true, false, not stated

      Лань Ванцзи рос в достаточно консервативной и строгой семье. Его распорядок дня был распланирован от и до ещё с самых ранних лет. Он никогда не считал это чем-то странным — вся его семья придерживалась чётких графиков, — поэтому он привык к порядку и размеренности абсолютно во всём. В силу строгости воспитания Лань Ванцзи рос не таким буйным и активным, как его сверстники; его движения не были резкими и быстрыми, скорее грациозными и чёткими. Практически вся его жизнь — какие-то рамки и запреты, строгие дисциплины и невозможность пререкаться. Отношение к любому аспекту жизни было серьёзным и не допускало пренебрежения.       Как и к многому другому, у семьи Лань была чёткая позиция относительно концепции соулмейтов. Отношение к родственным душам в семье Лань Ванцзи всегда было скорее негативным, чем нейтральным. В большей степени у Лань Цижэня. Вернее сказать: особенно у Лань Цижэня. Это достаточно странно, учитывая то, что Ванцзи прекрасно осведомлен о том, как и когда многие из его предков находили своих истинных — в их семейной библиотеке выделена целая полка одного из огромных стеллажей именно для книг, содержащих историю семьи Лань. Прямая родовая линия или побочная — неважно, — о каждой была написана хотя бы пара страниц. И во время одного из холодных осенних вечеров Ванцзи коротал время в обширной библиотеке, неспешно прогуливаясь меж стеллажами, от и до наполненными книгами, в поисках того, что же привлечёт его внимание и хоть как-то скрасит одиночество. Так он и наткнулся на книгу, все главы которой были посвящены именно случаям нахождения родственных душ в его семье. Корни истории брали начало аж в Северной Сун, когда концепция родственных душ только зарождалась и о ней не было известно ничего конкретного, лишь общие очертания сути: у каждого самосовершенствующегося даоса есть предназначенный судьбой человек. Однако десятки лет спустя, медленно, но верно, эта «привилегия» культиваторов вышла и за пределы узкого круга тех, кто совершенствует дух и тело. Постепенно родственные души начали встречаться и среди обычного люда, распространяясь далеко за пределы Китая. И так, крупица за крупицей, благодаря знаниям и опыту многих поколений была написана одна из книг семейства Лань, что с каждым последующим поколением лишь дополнялась новой информацией. Именно в тот вечер, снедаемый скукой, Лань Ванцзи и узнал насколько везло многим из его предков повстречать родственную душу. Конечно, иногда были пробелы в одно или два поколения, в которых не было союза, заключённого с истинной парой, но даже так частоту встречаемости родственных душ в их семье он не мог обосновать ничем иным, кроме удачи. Пусть его дядя и считал, что родственные души являются проклятием для каждого из семьи Лань и приносят за собой лишь бедствия и несчастья, Ванцзи испытывал некое восхищение, вызванное осознанием возможной предназначенности кому-то особенному.       На запястьях Лань Ванцзи изящными иероглифами красуются два имени: Вэй Усянь на правом и Цзян Ваньинь на левом. Знакомый с ними двумя достаточно долгое время, он делает для себя вывод, что Вэй Усянь не может быть его истинным. Вэй Усянь похож на ураган. Чересчур энергичный, до ужаса надоедливый, пусть и чертовски обаятельный ураган. Он слишком громкий и шебутной, никогда не может усидеть на месте спокойно, постоянно ввязывается в казусные ситуации и позволяет себе чересчур свободно вести себя с людьми. Он любит тактильный контакт и постоянные разговоры, иногда пререкается с преподавателями, если точки зрения расходятся — особенно часто вступает в конфронтацию с Лань Цижэнем. Вэй Усянь олицетворяет всё то, что так не свойственно и чуждо Лань Ванцзи. И пусть улыбка Вэй Усяня светит ярче летнего солнца на чистом небосводе, а глаза блестят детским озорством, что несомненно притягивает внимание, Лань Ванцзи не считает его кем-то, кто мог бы быть его родственной душой. Даже если его глупое сердце странно ноет от одного взгляда на него. Ванцзи не даёт и шанса этому странному чувству внутри себя, поэтому решает, что его истинный — Цзян Ваньинь.       По скромному мнению Лань Ванцзи Цзян Ваньинь ведёт гораздо спокойнее своего старшего брата. По крайней мере до тех пор, пока его кто-то не разозлит, а это удаётся всего трём людям во всём универе: Вэй Усяню, Цзинь Цзысюань и Вэнь Чао. Если к двум из этих троих Лань Ванцзи тоже имеет претензии, то почему Цзысюань порой становится причиной раздражительности Ваньиня, Ванцзи ещё не узнал. И в принципе этим особо не горит, ведь его это напрямую никак не касается. Ваньинь ни к кому не лезет, чтобы позабавиться; не нарушает личные границы без крайней необходимости или разрешения — Ванцзи действительно ценит это в нём. Он не горланит на весь коридор, как это делает Вэй Усянь; разве что, только когда зол, но это Лань Ванцзи готов спустить ему с рук. Он не пропускает пары и не спит на них, в отличие от своего брата. Он старательный и внимательный. А ещё заботливый. Порой это проявляется странно, но Лань Ванцзи видит, как он заботится о своем непутёвом братце, о ещё более непутёвом друге и о своей прелестной старшей сестре. Лань Ванцзи нравится мысль о том, что его соулмейт именно такой.       Спустя некоторое время Лань Ванцзи замечает, что Цзян Ваньинь — «Цзян Чэн. Ты можешь звать меня Цзян Чэн, формальности излишни», — заботится и о нём. Это слегка неловко, внезапно, но очень приятно, и Лань Ванцзи соврет, если скажет, что не ждал и не рад этому. Спустя долгое время общения исключительно при Вэй Усяне — или любом другом третьем и лишнем человеке, — они начинают проводить больше времени вместе, гораздо больше, чем обычно. Всё чаще остаются наедине: в привычной библиотеке, в кафетерии, в скудном сквере около университета. И всё реже обращают внимание на окружающих, если находятся достаточно близко друг к другу. Зависнуть на несколько мгновений, засмотревшись на Цзян Чэна, и совершенно игнорировать окружающую реальность стало привычным делом. Однажды из-за этого Лань Ванцзи забывает поздороваться с Вэй Усянем, — даже кивком! — потому что его внимание полностью сконцентрировано на Цзян Ваньине. Если бы в это мгновение — или любое другое — он обратил свой взгляд на то, что происходит вокруг него, то заметил бы как яркая улыбка медленно гаснет; поднятая вверх рука, чьи пальцы расставленны в стороны подобно вееру, сначала медленно, а затем резко опускается вниз. Если бы он мог чувствовать что происходит внутри тех, кто находится рядом с ним, он бы заметил как одно сердце начинает бешено биться, а руки мелко дрожать, и как ещё одно — то, что всего в полуметре от первого, — замирает на месте, больно сжимаясь; как хозяин этого сердца резко вдыхает воздух, задыхаясь от горьких эмоций, неожиданно вставших поперёк горла. Но Лань Ванцзи не наделён подобными способностями. Поэтому он замечает Вэй Усяня, лишь когда тот громко прощается и уходит прочь: подальше от Ванцзи и Ваньиня. Он лишь несколько мгновений смотрит на быстро отдаляющийся силуэт; человека, чьи плечи сильно напряжены, а руки обхватывают бока в защитном жесте, будто пытаются скрыть фигуру от чужих взглядов. Его голова слишком низко опущена, в попытке спрятать от остальных что-то: слёзы. Однако это всего лишь ничтожная пара мгновений, за которую невозможно что-либо понять и определить. Всё остальное время Лань Ванцзи посвящено Цзян Ваньиню.

***

      Это происходит медленно и постепенно — вероятно, поэтому Вэй Усянь и не замечает неладное сразу. Просто сначала... сначала Виньинь больше времени проводит со своим братом. В том плане, что он буквально прилип к нему и ходит по пятам, оправдываясь тем, что всего лишь следит, чтобы Усянь не натворил чего-то непоправимого. Был рядом практически везде: и в кафетерии во время обеда, и в коридорах университета, и в библиотеке во время окон. А быть рядом с Вэй Усянем большую часть своего времени, значит быть рядом с Лань Ванцзи. На самом деле Цзян Ваньинь скептически относится к идеи того, что абсолютно случайные имена на его запястьях вершат его судьбу, поэтому он не разделяет того энтузиазма, с которым старший брат крутится вокруг Лань Ванцзи. Ваньинь не лез к тем, кто горит синим пламенем от мысли, что где-то есть человек, который предназначен именно ему; не пытается кого-то убедить в абсурдности этой концепции. Ваньинь просто живёт с этой своей установкой и радуется этой жизни, не мешая никому своими мыслями. Именно поэтому он носит два тонких напульсника на своих запястьях. Материал приятный на ощупь — не причиняет дискомфорта, поэтому большую часть времени он и не вспоминает о том, что его руки оплетает ткань, скрывающая два имени. Он носит их настолько давно и смотрит на свои запястья настолько редко, что уже и забыл, какие имена вытатуированы у него под кожей. Цзян Ваньинь не верит в родственные души, поэтому совершенно не обращает внимание на запястья своего брата, а скрытые за манжетами рубашки руки Лань Ванцзи он и вовсе игнорирует. Однако странное и трепетное чувство где-то глубоко внутри игнорировать не получается. Внезапный жар, смущение и собственные мысли с поползновения в сторону Ванцзи — тоже. Всё это не замечать не получается, а такие же ответные быстрые взгляды, мимолётные касания рук и столкновение коленок — подавно. Поэтому после долгих ночных разговоров с самим собой, Цзян Ваньинь признаётся себе, что, вероятно, влюблён и лишь слегка позже признаётся уже тому, в кого влюблён.       Цзян Ваньинь не верит в родственные души, он чурается их упоминания, не интересуется чужими надписями на запястьях. Он всё это на дух не переносит, но тем не менее ни о чём не жалеет, ведь даже так он нашёл того, с кем был бы рад разделить свою жизнь без всяких меток, и это чувство взаимно.

***

      Цзян Чэн говорит ему, что Лань Ванцзи его ненавидит. Говорит это множество раз и в разных ситуациях. Эти слова слетают с уст Ваньиня так часто, что порой Вэй Усяню кажется, что его брат стал попугаем, который выучил одну фразу и раз за разом повторяет её, раздражая окружающих. Однако эти слова раздражают лишь самого Вэй Усяня, остальные, казалось, полностью согласны с этим и даже сло́ва против не говорят. Но кто Вэй Усянь такой, чтобы так просто отказаться от своих чувств и эмоций? Разве он может так просто отступить от своей цели, прекратить свои попытки завоевать того, кто ему так сильно нравится, чьё имя буквально выжжено на нём? Он никогда не плыл по течению и сейчас не собирается, даже если это грозит ему утоплением. Поэтому каждый раз он пропускает настояния младшего брата сквозь уши и с радостной улыбкой мчится к Лань Ванцзи. Он его дразнит, иногда беззлобно подшучивает, рисует и показывает получившийся портрет, проводит с ним много времени — Ванцзи не говорит ему убираться, так что он принимает молчание за согласие. В конце концов, Лань Ванцзи в принципе говорит не так часто — Вэй Усянь не замечал за ним разговорчивости.       В какой-то момент Вэй Усяня решает, что неплохо было бы показать Ваньиню, что его всё-таки не ненавидят. Не прогоняют ведь с криками? Нет. Игнорируют? Тоже нет, потому что Усянь всегда получает ответную реакцию на свои действия. Так что брату пора прекратить крутиться над ним как жандарм и повторять одно и то же без веских обоснований. Поэтому в один из дней он тащит Цзян Ваньиня в библиотеку, в которой обычно проводит Лань Ванцзи окна между парами. Усянь радостно представляет их друг другу, ожидая, что брат осознает свою ошибку и перестанет наконец докучать со своим извечным: «Он тебя ненавидит, ты его бесишь». Извинения Усянь всё-таки не получает, но замечает, что Ваньинь уже по-другому относится к взаимодействиям своего брата с его незадачливым предметом влюбленности — Усянь считает, что даже этого вполне достаточно, потому что Цзян Чэн в принципе редко признаёт свою неправоту, так что осознания, что он переосмысливает ситуацию, уже хватает. Однако позже Вэй Усянь понимает, что он... Ошибся. Совершил маленькую ошибку. Внеплановую. Ладно, на самом деле не такую уж маленькую и очень неожиданную. Эта ошибка так поразительна, что на её осознание уходит слишком много времени, чтобы успеть предпринять какие-либо действия для своего спасения. Потому что Вэй Усянь тонет. Он плыл против течения, так упорно пытался достичь своей цели, потому что был уверен, что взаимность уже мелькает на горизонте, из-за чего не заметил внезапно появившуюся огромную волну. Волну почти в два метра ввысь, что затмила его свет и потопила в своих брызгах. Он был так слеп, упрям и наивен, что не заметил, как... Как Лань Ванцзи и Цзян Ваньинь сблизились.       Как стали гораздо ближе обычного сидеть вместе; как касались друг друга; как кидали взгляды, переполненные светом и теплом; как они всегда были рядом друг с другом, даже если самого Вэй Усяня не было поблизости; как...разговаривали. Слишком много разговаривали для такого молчаливого Лань Ванцзи. Теперь, правда, выходит не «молчаливого», а «не хотящего разговаривать с Вэй Усянем и поэтому молчаливого».       И сейчас, сидя в своей запертой на ключ комнате в полном одиночестве, пока в комнате за стеной его брат воркует со своим парнем, Вэй Усянь не может понять в какой момент облажался. Не может понять чего именно ему не хватает. Почему ему дали ложную надежду; не прогнали, не сказали напрямую о своей неприязни или хотя бы о нежелании близко общаться. Почему... почему его даже не рассмотрели, не обратили должного внимания, а сразу же отмели в сторону, даже не позволили сказать о всём спектре чувств, что кипят внутри лишь при одной мысли о возможной встрече, не говоря уже о прямых взаимодействиях. Вэй Усянь не понимает ни чужих мотивов, ни состояния, в котором сейчас находится сам. Руки настолько вялые, что не способны удержать даже небольшую подушку; хочется что-то сломать и ударить, но на это нет никаких сил. Внутри он чувствует зияющую дыру, оставшуюся после радостных новостей младшего брата — от этого хочется кричать в голос, но Усянь изо всех сих сдерживает его, чтобы не портить чужой вечер. Он всего лишь опустошен и сломлен, лишён своего маленького счастья, что так долго пытался построить, но в итоге лишился в одночасье — это недостаточно серьёзный повод, чтобы доставать окружающих своей истерикой. Подумаешь: сердце разбили, да с кем не бывает? Вот именно, с каждым вторым. Но касается ли это кого-то кроме того, чьё сердце сожжено до пепла чужим отсутствием чувств? Нет. Вэй Усянь не считает нужным беспокоить кого-либо из-за своей же проблемы, которая является результатом его невнимательности, поэтому он просто лежит со сбившимся дыханием под одеялом на своей кровати и пытается не так громко всхлипывать и чуть реже задыхаться. Вэй Усянь не хочет рушить счастье своего глупого младшего брата, тем более он ведь сам... виноват. Был слишком невнимателен и ослеплён своим желанием, слишком самоуверен и твердолоб, чтобы отступить после слов брата, после молчания самого Лань Ванцзи. Доигрался. Обжёгся, играя с синим огнём. Уйдя ва-банк, остался ни с чем. Не зная тайны чужих запястий, он полагался лишь на одно имя, высеченное поперёк предплечья, и видимо крупно ошибся, решив, что ему повезло и он нашел своё счастье так быстро.       В доме гаснет свет и стихают голоса. Со стороны открытого окна одной из комнат доносятся редкие шумы проезжающих машин и дерущихся кошек. Прохладный ветер, гуляя по округе, заглядывает в распахнутые окна и играет с лёгкой тканью тюль, держащегося за крепкую гардину. Проникает в комнату и лёгким порывом опрокидывает пустую склянку из-под снотворного, что стоит на прикроватной тумбочке, и вместе с тем уносит души тех, кто испустил дыхание. А лунный свет, что сочится с улицы, освещает чужие запястья с одним лишь именем на них.