:don't hurt yourself

«Приходи на меня посмотреть. Приходи. Я живой. Мне больно.»

Дрожащими пальцами размазывая помаду с губ, Минхо едва стоял на ногах, глядя на свое отражение. Хотелось выть, содрать кожу ногтями в кровь, чтобы почувствовать это необходимое для жизни тепло. Он хватается за края белой раковины, цепляясь отчаянно и оставляя алые отпечатки от косметики. Рот уродливо искривляется от вырывающихся наружу рыданий. Глаза поднимать вновь на отражение не хочется, ведь черные трещины зеркала не уберут свои паучьи лапки с поверхности. Измученно и самую малость безнадежно, но радостно, он летел в пропасть. Мир двоится, все тело болело после тяжёлых ударов, но привкус крови и слез напоминал о том, что ещё жив. И может быть вся эта драма абсолютно напрасна, синяки ведь замазать можно поплотнее и учиться искренне улыбаться заново. Только руки все равно ледяные, трясутся пока вода в них собирается. К лицу прикасаться до того холодно что аж жжется, но только так мозг примет команду успокоиться, снова поднять глаза на свое миллионное отражение, на осколки властного короля универа Ли Минхо. Искаженно. Люди вокруг полыхали своими красными крестами на пол-ебальника, улыбаясь из-за них лживо-радостно. Он точно знал, что здесь, в этом крысином логове доверять некому. Потому что вечером, когда за маской демона не видно лица, его бьют нещадно, накидываясь стаями, потому что он посмел отличиться от них. Хочется удавиться от мысли о том, что каждое утро ему приходится вставать с холодной кровати, будто на ней лежал покойник, а не живой человек. Кофе похож на воду из лужи, смешанную с грязью, поэтому он заглатывает всю чашку практически целиком, обжигая язык. Рукава идеальных белых рубашек всегда длинные, закрывают бинты и отметки ненависти этого мира, нежными поцелуями адовой боли украшающие все его тело. Весь он кажется себе неправильным, ведь при взгляде в этом обшарпанное за много лет службы зеркало он видит лишь лишние килограммы, неидеальные черты лица, странный блеск в глазах. Но притягивает улыбку на губах снова, нанося плотный слой косметики. Никто не узнает. Никому знать не надо. Усталос†ь. Давит на руки, на ноги, сжимает голову железным обручем. Дышать трудно, только øстаётся ощущение того, как из глаз что-то капает, а потом становится †емно. Он больше этого не хочет. Еда отвратительно безвкусная, отдающая плесенью, из-за нее неимоверно тошнит и Минхо почти не ест, выкидывая незаметно свою порцию в мусорку. Когда мать звонит по видеосвязи, то он натягивает на себя самую просторную одежду, которую может найти у себя в шкафу, стараясь сидеть в приятном полумраке. Волновать ее лишний раз не хочется. Он ведь знает, что ей на самом деле плевать, как было всегда, но странное чувство привязанности осталось еще с детства. Вøда. Капли мерно следую† одна за другой из протекающего крана, но сил поднять руку и закрыть вентиль нет. Погружение в воду заполняет уши странным шумом, †кань одежды мокнет, глаза закрываются. Иллюзия спõкøйствия. Странная привычка появляется будто из ниоткуда. Не хватает желания и сил стянуть с себя одежду, и он встает под бьющие в лицо струи воды прямо так. Он чувствует, как становится тяжелее, как потихоньку ноги подкашиваются и приходится сползти по стене, зажимая рот ладонью, чтобы не заорать. Его тошнит от самого себя, от его бессилия, от того что снова налажал на тренировке, от всего этого мира его тошнит. Но для других он идеальный, даже высокомерный и хладнокровный, всегда в отличном настроении и виде. От этого радуются внутренние бесы, протягивая в ладони нож, который нерешительно замирает каждый раз над кожей. Табле†ки. Яркие кругляшки и овалы, сыпятся в ладони без соблюдения нормы. Стрåха нет, только неприятное ощущение где-то в носу и чувство словно темпера†ура начала подниматься.

Тряċет.

Минхо снова стоит на коленях перед унитазом, цепляясь за ободок до побелевших костяшек. Дрожь пробирает до хрупких костей, но он вытирает рот салфеткой и встает, заставляя ноги перестать трястись. Он возвращается в аудиторию гордо, извиняется перед учителем, зная, что старосте ничего не скажут, лишь бы хорошо выполнял свои функции. И Ли Минхо выполняет их успешно, даже отчасти механически, нервно подергивая порой пряди волос. Ему здесь сидеть не хочется, ему не хочется даже жить, но он сидит и аккуратно чертит график в своей лекционной тетради, зная, что потом продаст конспекты своим одногруппникам. Они его раздражают, заставляют нервничать каждый раз и выводят из себя, но он усердно давит улыбку и прикрывает глаза, внутренне умоляя о помощи. Всем плевать. Он это знает. Письмå. Неровным почерком, по намокающей бумаге, гøрящий пепел в воздухе. Музыка оглушающе громкая, танцевать в †емноте пока не настигнет падение. Запах гари бьёт в нос, окно на распашку и желание шагнуть. Но слŊшком низко, не поможет. Он отправляет некоторые на рандомные адреса, не получая ответа. Он заставляет себя прогонять танец снова и снова, пока не собьется дыхание, пока бинты не станут бурыми от вновь раскрывшихся ран, пока не выступят мутные слезы. Его снова тянет блевать, но дойти сил не хватает, поэтому падает прямо на пол, раскидывая руки в стороны. На потолке — проекция звездного неба, светящая из небольшого шарика, подаренного кем-то очень добрым, но там давно, что уже и не вспомнить. Больше нигде не горит свет, ведь он раздражает, заставляет глаза слезиться. Потому что, когда горит свет ему хочется разодрать свое тело ногтями, ему хочется, чтобы это слабое тело наконец-то сдалось, чтобы больше никто не смотрел на него. Потому что он урод. И глаза у него огромные, как блюдца. И нос какой-то кривой. И вообще, нахуй ты такой родился. Дēнь. Дружелюбие и улыбки, страх людей. Белøе вино, замешанное с гнилью внутренностей. Вода все ещё остаётся в ушах, хочется закончить. Пальцы ñа нож, дыхание с трудом. Больнобольнобольно.

Спаси†е.

Он тонет во всем этом дерьме, задыхается все больше, едва ли не отблевывая кровь вместе с завтраком. Ах, его ведь и не было, только поганый кофе из университетской столовки. Только чудом удается держаться на ногах. И отмечать студентов с его курса в журнале после сообщений «бля братан помоги пж, отплачу чем смогу». Твердая уверенность что он не на своем месте, что эти сообщения они все не ему. Что это вообще все ложь, игры его больного сознания. Но ровные графики с формулами, конспекты, переслушивание лекций, таблицы, таблетки, пустые блистеры. Ему хочется верить, что он все еще жив, когда ледяные руки едва греются об раскаленный чайник, оставляющий ожоги. И снова жизнь швыряет как последнюю шавку об стену, заставляя выть от боли в сломанных ребрах. Минхо кусает губы в кровь, не чувствует больше того, чтобы его слезы были солеными. Они пресные, как вода из-под крана. С†рах. Отражение в зеркале смотрит заплакâнными глазами. Здесь нет ничего красивого илŃ эстетичного, хотя есть люди, у которых получается красивым все, дäже плакать. Зеркальный двòйник же уродлив, с покрасневшими глазами и жалким видом. Выдох и заново учи†bся улыбке. «Берите с него пример» «Молодец, Минхо, снова победа» «Красиво двигаешься» «Лино-оппа, ты такой замечательный!» «Ооооо, наш староста-красавчик…» тянутся моноблоком голоса в клетке мыслей. Он не помнит ни одного лица или голоса детально, угадывая их скорее интуитивно, чем правда узнавая каждого. Потому что они видит только уродливые линии, перечеркивающие чужие лица. Потому что он отравляет окружающих, ведь уже отравил себя и процесс разложения запущен. «Минхо-хен, пожалуйста, посмотри на меня» громко, возвышаясь над всеми этими пересмешниками, звучит чей-то голос. Странное спокойствие возникает долями секунд на его руинах, оставшихся от залитого ядовитым бензином сердца. Все замирает, давая возможность вдохнуть, а потом его снова избивают, заставляя сжаться в беззащитный комочек. Дождь пытается смыть кровь, но раны слишком давно на нем, они им самим стали, он самое это сердце на распашку с сотней воткнутых кинжалов. Воспõминания. Хуже ножа, бьют пощечину, звонят по все колокола тревоги. Ошũбка системы, кÿлаки бьют равнодушную бетонную стену. Семь дней и ещё два года, за которые было много обещаний, но дороги разошлись. Р.а.в.н.ø.д.у.ш.и.е. Ли Минхо, двадцать два года. Прилежный ученик, добродетельный хён, выдающийся танцор. Только его хриплого шепота уставшей души никто не слышит. Ведь родители наперебой твердят о том, насколько важна учеба, а потом бы и семью не вредно. И людям вокруг до этого нет никакого дела, у каждого ведь своя жизнь. Бежит в своем темпе. Хо знает, что ему места нет ни в чьей судьбе, пока помогает повредившей ногу студентке добраться до медпункта. Он вновь прокусывает свою губу в кровь, стараясь сдержать стоны боли, ведь его тело готово сломаться, потянув за собой тюрьму разума. Держаться рукам все сложнее, они будто соскальзывают с невидимого обрыва, глуша мир, глуша все, что могло бы жить. Будŷщее. Пропасть с лавой на дне, над которой нужно пройти по леске. Глаза перестаю† видеть, чувства отказывают. «ЛиНоу» больше никто, это сгоревший в костре мотылек, от которого остался пепел. Ему стыдно за себя. За то, каким он себя в зеркале видит. Какими вырезаны кровавые строки в его дневнике, пока он дрожащими руками размазывает помаду по лицу. Похож на уродливого, убогого клоуна, укравшего помаду матери еще давно, когда он, казалось, был ей нужен. А потом снова ţ ò п и т. И выдергивает за шкирку наружу, избивая дô болезненных гематом — п_о_м_н_и_в_с_е_г_д_а. Бьёт и п0д воду, все глубже и глубже. Пока в один момент, его руку не сжимают до боли крепко, пока не шепчут слова преданности, от который тоже тянет блевать. Пока его не снимает кто-то с моста, собирающегося прыгать. На двадцать втором году жизни Ли Минхо наконец найден кем-то. Он, кажется, нужен. Хан Джисон его на руках укачивает как младенца, тихо нашептывая слова верности, слова о том, что все хорошо будет. Что Минхо больше не нужно молчать, ведь его руку теперь не отпустят. Ведь этот Хан Джисон за плечи обнимает крепко и говорит не бояться. Потому он сейчас рядом и все невзгоды позади. Самого внутри от страха за этого придурка скручивает так, что остаётся лишь нежно стирать слезы с чужих щёк. Он его обязательно из этой бензиновой лужи вытащит, зацелует бледные щеки, научит улыбаться заново.

Ещё есть куда идти.