь на ужин, а та в свою очередь развлекалась как могла.  — Рисую, — ответила Соня, старательно выводя на бумаге что-то.  — А что, можно посмотреть?  — Да, конечно, — просто ответила она. — Дом рисую.  — Ой как красиво, — вполне искренне восхитился мужчина подходя ближе и рассматривая рисунок. — На ваш с мамой дом чем-то похож. А в нём будет жить какая-нибудь принцесса?  — Нет, это просто домик, — ответила девочка. — Но можно нарисовать принцессу рядом, будто она вышла погулять.  — Да-да, — кивнул мужчина, окидывая взглядом пространство в поисках своего телефона. Однако, данного предмета нигде не было, что его слегка расстроило, и он пошёл на поиски, оставив дочь дорисовывать картину в одиночестве. Телефон, к слову, оказался на кухонном столе, где мужчина ещё минут двадцать назад задумчиво рассматривал имеющиеся продукты, прикидывая что же такого необычного он может приготовить для дочери. Но, конечно же, такая маленькая деталь как телефон вылетела из его головы и ради того, чтоб его найти, пришлось обойти все комнаты квартиры. Взяв его с собой, мужчина снова направился к дочери, которая, как оказалось, времени не теряла, и уже успела нарисовать рядом с домом чью-то фигурку.  — Как красиво, — отметил Дима, задумчиво рассматривая белокурые локоны, которые дочь старательно выводила жёлтым карандашом. — На маму твою похоже.  — Да? — удивилась Соня, в чьи планы как-то не входило рисовать именно маму. — Ну ладно, пусть будет мама, — пожала она плечами, отложив в сторону жёлтый и решив нарисовать получившейся девушке оранжевую корону, — тогда нарисую рядом ещё и себя. Но тогда… — она задумалась, — тогда мама не будет принцессой, а уже станет королевой.  — Почему? — не понял логики дочери Билан.  — Ну потому что она уже мама, у неё есть ребёнок. Тогда выходит принцесса я, а мама — королева, мама принцессы.  — А разве королева — это не жена короля? — поинтересовался Билан, всё ещё не очень понимая детского мышления.  — Ну так-то да, — согласилась с ним Соня, — но вы же разводитесь, значит у меня она будет королевой, потому что она — мама принцессы. А то нехорошо как-то получается. Была королевой, а потом развелась и что, снова просто мама? Скукота.  — Ну ладно, — согласился Дима, — а может и меня нарисуешь?  — Ладно, только для этого нужен ещё один листок, — быстро отреагировала Соня, вводя отца в ступор. Зачем тратить бумагу Билан категорически не понимал, ведь рисунок был не очень масштабным и на краю листа вполне мог уместиться ещё один человечек.  — Может ты рядом где-нибудь нарисуешь? — спросил он, будучи не уверен, что в его доме вообще ещё есть чистые листы бумаги.  — Ну ты же с нами не живёшь, — возразила Соня, — вот я и нарисую тебе отдельный домик и тебя.  — Но мне будет совсем скучно одному, — заторможено выдавил Билан, осмысляя сказанное. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что ребёнок уже принял и усвоил новую модель жизни: она с мамой, папа отдельно. Что развод это не угрозы и не шутки, а вполне такая надвигающаяся реальность.  — А я рядом с тобой себя нарисую, — предложила Соня. — Мы же иногда ходим гулять вместе, я вот к тебе приехала в гости сейчас.  — Ну да, — кивнул Дима, всё ещё принимая новую информацию. Значит, для Сони уже нет глобальной проблемы с разводом. Психологи вообще утверждают, что детская психика намного проще и легче адаптируется к любым изменениям и дети проще переживают какие-то проблемы и неурядицы жизни. И, видимо, ему сейчас продемонстрировали истинность данной гипотезы на конкретном примере, эмпирически. А раз Соня уже приняла эту информацию, не значит ли это, что им теперь необязательно строить из себя подобие семьи и спокойно высказывать свои претензии друг к другу? Которых (ну претензий), к слову, стало значительно меньше. — Слушай, — опомнился он, вспоминая первоначальную цель, с которой, собственно, и пришёл к дочери и начался этот разговор. — Как ты смотришь на то, что на ужин мы с тобой закажем пиццу?  — Мама говорит, что еда должна быть полезной, а пицца — это не полезно, ответила девочка, увлечённо штрихуя причёску «папы» на рисунке.  — Ну один раз можно же, ничего не случится. Ну не полезная, зато вкусная, — продолжал стоять на своём Дима, не имея ни сил, ни желания на то, чтобы посвятить ближайший час готовке чего-то полезного.  — Нет, нельзя.  — Мама ничего не узнает, мы ей не скажем.  — А какая разница: узнает мама или нет? Ну просто поругается немножко. Ну, как всегда. Но на самом деле, ругаться будет за что, ведь это был мой выбор — есть или не есть всякую гадость. И моя вина там будет, потому что я не отказалась. Билан сделал глубокий вдох, а затем так же медленно выдохнул. Дочь удивляла его с каждой минутой всё сильнее. Такой силой воли и верностью принципам обладает далеко не каждый взрослый, находя себе оправдание, или же сваливая свою вину на других и продолжая при этом спокойно жить. А Соня же уже в семь лет имела такую нравственно-моральную базу, какой ни один, даже самый добропорядочный человек похвастаться бы не мог. Только вот одна беда: никто в этом мире не соблюдает все эти правила, предписания и наставления родителей, а значит, принципиальной и твёрдой в решениях Соне будет ой как непросто жить…  — Ну ладно, тогда давай вместе решим, что же будем есть на ужин из разряда более полезных продуктов, — наконец примирительно улыбнулся он, приглашая дочь в объятия.