мы те, кто мы есть

Хаширама впервые его увидел в стране Песка, солнце играло бли­ка­ми на его матовой белой коже, лицо его застыло маской. Он вызывал страх и восторг лишь одним своим видом, а ещё интерес, который Хаширама даже не пытался скрыть. Хаширама неустанно оглядывался, цепляясь глазами за острые, точеные черты лица, пока он не скрылся за крышами домов после того, как их взгляды встретились. Хаширама сразу узнал в нём цукумогами — ожившая, старая вещь, обретшая характер и разум. Он видел несколько раз таких, когда был моложе и привычка избавляться от ненужных вещей казалась лишней тратой времени: всего лишь одинокий сандаль, что пришёл ночью, и обнял короткими, кривыми ручёнками за шею как старого, близкого друга. У Хаширамы тогда колени тряслись, зато привычка следить за своими вещами стала необходимостью. Но такого цукумогами Хаширама видел впервые, потому что этот цукумогами выглядел, как человек, двигался, как человек, смотрел, как человек. Лишь глаза его выдавали, слишком безликие и пустые, будто он познал всю тяжесть этого мира и оставил себя под ней. Это было каким-то навождением: вернувшись в Коноху и упорно занимаясь обязанностями Хокаге, мысли то и дело уплывали куда-то в страну Песка, где память настойчиво рисовала белую кожу и белые волосы, лишь губы были одним ярким пятном на теле этого цукумогами. Хаширама не мог ничего с собой поделать, из раза в раз одёргивая себя от желания вернуться в деревню Песка и хоть одним глазком снова взглянуть на этого цукумогами. Хотя бы раз, всего один-единственный раз, чтобы хорошо запомнить его лицо в своей памяти. Вскоре всё же поддался желанию и исходил все улицы деревни, скрытой в песках, пока не нашёл этого цукумогами. Его звали Тобирама. Он не знал, что от него было нужно, лишь отступал назад, когда Хаширама позволял себе подойти слишком близко. А потом с таким же интересом изучал Хашираму в ответ, будто видел живого человека впервые. Хаширама предложил ему переселиться в Коноху после получаса взаимных разглядываний, потому что был готов защищать Тобираму так же, как и остальных жителей деревни Листа. Потому что Тобираму хотелось защитить, он выглядел как тот, кто нуждался в поддержке, хоть настойчиво и упорно от неё отказывался. Хаширама сам был таким же, поэтому предлагал без колебаний, а Тобирама так же просто согласился. Жить с ним в первое время, пока Хаширама не нашёл бы ему новый дом. Тобирама был тихим и молчаливым, лишь иногда дарил Хашираме несколько фраз, отчего тот был до одури счастлив. Хашираме хотелось спросить, узнать, откуда Тобирама взялся такой, но боялся спугнуть, сболтнуть лишнего и отдалить его от себя, когда их отношения мало-помалу начали теплеть. Кожа Тобирамы — белая, на вид гладкая, словно шёлк. Хашираме хотелось коснуться её ладонью. Губы — налитые и манящие, будто сделанные рукой мастера. И к ним Хаширама тоже хотел прикоснуться. Тобирама не моргал, не дышал даже, его лицо застыло безэмоциональной маской, когда он перестал говорить, и походил на мраморное изваяние всё больше. Его тело застыло в одной-единственной позе. Ни рывков, ни поворотов, ни шороха, что давало осознанное понимание: Тобирама — не человек и никогда им не был. Но было кое-что намного важнее: Тобирама чувствовал, понимал, мыслил. И если не это определяло человека в человеке, то Хаширама был готов обрезать свои волосы, доказывая обратное. По сущности Тобирама не был человеком, по сути же он был добрее, отзывчивее, справедливее, чем любой из смертных, которых встречал на своём пути Хаширама. Цукумогами перенимали черты характера своих владельцев, создатель Тобирамы же был достойнейшим из людей. Тобирама был прекрасен, без изъянов на теле и личности, без присущей людям жадности, зависти и корысти. Тобирама был лучше любого из людей в мире шиноби, Хашираме было достаточно лишь одного разговора, чтобы захлебнуться им. — Ты не он, но ты так похож на него. О ком Тобирама говорил — не требовало объяснения. Его нещадно тянуло к человеку, который его создал. Тому самому, который дневал и ночевал над своим творением, упорно и неустанно доводя до совершенства. Он искал его вечность, пока не понял, что искать некого. Люди не вечны, а их творения — да. Вот только не каждый после себя оставляет прекрасного юношу с матовой и шелковистой кожей, с характером, личностью и голосом. Вечно молодого, вечно прекрасного, вечно терзающего себя поисками того, кого уже давно не существовало. — Ты не он, но мог бы им стать. Давай, Хаширама, расхлёбывайся, захлёбывайся своей чёртовой любовью, пей её большими глотками до самого дна, и умри, видя перед собой лишь лицо Тобирамы, на котором стёрт и возраст, и эмоции. Ведь ты так этого хочешь. Будь честен с собой хотя бы сейчас. Ведь Хаширама смертный, а Тобирама — нет. Тобирама прожил одну большую жизнь, где исходил все тропы в поисках одного-единственного человека, и никогда не находил. Ведь Тобирама был переполнен лишь одной недостижимой целью в то же мгновение, как обрёл волю и разум. Она его и терзала, и ломала, и изводила до невыносимой боли каждый раз (об этом не нужно говорить, но слишком очевидно, чтобы не заметить). Тобирама прожил одну жизнь, где её смысл нещадно ускользал сквозь пальцы. Хаширама же мог подарить ему другую, и заполнить её собой до краёв. Хаширама желал стать не его хозяином, а его другом (для начала). Тобирама, не приученный к физическому контакту, боязливо скалился, когда Хаширама впервые коснулся его ладони своей. Его кожа на вид — шёлк, на ощупь — бархат. Это лучше, чем Хаширама себе представлял. Тобирама наблюдал выжидающе, как дикий волчонок, за работой Хаширамы в резиденции Хокаге, несмело подкрадывался ближе, читая одну из бумаг. Хаширама замирал, не дыша, и отмирал лишь тогда, когда Тобирама смотрел в ответ донельзя умными глазами. Хаширама был готов попробовать и сделать этого цукумогами своим, чтобы избавить его от терзаний. Он был готов попробовать, потому что возжелал его тело и душу в то самое мгновение, как только увидел. Им обоим это было нужно, чтобы перестало ломить костями наружу. Тобирама весь был ярким и свет­лым, зо­ло­тис­тый от­блеск солнца ис­крился в его гла­зах озор­ны­ми бли­ка­ми, буд­то дра­го­цен­ный ка­мень. Хаширама закрывал глаза и чувствал: Тобирама был рядом с ним, где-то глубоко за рёбрами. Хаширама заставлял себя не дрожать, когда впервые потянулся к его лицу ладонью, но, когда пальцы коснулись мягкого мрамора, всё равно инстинктивно вздрогнул. Тобирама же накрыл его ладонь своей и замер, разомкнув рот. Выглядело это так, будто он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Его звали Бутсума, и глаза Хаширамы были так чертовски похожи на его: такие же большие и наполненные жизнью. Тобирама искал их в каждом человеке, но никогда не находил. Он говорил об этом с такой болью, что сердце Хаширамы начинало ныть. Его звали Бутсума, он был так же мудр, как и терпелив, а ещё добр, когда это было нужно, справедлив, щедр и отзывчив. Хаширама слушал и понимал, почему Тобирама так упорно этого Бутсуму искал. Если бы Хаширама знал, что такие существуют, то сам бы пустился на поиски. Ведь его творение имело не только тело, характер и разум, в нём зародилась душа. Разве это возможно, чтобы скульптура имела душу? Бутсума оставил в своём творении частичку себя, иначе никак нельзя было объяснить всё в Тобираме. — Мне приятно, что ты стараешься стать моим другом. Голос Тобирамы был ровным, интонацию в словах было сложно угадать, поэтому Хаширама даже не стал пытаться. Лишь шагнул ближе, сжал плечо ладонью и приобнял, нерешительно и робко, так, словно был не уверен в том, что делал. Именно тогда Хаширама услышал его первый несмелый выдох, он обжёг кожу на шее. Хаширама задрожал, и пытался сдержать себя, чтобы не напугать Тобираму. Тобирама дышал и, кажется, походил на человека больше, чем думалось Хашираме. Он дышал, и это было лучшей новостью за последнюю жизнь. Цукумогами были бездушными, ничего не знали о чести и доброте, с Тобирамой же всё было иначе. Тобирама чувствовал. Всей своей душой впитывал любовь Хаширамы и наполнялся жизнью. Тобирама был преисполнен благодарностью и дарил Хашираме все чувства, о которых знал, в ответ. К Тобираме питали любовь, создавая, он был обречён на то, чтобы его любили. Бутсума или Хаширама — не важно, но лишь Хашираме выпал единственный из шансов сделать его живым. Человеком. Существом из плоти и крови, который дышал, моргал, чувствовал боль не только душой. Хаширама был ему за это благодарен. Когда Хаширама прижался к его лбу губами — у Тобирамы забилось сердце, тихий стук залился прямо в уши. Хаширама прижался к его грудине лицом и провёл рядом с его сердцем полночи, а, может, и всю ночь, и у дня отобрал утро для того, чтобы исцеловывать до собственных всхлипов лицо Тобирамы. Его сердце билось, и Хаширама видел в его глазах страх, непонимание, нерешительность, но больше всего — страх. Поэтому успокаивал: — Всё нормально, это просто сердце, у меня тоже такое. А потом прижимал его мягкую, тонкую, белёсую руку к своей грудной клетке и не мог оторвать глаз от удивлённого лица Тобирамы. Это было просто сердце, но Тобирама слушал его стук так внимательно и заворожённо, что Хаширама беззвучно зарыдал. Тобирама становился человеком, и была в этом какая-то справедливость. Он отпускал все свои терзания, пустые цели, ненужные сомнения и всё больше принимал Хашираму. А Хаширама отдавал ему всего себя, переложил свои обязанности Хокаге на Току и начал вращаться вокруг Тобирамы, как планеты вокруг солнца. Чем ближе контакт, тем больше Тобирама становился человеком. Первый поцелуй в запястье и долгое прикосновение губами к коже дал глазам Тобирамы живой блеск и влагу, первый поцелуй в губы — небывалую мягкость коже, сделав из неё манящий шёлк. Хаширама точно с ума сходил: целовал Тобираму раз за разом, ещё и ещё, пока не задыхался от нахлынувших чувств, что рвали сердце. Хаширама учил его заново жить, рассказал, что любовь — самое важное из человеческих чувств, на любви держались семьи и дружба, для неё создавался мир и была она разной настолько, что ни к одному человеку не испытать одной и той же любви, даже если очень захотеть, хоть немного, но разница будет. Потому что любовь — это вихрь эмоций, некоторые из них Хаширама даже узнать не мог, но легко узнавал другие. К матери, например, он чувствовал благоговенный трепет, отчаянную нежность и безграничное обожание, к отцу — преданность, откровенность и доверие. И всё это он называл одним словом: «любовь». Тобираме обязательно нужно было учиться правильно любить, ведь только любовь будила в человеке человечность. — Я знаю, что прошу слишком много, но, пожалуйста, дай мне хоть немного своей любви, самую малость, чтобы я не чувствовал себя ненужным. Хаширама умолял, и ему было плевать, что он выглядел жалким. Тобирама тушевался, не понимал, чего от него хотят, а потом на пробу поцеловал Хашираму в лоб, вплетаясь пальцами в волосы, и смотрел в глаза неотрывно, коротко улыбнувшись. Хаширама был ему за это благодарен, поэтому опустился на пол и исцеловывал запястья Тобирамы неотрывно и долго, пока голова не пошла кругом, а губы не заныли, пока Тобирама не притих и не замер. Хаширама целовал его запястья так, словно хотел оставить в этих поцелуях всего себя, слиться с его белой, шёлковой кожей. Целовал, пока не замер сам, исступленно хватая ртом воздух. Тобирама был почти человеком, настолько, что иногда Хаширама забывал, что он — творение человеческих рук, обретшее волю и разум в начале, затем душу и чувства, сейчас же у него было и тело, которое источало тепло, нуждалось в еде, отдыхе и воздухе, почти такое же, как у Хаширамы. С разницей лишь в том, что Тобирама не избавился от присущих прежнему ему порывистых движений, слишком непредсказуемых и резких. У Хаширамы было несколько возможных способов решения проблемы. Дом Бутсумы где-то далеко-далеко на Востоке, за деревней Песка, куда никто и никогда не ходил. Возможно, этого дома уже и не было, как и самого Бутсумы, но если был хоть маленький шанс найти хоть что-то из прошлой жизни Тобирамы, то Хаширама был готов рискнуть. Цукумогами, вольно гуляющий по землям шиноби, — больше похоже на шутку. А такого цукумогами, как Тобирама, было сложно забыть. Если был хоть один- единственный шанс, то Хаширама был готов цепляться за него, сколько бы сил и времени ни потребовалось. А на следующий день, строго-настрого запретив Тобираме выходить за территорию поместья клана Сенджу, он бежал со всех ног куда-то в сторону деревни Песка, где солнце пылало необузданным огненным шаром, жгло кожу костром и резвились песчаные ураганы. Хаширама бежал без перевалов и отдыха, бежал ради Тобирамы, открывал в себе второе дыхание, когда вспоминал, насколько это было важно для них обоих. Тобираму никто не видел, вопросы о нём вызывали у жителей деревни Песка лишь смех. Ну, правда, какой ещё цукумогами с почти человеческим телом и речью? Хашираму принимали за дурака, и он их прекрасно понимал, поэтому надолго в деревне Песка не остался. Знать бы, сколько Тобирама блуждал по этим песчаным землям, сколько деревень обошёл и сколько стран. Хашираме бы хоть маленькую подсказку, он бы из кожи вон вылез, но нашёл. Но он был готов к тому, что будет непросто. За деревней Песка — непроглядные леса, в них, обычно, отступники свой век доживали. Ещё дальше — почти неделя пути, — река, где вода так прозрачна, что видно отблеск света на чешуе мелкой рыбы, а трава почти такая же шелковистая, как кожа Тобирамы. На первый взгляд это место походило на рай, но только на первый взгляд. На второй же взгляд Хаширама увидел старый, покренившийся дом у устья реки, такой одинокий и старый, что его даже стало неосознанно жаль. Когда Хаширама вошёл, скрипнув старой половицей, к нему под ноги бросились цукумогами, как маленькое войско брошенных умирать бойцов: палочки, треснувшие у основания, пожелтевшее полотенце, рваный бумажный зонтик и картина с острыми зубами на месте рваной дыры, а мокумокурен игриво выглядывал из дыры в стене. Они остались брошены и одиноки, каким был и этот дом, каким был и Тобирама, пока Хаширама не встретил его. В одной из спален — фарфоровая глыба с отбитыми кусками, расплывшимися гранями. Наверное, новая работа Бутсумы, начатая сотню лет назад. Хаширама прошёлся по нему ладонью, чувствовались крепость и холод, совсем так же, как когда-то от Тобирамы. Там же он нашёл кулон — замысловатый узор из железа на верёвке. В следующей спальне были кости, свитки, много пожелтевших бумаг, на которых уже почти исчезли карандашные наброски. Оставаться там Хашираме не хотелось, кулон был у него в руке, а когда он уже собрался уходить, несмело сложил печати и смыл дом суйтоном до основания. Ничего не осталось. И возможности у Тобирамы вернуться в свою прошлую жизнь. Он сделал это потому, что побоялся, что если перед Тобирамой встанет выбор, он выберет не его. Всё ещё слишком глупо для взрослого мужчины, и слишком сложно для цукумогами. А когда вернулся в Коноху, первым делом к Тобираме побежал, который безмятежно спал на его футоне. Прикоснуться к нему Хашираме было необходимо, как дышать. И он поддался желанию — прижался губами ко лбу долгим сухим поцелуем, и почти не чувствовал за собой вины. Почти. Лишь стоило Тобираме посмотреть на него неоднозначным взглядом, как вина начала просачиваться в его сердце. — Почему ты так недооцениваешь свою роль в моей жизни? Нет, он, скорее, переоценивал роль Бутсумы в жизни Тобирамы и боялся даже мысли о том, что тот мог любить Бутсуму больше всех на свете, больше Хаширамы, что важнее всего. Потому что Бутсума бы не отдал Тобираме всего себя, он точно знал, что не отдал бы, а Хаширама был готов, достаточно лишь знать, что Тобираме это было нужно. — Ты не он, но я очень рад, что сейчас со мной именно ты. Хаширама хорошо знал нотки в его голосе — волнение и переживание, — и был этому безгранично рад. Все сомнения отпали почти сразу. Он Тобираме и о доме рассказал, полном цукумогами, и о костях, и о месте, где творился Тобирама. Рассказал и то, что дома этого больше не было, потому он таил в себе горечь и отчаяние, которыми был преисполнен Тобирама, а ещё немного одиночеством и тоской. Этот дом сам просил, чтобы его уничтожили, освободили от бремени догнивания. Хаширама одной техникой избавил от терзаний и себя, и его. Хаширама совершенно точно сделал благое дело, просто оно играло и ему на руку, а Тобирама внимал каждому слову и верил. А потом попросил взглянуть на кулон, Хаширама же повесил его Тобираме на шею, где ей было самое место, отчего его губы тронула мягкая улыбка. Хаширама напрягся: неужели оно? То самое прошлое Тобирамы, которое поставит на себе точку, открывая совершенно новое будущее. Тобирама оглядел кулон, на его лице не было никаких эмоций, лишь в зрачках отражался замысловатый узор. — Он был обмотан вокруг руки Бутсумы, — наконец произнёс Тобирама. — Я видел его столько раз, что не сосчитать. Каждый раз, как он заносил надо мной руку. Наверное, даже чаще, чем ты видел солнце. Следом, он потянулся к лицу Хаширамы и несмело коснулся его губ больших пальцем, и прижался к ним, а Хаширама решил, что самым правильным сейчас было бы вобрать его палец в рот. Сначала нерешительно, по одну фалангу, и прошёлся языком по сгибу у ногтя. Тобирама замер и перестал дышать, но не противился, лишь смотрел, как Хаширама глубже насадил свой рот на его палец, медленно двигая головой вверх-вниз; посасывал и облизывал, закрыв глаза от удовольствия и наслаждения. Тобирама только смотрел, лишь его пальцы иногда сжимались, касаясь подбородка, а Хаширама боялся посмотреть на его лицо и увидеть на нём страх или отвращение. Но когда всё же решился, то увидел в его глазах лишь интерес: ему было любопытно. Хаширама за ещё один такой же взгляд много чего был готов отдать, почти всё отдал бы, он был уверен. А Тобирама щедро кормил его вихрем эмоций, некоторые Хаширама узнать мог, а некоторые — нет. Его захлёстывало неминуемой волной преданности и благодарности к Тобираме каждый раз, когда на его лице появлялась улыбка. А душе в грудной клетке было место мало, и она хотела выйти за её грань, когда Тобирама проявлял нежность и заботу: лишь на пробу гладил Хашираму по волосам, отмечая их мягкость, или заваривал рамэн. И Хаширама был готов поклясться, что это была самая вкусная еда за всю его жизнь. Тобирама так старался, что Хаширама замирал от благоговенной нежности, и ничего не мог с собой поделать. Лишь единожды Тобирама ему признался: — Я, кажется, начинаю понимать, что такое любовь. Хаширама был напуган, ему хотелось точно знать, что в Тобираме эти чувства разбудил именно он. Сомнения терзали его сердце, но он был безгранично счастлив, что Тобирама разобрался и позволил себе понять это странное чувство. А Хаширама уже точно знал, что любовь — это когда рамэн, заваренный Тобирамой, становился невозможно вкусным; когда ночами, после тяжёлого рабочего дня, сна ни в одном глазу от того, что Тобирама так часто был рядом. И если не Хаширама помог ему понять это чувство, то ему будет бесконечно больно. Хаширама мог бы спросить, но снова страшился, что не услышит своего имени. Вот только откуда этот страх взялся? Глупая привычка недооценивать себя. Тобирама часто льнул к его рукам, нетерпеливо и жадно прижимаясь к грудине, и Хаширама вскользь спрашивал себя, действительно ли Тобирама не чувствовал тот жар, что исходил от него из-за этой тесной близости, неужели не испытывал жара в ответ. Лишь смотрел, не переставая, как движения Тобирамы становились мягче и плавнее, словно он был ветром, тем самым, который бывает в знойный день и спасает от полыхающего солнца. Хаширама смотрел на Тобираму и видел в нём жизнь. Когда бы ни посмотрел — всегда видел лишь её. И был рад, что в мире шиноби был тот, кто так же сильно хотел жить, как Хаширама. Цукумогами перенимали черты характера своих владельцев, но Тобирама уже не цукумогами, а Хаширама не его хозяин и никогда им не был. Хаширама стал его другом, он был уверен, что стал, а сейчас ему хотелось быть с Тобирамой немного ближе. Ему хотелось той самой близости, чтобы Тобирама понимал и осознавал, что происходило, чтобы знал, что чувствовал к нему Хаширама, ведь бывало такое, что любовь прочно переплеталась с желанием, и о такой любви Тобираме тоже нужно было узнать. — Ты выглядишь так, словно хочешь что-то сказать. Голос Тобирамы был ровным и кристально чистым, Хаширама захлебнулся им. Он действительно хотел что-то сказать, очень сильно хотелось сказать хоть что-то, но он лишь вымученно улыбнулся, предлагая Тобирама идти спать. — Ты хотел бы попробовать заняться со мной любовью? Всё же тихо спросил он перед тем, как оставить спальню Тобирамы, и надеялся, что тот не услышал. — Да. От короткого, но уверенного «да» у Хаширамы подкосились ноги, он опёрся рукой о стену на всякий случай. Ему думалось, что Тобирама шутил, так смешно шутил, что хотелось в истерике смеяться. Но Тобирама был собран и серьёзен. Он развязал пояс на юкате и сбросил её с плеч, на нём не оказалось белья. Хаширама закрыл глаза, задышал ровнее, сосредотачиваясь, а потом в полтора шага подошёл к Тобираме и опустился на его футон. Тобирама — неуверенный, скованный и сжимающийся под поцелуями в горячих руках Хаширамы. Хаширама — всклокоченный и возбуждённый, на его тонком подрагивающем теле. Тобирама охотно подставлялся под ласки и с глазами, полными неуместного обожания, отдавал её в ответ. Взгляд Тобирамы бегал по лицу Хаширамы. Он неожиданно вздрогнул, когда руки обхватили его резкой упругой хваткой. Неуверенно, в первый раз, но настойчиво и жадно Хаширама прижался своими губами к раскрасневшимся губам Тобирамы. А затем выдохнул через нос с таким удовольствием, отчего Тобирама коротко улыбнулся в поцелуй. В грудной клетке прорастало семя возбуждения. Хаширама ощущал, как оно тонкими лианами расползалось по телу и кололо мелкой судорогой кончики пальцев. Это чувство ни с чем нельзя было спутать. Тобирама робко подкрался ближе. Поймать взгляд его поблёскивающих в темноте глаз, угадать настроение по прищуру. Трепет, обожание, желание, предвкушение, преданность. В этом был весь Тобирама. Сбросить с себя одежду, не расстёгивая мелкие пуговицы, без перерыва на поцелуи — полминуты. Мимолётно огладить робко сжавшегося от своей и чужой наготы Тобираму — ещё несколько секунд. Резкий вдох, дрожь, тихие слова благодарности. Лёгкий взмах ладони — молчаливое приглашение на колени. Тобирама следовал за каждым движением руки, подставлялся, почти скулил с блаженным возгласом от губ на обнажённом теле. Робко тянулся в ответ на редкую ласку: боялся разочаровать Хашираму. Огладить ладонью его лохматые волосы, пристроить голову себе на плечо. В ответ — чуткие, податливые, осторожные движения. Прохладный воздух и горячее влажное дыхание Тобирамы — резкий контраст на коже. В глазах Хаширамы — темнеющееся возбуждение и непристойные планы на ночь. Во рту Тобирамы — палец Хаширамы. Немного, лишь по одну фалангу, и то, только для того, чтобы игриво провести им по мягкому влажному языку. Слегка надавить, царапая нежную кожу ногтем, чтобы покорно приоткрыл рот, и видеть взгляд, полный любви и обожания. Хаширама нащупал губами его запястье и сжал зубами тонкую кожу. Тихий рык, неожиданно приятный. Ещё один укус — до крови, до дрожи. Давай, ещё, рычи. Тобирама вытянулся с глубоким возгласом, задушенным до хрипа о собственное предплечье. Хаширама кивнул, Тобирама послушно опустился на колени, провёл языком по всей длине, робко в начале, но старательно и преданно. Осторожные нежные движения языком, отчего ноги невольно сгибались в коленях, ближе к телу Тобирамы. Так, что даже пальцы сжимались в такт на его спутавшихся волосах ощутимо, но не мешая. Тобирама вздрагивал от каждого мимолётного прикосновения, каждого уловимого звука. Поощряющее поглаживание по плечу и волосам — движение языком настойчивее и чаще, ещё и ещё, рваные и резкие от удовольствия. Губы прихватывали нежную кожу, опускаясь ниже, иногда невесомо сжимая горячую плоть зубами. Глаза Тобирамы закрыты от удовольствия. В благодарность — задушенный умоляющий стон. Тобирама с упоением заглатывал, гладил, у самого конца прихватывая кожу губами, словно целуя. Хаширама с нетерпением подался вперёд — навстречу, отрывисто и сорванно, с застрявшим в горле полустоном-полувсхрипом. От влажного жара языка и губ голову сносило напрочь. Хаширама благодарно и ласково огладил его лицо ладонью. Тобирама робел, не зная, как реагировать на неожиданную нежность, но на всякий случай последовал за ладонью в надежде продлить прикосновение. В ответ — короткая усмешка. Хаширама был доволен. Он подтянул его за запястье, плотнее прижимая к себе, и снова усадил на колени. Потянулся ко рту — и Тобирама беспрекословно разомкнул поблёскивающие губы: Тобирама всегда ждал поцелуев Хаширамы. Это было поощрение, самая долгожданная награда за старание, послушание и преданность. Короткий поцелуй, затем глоток воздуха в предвкушении, хищные глаза Хаширамы и усмешка. Сладкие, быстрые, частые поцелуи на шелковистых влажных губах Тобирамы, сдавленный вдох, похожий на стон, и руки, плотнее сжатые на его бёдрах резкой упругой хваткой. Хаширама скользил языком по его лицу, по шее, и снова вонзился зубами в плечо до крови. Упоённый почти скулёж Тобирамы и собственный сдавленный беззвучный стон. Руки немели от напряжения, пальцы вжимались в бёдра Тобирамы резко, глубоко, до полувскрика-полустона, задушенного в настойчивом долгом поцелуе. Между зубов Хаширамы оттянутая губа Тобирамы. Руки, поднимающиеся от его бёдер к рёбрам, и тяжело проглоченный нетерпеливый рык. Тобирама вздрагивал, почти не дыша. Пронзительный чмок, красный след зубов Хаширамы чуть ниже губы. И снова поцелуй, чуткий, пытливый. Хаширама приоткрыл рот, язык Тобирамы недоверчиво толкнулся меж его губ, медленно и нежно огладил зубы. Тобирама восторженно выдохнул через нос, благодарно прижался к паху плотнее. От его частых мелких вдохов-выдохов тело обдавало вибрацией, кожа непроизвольно покрывалась мурашками. Рука Тобирамы плавно обхватила влажную горячую плоть. Хаширама зарычал, согнулся, вцепился зубами в его ключицу. Тобирама вздрогнул и ахнул. Ощущения после нескольких минут перерыва — яркие, острые, упоённые. Но движения рукой аккуратны и размеренны, большим пальцем плавно по кругу головки. Стон на последнем вдохе — сладко, липко, остро, приятно до дрожи. Горячо и часто дыша, Хаширама опустился спиной на постель. Тобирама навис сверху. Неуловимый хлопок ладони по постели — молчаливое приглашение прилечь рядом. Тобирама лёг, поджимая ноги к груди, потёрся щекой о плечо, улыбнулся. — Ты не он, и я рад, что это так.