Размазанные звезды

Он увидел его на узком тротуаре между высоток, искрящихся всеми оттенками света. Посреди зимы, в вихре парящего снега — парень в одной белоснежной рубашке, каштановые волосы трепал ветер, распущенный черный галстук порхал на груди, как причудливая птица. Но больше всего Тэхену запомнились глаза. В них бесчисленным количеством искр отразились все источники света вокруг, создавая впечатление, что свет не просто отражается, он идет из самих этих глаз, теплый, как лофтовая гирлянда, и яркий, как магия, которая вне Хогвартса вообще-то запрещена… «Кто ты такой?» — пронеслось у Тэхена в голове. А ноги сами понесли вперед, безотчетно толкая поближе, чтобы рассмотреть во всех подробностях. Парень тем временем вертелся вокруг своей оси, будто что-то или кого-то потеряв, выдыхал в разные стороны облачка пара и разбрасывал своими прекрасными глазами искры, на которые Тэхен шел, как заколдованный, не понимая, что он делает. И вот, когда он уже протянул руку, чтобы коснуться, парень его вдруг заметил, отшатнулся и вопросительно посмотрел на него. — Чего тебе? — голос резок, окрашен в раздражение. Тэхен не знает, что ответить, отдергивает руку и поражается контрасту. Только что этот — сказочный — был как сошедший со страниц фентези волшебник, а теперь вот взял и превратился во что-то враждебное. Ким отходит на шаг и хмурится. Снег путается в каштановых волосах и приземляется на красивые губы, но магия исчезла. Еще шаг, и парень напротив сводит брови вместе, рассказывая Тэхену взглядом его очевидный диагноз. Ким замечает зажатые в его руке кисти, несколько цветных пятен на пальцах и на рубашке. Еще раз смотрит пытливо в глаза и решает уйти. Вот же накатило! Как в слюнявых фильмах, просто замкнуло, и на тебе — конфуз. Ким кутается плотнее в ворот пальто, меряет шагами тротуар и почему-то думает - холодно ли этому странному в рубашке? Оборачивается, видит, как тот продолжает поиски чего-то посреди улицы, и хмыкает. Странный. За углом дома ветер хлестнул по лицу довольно сильно, обжег оголившееся горло холодом и завесил волосами глаза. Тэхен убрал челку со лба, увидел что-то пятнистое, а в следующую секунду оно залепило ему лицо, как Чужой, выпрыгнувший из засады, на щеках отпечаталось что-то влажное, и запахло масляным. Ким отлепил от лица напавшее на него нечто и понял, что это рисунок. На плотном листе длиной около полуметра красовалось что-то вроде двух небесных светил — синего и огненно-красного, вокруг них был голубоватый космос с туманностями, россыпи звезд, чуть расплывшихся от влаги, которой напитался лист, и размазня в двух местах, там, где рисунок смазался. Бумага явно подмокла из-за снега, пока ее трепал ветер, иначе при такой толщине не размякла бы, как тряпка, чтоб радостно облепить Киму лицо. Интересно, кто это тут пейзажами разбрасывается? — Дай сюда! — раздался голос сзади. Тэхен обернулся и увидел того самого парня, его протянутую требовательно руку, с пальцами в пятнах, и, кажется, догадался. — Твое? — Мое. — Зачем бросил? — Не твое дело. Отдай. Ким протянул рисунок. Бумага снова смялась, влажная, пришлось расправить, отчего ее владелец неодобрительно цыкнул и поспешил схватить, случайно коснувшись тэхеновых пальцев. Резко отдернул руку, выпучив глаза, и зашипел, увидев, как надорвался край полотна. — Да чтоб тебя! — Я не кусаюсь, вообще-то... — как бы между прочим заметил Тэхен. — Отвали! — Ты всегда такой злой, или только сегодня? Парень уходит, ничего не ответив. Тэхен видит на асфальте кусок цветных звезд, подходит, поднимает и понимает, что это часть большого, так гневно отобранного автором. Рука автоматически тянется вслед, чтобы вернуть, но того уже и след простыл. Как бы автор сам не простыл — бегать в одной рубашке зимой то. Тэхен ежится зябко, и осознает, что сам почему-то замерз, несмотря на теплое пальто и огромный шарф. Ищет взглядом, находит через дорогу от проулка кафе с манящей чашкой кофе на вывеске и устремляется туда. — Карамельный капучино, пожалуйста, — говорит он милой девушке за стойкой, отряхиваясь от снега и принюхиваясь к уютным ароматам, разливающимся по теплому помещению. Девушка смотрит на него почему-то странно, слегка улыбаясь. Бариста за ее спиной тоже. Тэхен плюхается за столик у окна, потом решает снять пальто, и только тут замечает клочок рисунка в руке, про который он совсем забыл. Память отматывается кадрами на несколько минут назад, Тэхен смотрится в темный экран телефона, и видит цветные мазки на своем лице — синие, зеленые, немного красного на щеке, в целом — будто побывал на фестивале красок, ну так, мимоходом. — Держите салфетку, — улыбается девушка, ставя кофе на его столик, — вы, художники, такие рассеянные. Тэхен идет в уборную, оттирает лицо перед зеркалом, думает. Художники? — К вам ходят художники? — повисает он на стойке на обратном пути. Народ улыбается. — Не ходят. Он один, — отвечает девушка, принесшая салфетку, — живет в этом здании. Он постоянно заказывает кофе с доставкой. Молотый и готовый. — А как вы узнали, что он художник? — Он тоже всегда в красках перемазан. Видите вон ту картину? — она указала рукой на стену слева. — Это его. — Он подарил вам картину? Он же сюда не ходит. — Один из наших курьеров как-то в шутку сказал ему, что взял бы расчет натурой. А он взял и вынес ему картину. Тэхен подошел к стене, отделанной под лофт, и присмотрелся. На фоне рыжих кирпичей и желтых ламповых светильников полотно около метра в диагонали с синим космосом на нем выглядело, как окно во вселенную. Холодные оттенки слегка смягчились от желтого света, свет звезд стал даже теплым немного, синева выглядела добрее, но все равно, если всмотреться, можно было ощутить величественную бесконечность тишины и ее прохладу. На рисунке не было ни планет, ни вообще каких-то объектов, только перетекающие друг в друга оттенки синего и фиолетового, складывающиеся в подобие реки с берегами молочных туманностей, и бесчисленное количество светлячков. Их было так много, что Тэхен невольно подумал — как же долго пришлось их рисовать? Сколько их здесь? Сотни? Тысячи? Даже навскидку не скажешь. Потрясающая детализация. — Девушка… — сказал он задумчиво. — А вам, случайно, курьеры не нужны? — Что? Когда дверь квартиры на двадцать третьем этаже открылась перед ним впервые, Тэхен подумал, что ошибся адресом. Что это? Что за полуголое тело с косматой головой? Где тот космический, в рубашке, где звезды в глазах, где вообще глаза? Их совсем не было видно, открывший не поднимал головы, протягивал деньги и заранее бурчал спасибо. Смотрел куда-то на свои перепачканные красками непонятного цвета штаны, шевелил красивыми пальцами на ногах и явно торопился закрыть дверь. — Ваш кофе, господин. Парень еле заметно вздрогнул. Голос Тэхена не мог остаться незамеченным, и он это знал. Низкий, бархатный, он отразился от пустых стен площадки на две квартиры, и хозяин той, что сейчас была открыта, даже попытался попытаться поднять глаза на источник этого звука. Но не поднял. Пх-х, стесняша, надо же. А ходит полуголый. Размахивая мазками мыслей по холсту воображения, Тэхен всю неделю пытался собрать в целый образ обрывки человека. Неземной и прекрасный — посреди улицы, в профиль, в терзаемой ветром зимы рубахе. Резкий и нервный — в проулке у кафе, отбирающий свое сбежавшее творение у прохожего, запомнившего каждую его черту, волевой взгляд темных глаз, сильные руки, надорвавшие холст. Лохматый и скрытный — в дверях. С торсом, которому позавидовал бы и Аполлон, покрытым цветными пятнами. Не позволивший заглянуть в него, рассмотреть поближе, скрывшийся в недрах своего жилища раньше, чем Тэхен позволил бы себе протянуть руку, чтобы коснуться…  — Ваш кофе, господин. Спустя неделю голос снова вибрирует баритоном по тишине, здесь никого, кроме них двоих, пакета с заказом и молчаливых стен, между которыми витает запах масляных красок. Краски у художника на красивой груди, на все том же красивом торсе, на тех же растянутых штанах, а волосы все такие же растрепанные, но глаза в этот раз он поднял до уровня тэхеновой груди, лица курьера он не видит, зато курьер видит его глаза. Они раскрыты широко, впитывают отзвуки только что прозвучавшего голоса и внимательно смотрят на руку, протягивающую пакет. Из-под рукава выглядывают линейки цифр-тату, запястье изящное, на нем, как и на пальцах, никаких украшений, и художник думает, что это очень хорошо — они мешают в работе, думает — надо посмотреть в глаза этому голосу, но не смотрит. Рука снова прячется в рукаве черного пальто, отпуская пакет, и Тэхен удаляется к лифту, дает возможность рассмотреть такие же растрепанные, как и у него, отросшие волосы на затылке, только более ухоженные, отметить равный ему рост и размах плеч под пальто. Когда он поворачивается лицом к закрывающимся дверям лифта, художник исчезает за дверью квартиры, как будто спеша спрятаться, как будто не стоял, сверля его сзади взглядом все время, пока поднимался лифт. Двадцать три этажа вниз Тэхен улыбается своему мутному отражению в стали дверей. Мысленно повторяет про себя отсчет цифр на табло, а потом рисует двадцать три оттенка фантазии о том, что будет, когда этот космический все-таки посмотрит на него. Но он не смотрит. Ни через неделю, ни через другую. Будто голова у него не поднимается выше, игнорирует окружающее пространство выше груди, игнорирует вообще все. И он действительно никогда не выходит на улицу. По крайней мере, подстерегавший его много раз Тэхен так ни разу его и не подстерег. То ли они кармически разминаются по времени, то ли… Кто же ты такой? И дело даже не в имени, которое Тэхен давно увидел на бланках доставки, не в адресе или телефоне, дело в глазах — очень хотелось увидеть звезды поближе, рассмотреть, где же те искры, которые осыпали сердце Тэхена магией посреди морозной улицы. — Он правда почти не выходит, — говорит в прошлом девушка с салфеткой, а теперь — Хара, его коллега, — А что, понравился? — и заговорщически улыбается, передавая ему упакованный заказ. Тэхен смотрит на нее, смаргивает дважды, чуть заметно двигает бровями и ничего не отвечает. Уходит в снежную кутерьму за дверями кафе, и полы его пальто игриво треплет ветер уходящей зимы. — Ваш кофе, господин. — А что, другие курьеры у вас закончились? Тэхен смотрит в упор в наконец одарившие его вниманием глаза и улыбается краешком рта. — Да. Их поглотила вселенная. — Как тебя зовут, вселенная? — Можно просто Тэхен. — И чего тебе от меня надо, Тэхен? — С чего ты взял, что мне от тебя что-то надо? — Если ты не заметил — я художник. А мы имеем отличную память на лица. Твое я увидел на улице, и с тех пор ты раз в неделю у моей двери. Так вот — чего тебе надо? — А у меня плохая память. Я хотел рассмотреть получше. Ким ищет, ищет искры во взгляде напротив, но не находит, и ему кажется, что разочарование у него расписано на все лицо. А это ты запомнишь? Увидишь? Я искал твое волшебство, но у тебя оно, видимо, только для себя самого, как у звезды, которая прекрасна, но смотреть можно только издалека, сунешься ближе — обожжет. Тэхен мысленно прикидывает примерную орбиту, откуда он тогда увидел чудо, и понимает, что больше не увидит — для этого пришлось бы летать вокруг дома, из которого этот злобный не выходит. — Рассмотрел? — Да. Кажется, я ошибся. — И в чем же? — щурится пытливо художник, скрещивая руки на груди. Тэхен отмечает, насколько испачканы всеми цветами радуги его пальцы и хмыкает. — Я искал звезду. Но, кажется, ошибся галактикой. Тэхен уходит по лестнице, провожаемый удивленным взглядом, перебирает ногами ступени и насчитывает тридцать две, когда дверь наверху, наконец, закрывается. Дальше уже не считает. Слишком много цифр и просчетов для одного месяца, с него, пожалуй, хватит. Улица встречает его пылающую обиду прохладой по щекам, и это приятно успокаивает. Он идет широким шагом, пальто не застегнуто, развевается на ветру, но так даже хорошо, главное — руки в карманах не мерзнут. С высоты птичьего полета с открытого балкона за ним внимательно следят глаза. — А я Чонгук, Тэхен, — тихо произносит художник, — и я ненавижу эту галактику. Мне в ней холодно. *** — Ваш кофе, господин. Чонгук смотрит на хрупкую девочку у двери, протягивающую ему пакет, и хмурится. — А где Тэхен? Девушка виновато кланяется и с улыбкой отвечает: — Он больше не работает у нас. Он был временным работником. Чонгук закрывает двери и продолжает хмуриться полумраку. Временно? Не похож он на тех, кто вылетает с работы через месяц. Если честно, он и на курьера-то не очень похож. Кто же ты такой, Тэхен? Вечером, возвращаясь из магазинчика за углом, куда бегал за сигаретами, он видит торчащий из почтового ящика конверт. Аккуратным почерком прописан его адрес, обратного — нет. Чонгук держит в зубах пачку, спиной толкает отпертую дверь, одновременно разрывая конверт, а в нем — кусок его картины, оторвавшийся, когда та решила от него полетать с балкона. Чон одной рукой нетерпеливо разматывает шарф, ею же сбрасывает дутую черную куртку на пол к вороху разбросанной обуви, лохматит волосы, а в другой держит бумажку и вопросительно наклоняет голову. Откуда это? От кого? Хорошая память на лица тут же рисует одно — единственно подходящее. Но почему только сейчас? И вообще — почему? Переступая через валяющиеся повсюду кисти, банки и тюбики в тусклом свете единственной лампы, повернутой только на недописанный холст, он подходит к столу, копается в стопке полотен разного размера, брошенных сюда, как испорченные или не понравившиеся, находит то самое, с двумя размазанными пятнами и оборванным углом, прикладывает недостающую деталь и задумывается. Вспоминает, как провожал взглядом летящую работу до самой земли, как несся по лестнице, проклиная себя за косорукость. Вынес, называется, посмотреть при дневном свете, когда еще не высохла! Чонгук всегда так делает, потому что пишет ночами под лампой, это искажает взгляд, путает оттенки, это увлекательная игра — пишешь картину ты, а потом сам же ее не узнаешь. И если результат ему потом не нравится при дневном свете — отправляется в стопку. Этот — понравился. А он его упустил, позволил ветру поиграться. Он помнит цветные кляксы на лице Тэхена. И какое-то странное разочарование в его взгляде. А потом вспоминает, как он смотрел в тот момент, когда еще были не в проулке, впервые — он смотрел по-другому. Как бы это назвать? Восторженно? Да, именно так. А потом этот кофе… — Что за?.. *** — Господин Чон, вы не могли бы спуститься за вашим заказом? У нас проблема с курьерами, простите за неудобство, мы сделаем вам хорошую скидку… Чонгук завершает вызов и смотрит на телефон угрюмо. — Что, все курьеры свалили за Тэхеном в другую галактику? — спрашивает он, принимая пакет у стойки от вежливо кланяющегося бариста. — Простите? Чонгук только отмахивается, спеша к выходу. Звенит колокольчиками, открывая дверь кафе, но вдруг возвращается обратно, делает несколько шагов назад и удивленно смотрит на кирпичную стену. Там, рядом с его космосом — еще один. И у него чонгуково лицо. Ноги сами по себе идут ближе, глаза расширяются с каждым шагом. Картина такого же размера, как его, те же оттенки, только другая техника, и если на его полотне безликая звездная бездна, то на соседнем — она будто обрела лицо, и это, мать его, лицо Чонгука! Не слишком четкие, собранные из созвездий и туманностей, но все же узнаваемые черты, очень тонко и искусно вписанные в оттенки, половина лица в тени, но вот другая — до мелочей, которые не заметит тот, кто не знает, каждая линия, даже шрам на щеке, такими же тысячами звезд, какими рисует он сам… — Откуда это у вас? — спрашивает и слышит, как голос просел. Прокашливается. — Это нам оставил Тэхен, — бросает девушка в фартуке, проходя мимо с пустыми чашками, — Красиво, правда? Теперь у нас целый коллаж. О… а это разве не ваше лицо? Точно! Чонгук всматривается в мазки, впитывает глазами детали, зрачки его становятся все шире. Чонгукова картина — дешевый холст на картоне, она, в принципе, поэтому и была отдана без сожаления, а вот ее соседка — холст на подрамнике, на широком подрамнике, причем явно дорогой холст, хорошие краски. На нее не пожалели ни расходников, ни труда - и это, черт возьми, очень странно! Да кто он такой, этот Тэхен?! — Ты кто, твою мать, такой? — требует он ответа перед дверью квартиры в доме через три квартала от его собственного. Тэхен удивлен, но не слишком. Он выглядит так же, как дома выглядит Чонгук — в штанах, без футболки, лохматый и чумазый. В руке у него две кисти разного размера, на лбу мазки синей краски, пальцы в ней же. Красивые, тонкие, синие. Чонгук отпихивает его от входа, вламывается внутрь, чувствует знакомый масляный запах, и как под ногой крошится огрызок пастели, но даже не оборачивается, чтобы это понять — привычно. Свет в конце коридора ведет его правильно, Тэхен идет следом спокойно, но настороженно, закусив нижнюю губу. — Твою мать… Чонгук замирает на входе в комнату-мастерскую, почти такую же, как его — в одном углу мольберт-хлопушка, рядом ворох бумаг, на столе акварели, банки, у окна — станковый, с большим полотном на полтора, на нем синева ночного неба, под небом — море, на воде — свет луны и никаких лодок — только человек. Лежит спиной на воде, раскинув руки, и по всему видно — отдан на волю волнам, расслаблен и спокоен. Тэхен в дверях — весь синий от своей работы — тоже спокоен, а не стоило бы, ведь кроме этого недописанного вся мастерская завешана лицом Чонгука в разных вариациях звезд. Маленькие и большие, в красный и синий тон, где-то даже черно-белые, где-то это созвездия, где-то разлетающиеся птицы на фоне серой луны или ветви деревьев, но все они собой образуют один и тот же портрет — его. Долго Чонгук рассматривает их все. От самого маленького до самого большого — на полстены, где он изображен в профиль, в рубашке, с растрепанным галстуком, а глаза написаны такими сияющими, что режет взгляд неправдоподобностью. — Плохо лица запоминаешь, да? Тэхен молчит. Смотрит прямо и открыто. Тут нечего говорить. Чонгук художник, он все уже и так увидел. Историю мыслей Тэхена, их эволюцию, его образ в тэхеновых мыслях — все на полотнах. — Что с глазами? — тычет пальцем в большое. — Они прекрасны, — с тихой улыбкой психа отвечает Тэхен. — Почему только здесь такие? — Только в этот момент они были прекрасны. В них было волшебство. — А потом? — А потом ты повернулся и заговорил… Чонгук сдвигает брови, напряженно думает, глядя в пол, долго думает, видимо лепит в кучу факты и свежие новости, что-то там себе понимает и спрашивает: — Хочешь сказать, что-то типа «вживую оказался не звезда»? — Вроде того. — Чего ж ты тогда шлялся ко мне? — Надеялся, что я ошибся. Чонгук нервно вздыхает, снова оглядывает картины, кривится, запускает руку в волосы. — Ты больной. — Спасибо. До свидания, — просто берет и говорит. Даже бровью не повел. — Что? И это все? — Все. — Ты псих, ты понимаешь это? Ты увидел меня на улице, надумал себе какую-то хрень, устроился в кофейню, чтобы узнать мой адрес, как гребаный сталкер, а потом свалил, вывесив в том кафе мое лицо, и им же у тебя увешано тут все, а ты мне — до свидания? — Да. Можешь подать на меня в суд за то, что я написал твое лицо. — Эй, алло, придурок, мне не нравится вся эта хрень, тебе ясно? — Что именно? — Не понял? — Что именно тебе не нравится? То, что мне нравишься ты? Или сами картины? Чонгук подавился новым выкриком, потому что на полпути одна мысль обогнала другую. — Нравлюсь тебе? — А что, непонятно? — развел руками Тэхен. — Это так, по-твоему, симпатию выражают? — А как ее выражают по-твоему? Я встретил тебя, был вежлив, попытался познакомиться поближе, не навязывался, просто маячил, что я вот он, явно заинтересован, в итоге понял, что тебе это не нужно, попрощался и ушел, сделав на прощание комплимент. А что бы сделал ты? Чонгук стоял, хлопал глазами, истерично пытаясь найти адекватные слова, чтобы доказать, что все это все равно дико и ненормально, но ничего подходящего не находил, психанул и выпалил: — Я бы просто подошел и познакомился! — Ты мне нагрубил раньше, чем я рот открыл. — А потому что нехрен пялиться! — Так ты же мне понравился. Куда мне еще было пялиться? — все также невозмутимо продолжал Ким. — Ты! Ты псих! — Я уже понял. Дверь там. — Окей, придурок. Чонгук огляделся, нашел глазами банку краски побольше и раньше, чем Тэхен успел ему помешать, от души плеснул на то самое большое полотно, уничтожая всю верхнюю часть, смывая красным по снежному свои искрящиеся на полотне глаза. Еще пара взмахов — и брызги по всей комнате украсили каждую из картин. В следующую секунду, повернувшись, он увидел потемневшие от злобы глаза Тэхена и получил ощутимый удар в челюсть, отчего повалился на небольшой столик, стоявший по центру, с него на пол, разливая и размазывая все, что можно. Тэхен шел следом, явно настроенный бить, но Чонгук тоже не пальцем деланый, ловко откатился, вскочил на ноги, схватил свое ближайшее изображение со стены и с размаху опустил на Тэхена. Треснул подрамник, ткань порвалась, и Чон успел отметить, что и тут его лицо на дорогом полотне, а потом Тэхен взревел и налетел на него, заваливая на спину, взобрался наверх и принялся наворачивать с кулака. — Скотина! Что тебе картины сделали? — Мое лицо! Че хочу, то и делаю! А ты псих! — Ублюдок! Удар, еще удар, пока Чон не перехватил его руку. Переворот, и теперь уже по лицу получает Тэхен, а Чон бьет и приговаривает: — Ненормальный! — удар. — Псих! — удар. — Не смей, — удар, — брать без спроса чужие лица! Отведя душу, он отпихнул Тэхена, плюхнулся задом на пол и повесил голову, а руки сложил на коленях. Ким поднялся, стер кровь с губы, уставился на обтекающее красным испорченное творение и застыл с выражением боли на лице. — Это была магия… Но ты украл ее. Дважды. — Да в чем магия-то? — буркнул позади Чон, поднимая голову. — В искрах. В тот момент в твоих глазах были миллионы звезд. И именно их я хотел увидеть снова. Чонгук даже пожалел, что теперь лица на картине не видно — он бы по-новому взглянул на то, что там увидел Тэхен. Увы. С кряхтением он поднялся на ноги, подошел, встал лицом к Тэхену и, тыча пальцем себе в лицо, сказал: — Вот мои глаза! И никаких искр в них нет! — Ты прав. Нет. Поэтому я и сказал, что ошибся. — Так зачем продолжаешь меня рисовать? Тэхен и сам бы хотел это знать. Но он не знает. Ведет медленно взглядом по лицу Чонгука, по скулам, губам, сглатывает слюну и опускает голову. Чонгук впервые замечает, какой Тэхен красивый. Не прям — бах, а что-то вроде — как ты этого раньше не увидел? Ты слепой? У Чонгука всегда были проблемы с гневом. Он заводился с полпинка от любой ерунды, а когда Чонгук в гневе — он мало что замечает. Поэтому и живет закрыто — чтобы не бесили всякие. Это работать мешает. Он заглядывает снизу в опущенные кимовы глаза, будто что-то ищет там. Тэхен равнодушно смотрит на это. По левой щеке скатывается слеза и падает на пол. Все, что он видит — красное размазанное, уничтожившее нечто прекрасное. Тэхену больно. — Эй, ты чего? Ким молчит и отводит взгляд. Чонгук ловит — Тэхен отводит. Сил нет на него смотреть, так бы и прибил. — Эй! — Убирайся. — Ладно, извини, я не должен был портить. — Убирайся. — Она тебе так сильно нравилась? — Больше, чем что-либо, что я написал.   С вызовом Тэхен посмотрел на него и скривился, позволяя еще двум дорожкам влаги скользнуть вниз. Как художник художника — Чон понял весь глубинный смысл этих слов. То, что ты сотворил — всегда часть тебя. То, что ты считаешь своим любимым творением — как самая важная часть тебя. Уничтожить ее — все равно что… — Блин, чувак, правда — прости, ну откуда мне было знать, что она твоя самая? — Например — подойти и спросить, — горько переиначил его слова Тэхен, — но, наверное, так даже лучше. Потому что ты точно не такой, каким я тебя написал. — Да откуда тебе знать, какой я? — Вот такой ты, — Тэхен указал пальцем на красное, — вот именно такой. Картина была неправильная. Но ты все исправил! Теперь там правда! Чонгук уставился на картину и осознал, насколько Тэхен прав. Все прекрасное и хорошее, что в жизни может быть, Чонгук всегда перечеркивал своей яростью. Абсолютно все. Но это нихрена не новость. Этот красивый Тэхен — просто очередной обжегшийся. Только его почему-то жаль. Нет, не так, не его — а того, что он попытался увидеть в Чонгуке хорошее. Даже увидел. Пусть только на мгновение. Это был момент, когда Чон искал то, что ему было дорого. *** — Ваш кофе, господин. Тэхен недоуменно смотрит на курьера у своей двери. — Я не заказывал. Курьер называет его адрес, телефон и инициалы. Спрашивает — это вы? Да, это он. Доставка оплачена, вот ваш молотый, венской обжарки, а вот ваш карамельный капучино, спасибо за заказ, до свидания. Тэхен тупо пялится на стол кухни, где в пакете лежит его любимый сорт кофе, и в стакане — любимый, минуты три пялится. Но не потому, что не понял, от кого — эмблема знакомого кафе сама за себя говорит — а потому что... с какой радости? Подсохшее красное с полотна он попытался смыть, потом сковырнуть аккуратно скребком, и даже почти получилось, он зачистил часть щеки, но потом мазня откололась вместе с нарисованным, и Тэхен бросил эту затею. Остальные Чонгуки в комнате, все в красных брызгах, грустно смотрели на своего загубленного собрата. Их творец попинал бумаги на полу, швырнул подальше шпатель и ушел, хлопнув дверью. — Ваш кофе, господин. Он что, издевается? Или просто решил вернуть услугу за услугу, посылая раз в неделю доставку? Да и Тэхен не пьет кофе в таких количествах, чтобы расходовать пакет за неделю. «Если это такой способ извиниться, то ты зря тратишь время» Чонгук смотрит в сообщение и кусает губы. «Выбросил его?» «Да» «Я не про кофе» «И я не про кофе» Тэхен открывает дверь в мастерскую впервые за неделю и осторожно входит, будто там таятся призраки. Шелестом крыльев нарисованных птиц и космическим шумом звездных чонгуковых лиц эти призраки встречают своего создателя и тихо осуждают за долгое отсутствие.

Your lips* Your face Something that time just can't erase…

Недописанный человек на волнах все так же безмятежно качается на воде. У него нет черт лица и одежды, просто набросок, поза, Тэхен хотел дать ему свое лицо, но теперь сомневается, что он также спокоен, как тогда, когда начинал это. Несколько красных капель попали на ночное небо над ним, и стали похожи на кометы, неожиданно объявившиеся над тишиной ночи. Рука сама тянется к палитре, Тэхен замешивает огненно-рыжее, дорисовывает кометам хвосты и всполохи, делает их больше и превращает в реальную угрозу. И вот они уже падают в море, взрывая темноту огнем, весь мир вокруг горит пожарищем, сбоку появляется кусок города, полыхающего катастрофой, а человек на воде не просто лежит — у него в груди кровавая рана, а вокруг расплывается алое по синему, красит белую рубашку, черный галстук, как хищная змея, обвивается вокруг шеи, а глаза запрокинутой головы смотрят, мертвенно мерцая, на летящую прямо на них комету…

Find my heart** Could break All over again…

Тэхен отходит на пару шагов и долго смотрит на результат. Да, именно так. То, что нужно. Чонгук, сам того не ведая, исправляет его картины на нужное и достоверное. Никакого покоя. Только жестокий огонь жизни. Он поворачивается к испорченному портрету, снова к свежей работе, и в голову приходит мысль, что кометы, уничтожающие мир справа — они прилетели из чонгуковых глаз. Тэхен ошибочно принял их за искры поначалу. Кисти остаются невымытыми на столе рядом с засыхающей палитрой. Тэхен уходит в вечернюю мглу, чтобы выдохнуть свое помешательство морозному воздуху, спешит через улицы, впиваясь взглядом в фонари, представляет их кометами, и даже ждет, что одна из них вот-вот придавит его к земле, даже втайне надеется на это, но кометы хладнокровно пролетают мимо, и никакого тебе намека на апокалипсис. А жаль, очень бы гармонировало с тем, что у него внутри. Каким-то непонятным образом он снова оказывается на той самой улице. Фонари мягко освещают тротуары, булочная рядом с кофейней уже почти привычно манит сладким запахом выпечки, внутри кофейни боком к прозрачной двери неподвижно стоит парень в черной куртке, сунув руки в карманы. Тэхен точно знает, куда он смотрит, и точно знает, чья эта лохматая макушка. Отступает в темноту проулка, как заправский Джек-потрошитель, и ждет. Чонгук выходит через несколько минут, кутаясь в ворот куртки, который без шарфа все равно не прикрывает голую шею, закуривает, и не оглядываясь по сторонам, исчезает за углом здания. — О, Тэхен, привет! Соскучился по нам? — встречает его голос Хары сразу после звона колокольчиков. Тэхен тихо здоровается и идет к дальней стене, уже краем глаза увидев, что картин на ней стало три. — Вы с Чонгуком скоро сделаете нашу кофейню настоящей картинной галереей! — восторженно вещает девушка, протирая чашки и навешивая над стойкой. Тэхен замирает перед тремя холстами и поедает глазами последний из них, поселившихся здесь. Сотканный из хитросплетений мелких цифр-строчек, полос и бликующих мазков, там был изображен человек, раскинувший руки. Он будто собирался воспарить над грешной землей, точнее он уже парил, позади него виднелись очертания домов и река. Человек был словно из света — ни одежды, ни половых признаков, просто исходная форма тела, подразумевающая по массивности ног и рук, что это мужчина. Он поднимался, чуть запрокинув голову, волосы трепал ветер, в глазах была отражена потрясающе правдоподобная скорбь, такая явная, что ее не спутаешь ни с какой другой эмоцией. Он смотрел в небо, распространял вокруг себя свет, а внизу, на земле, сидел огромный черный дракон. Пасть его была разинута в неистовой ярости, глаза горели злобой, он был в позе, будто вот-вот устремится вслед за человеком, будто тот ускользает от него, но массивная цепь на шее красными звеньями впивалась в кожу, не пуская его подняться, дракон рвался на привязи, но ничего не мог поделать, не мог человека достать. Человеку на кончик носа очень бережно, почти незаметно, была добавлена родинка. Точно такая же, как у Тэхена.

Why*** Can't I just leave it all behind I Felt passion so bright that I was blind Then Something made me weak Talking in my sleep

Черной тенью через улицу широкими полами не застегнутое пальто. Мутное отражение сквозь двадцать три этажа, кулаком по двери в обход звонка, бесконечно кулаком, пока она не открывается, пока сильная рука не хватает за грудки и не утаскивает внутрь, чтобы губы в темноте нашли тэхеновы, не спрашивая разрешения, не оглядываясь на данность, жадно и голодно, так сильно, чтобы он в отместку впился своими длинными пальцами в лохматые пряди, чтобы ничего не дать ему сказать. Увлечь в глубь драконьего логова, пока Чонгук все снова не сломал, в самые недра пещеры яростного зверя, сбросить черное пальто, сбросить все остальное, оставить белоснежного ангела и заставить его летать. Ты сам спустился к монстру на цепи, сам не захотел улететь, так получи же сполна весь огонь. Впитай его в себя и будь светом над тьмой, ты, кто теперь самая яркая звезда в его космосе, та, которую будут отражать его глаза, а другие будут видеть искры. И ни одна кисть не напишет тебя лучше, чем его руки.