Не уходи

힘든 일이 있을 땐 내게 와 일로 Приди ко мне, когда тебе тяжело, 너의 얇은 팔로 감싸 나를 사이로 И обними своими худыми руками.

      Клаус думает, что Пятый слишком холодный. Его вымороженное тело безвольным окоченелым трупом валяется на полу, согнувшись, сжавшись до сбитого пульса в горле.       Четвертому кажется, что это и не сон вовсе. Прострация анабиоза по больному разуму.       Пальцы брата скрючены, сломанными ветками вцеплены в края чужих старых штанов. Клаус боится пошевелиться, боится встать, позволить костяным кистям отпустить ткань, стеклянными осколками распасться по темной комнате.       Лохматая макушка касается бедра, чернильными прядями порождает мрак, расплывающийся бархатными ощущениями между фарфоровых фаланг. Четвертый зарывается в шелковистые волосы, почти невесомо проводит по ним ладонью, кожей пропитывая томящийся на подкорке момент беспричинной нежности.       За окном серая осень, каплями печали бьющаяся в окно, разрывающая внутри легких хрипы, меланхоличное желание разрыдаться. Старый холодный паркет язвами мурашек покрывает бледную кожу его маленького одинокого брата.       Клаус ворчит, тянется за пледом, валяющимся на кровати, но тут же останавливается. Тонкие пальцы не хотят отпускать, судорожно трясутся синие, почти покрытые инеем губы.       Пятый открывает рот, тянет беззвучные звуки, цепляется за потерянные слова, корежит границы сна, в котором заперт.       Он произносит это так часто, что рушить в мире Четвертого становится уже просто нечего.       -Не уходи.       Клаус вздрагивает, тянет засевшую на ребрах тоску через тихий стон. Ему физически больно слышать сорванный, отчаянно прерывистый голос своего брата, хватающегося за последнюю частицу несуществующего в его теле тепла.       Он поджимает губы, медленно обхватывает холодные пальцы своими, бормочет что-то успокаивающее, другой рукой стягивая с кровати спасительную тряпку.       Пятый интуитивно тянется вслед, ломает равновесие, заставляя Четвертого повалиться на пол. Теперь они держатся за руки, переплетая тлеющий огонь с извечными кусками льда.       Это агония, изъедающее ощущение чужого уничтожения.       Клаус смотрит на дрожащие ресницы, смотрит на недвижимый организм, подающий признаки жизни только на грани психологической лихорадки, неконтролируемой дрожью сотрясающей обессиленное тело.       Он накидывает на него плед, заботливо поправляет концы, натягивая слегка колючую ткань до подбородка. Улыбается тому, как Пятый забавно морщит нос, бессознательно сдерживая чихание или кашель от поднявшейся в воздух пыли.       Клаусу нестерпимо хочется закурить, хочется выпить, наглотаться таблеток, чтобы не чувствовать омертвелой хладности рядом с собой, но не может. Он поклялся остаться рядом на эту ночь.       Он обещал не уходить.       Пятый выглядит настолько больным и потерянным, что сжимаются до разрыва вены, сводит судорогой мышцы от тягучей вины.       Это походит на божественное наказание. Словно ангелы раздирают его веки своими перьями, прокалывают плоть на груди когтями. Бесчисленными въедливо-желчными голосами поют внутри головы, пытаясь эхом раздробить стены его полусгнившего черепа: смотри, что ты упустил.       На что наплевал и что не заметил.       Клаус думает, что кричать и плакать - это, по сути, одно и тоже. Хвататься за кого-то, подобно утопающему,- это стадия высушенных слезных желез и сорванных голосовых связок, стадия отчаяния, ее полная материализация.       Клаус думает, что останется рядом, пока Пятый не решит проснуться.

지금 아프더라도 It's alright Все в порядке, даже если сейчас мы причиняем друг другу лишь боль 시간은 다 지나가 It's alright Все в порядке, ведь все пройдет.

      Четвертый ложится рядом, тянет на себя слишком огромное для крошечного брата одеяло, слегка смеется, когда тот начинает недовольно мычать. Он прижимает его к себе, кладет подбородок ему на макушку, слушая размеренное, почти слившееся с тишиной дыхание.       За окном туман, пеленой поднимающийся к фонарям, терпкий дождь, порождающий безмятежность, продолжает касаться стекол отголосками мертвого еще с прошлого года снега.       Клаус закрывает глаза, кончиками пальцев упирается в пустынную магистраль чужого пульса. Крошка раздробленных айсбергов течет вместе с кровью, превращает сосуды в вечные застывшие энгонады из атлантической пыли.       Он уверен, что Пятому ничего не снится. Беспросветная чернота, бесшумно взрывающаяся на границах космического потока, рисует с обратной стороны его век невидимые росчерки пустующих отражений.       Четвертый почти невесомо касается вечно пьяными губами мягких, еще не истлевших в солнечных руинах волос. Брат лишь слегка жмурится, жмется к груди сильнее, пытаясь восполнить чужим сердцебиением свое собственное.       Их разверзнутые тела теряются во времени ночных, грустью изнывающих в кончиках глаз часов. Они одни в этом брошенном доме, сотканном из полузабытых разочарований, погребенных воспоминаний и отторгаемых судеб.       Где-то под половицами трещит электричество, дерганным зудящим звуком порождая нагревающиеся туннели проводов, создавая еще не дошедшую до них теплоту. Нездоровый ум Клауса с наркотической щепетильностью выставил таймер на какие-то жалкие четыре тридцать утра.       Он насмешливо улыбается самому себе, обхватывая чужие узкие и хрупкие плечи, позволяя ледяным пальцам с неизбежным напряжением хвататься за его водолазку. На Пятом потрепанный пиджак, тонкая изношенная рубашка и чувство невыносимого разочарования, отпечатком горечи въевшееся в бледное лицо.       Он боится отпускать это покинутое разумом тело, подбирается ближе, не оставляя между ними и сантиметра. Их ноги переплетаются, ожогами горят от химических прикосновений.       Ночной шепот идиллией омрачения стелется между трещинами на подоконнике, между трещинами в шрамах на искусанных губах.

기다려 네가 없는 날에는 Raining Когда ты не со мной, идет дождь. I'll do anything 조금만 Просто подожди, и я все для тебя сделаю.

      -Я не уйду.       Пятый прерывисто вздыхает, рвет сети сонного удушения, хватается за обрывки родного голоса, треском распарывающего его легкие. Фаланги скользят снизу вверх, собирают в складки плотную ткань, блуждают в поисках настоящего. Чуть заостренные ногти царапают кожу шеи, выпутываясь из высокого воротника, изучают скулы, неясными движениями размазывая холод по теплой коже.       Клаус почти не дышит, мгновениями дрожит ожидание на дне его серых искр, бездонных зрачков, кричащих о боли из глубин неизбежного мрака.       Тонкие пальцы касаются шершавой, мягкой, самой горячей поверхности, и Четвертый не может понять, почему его брат настолько зависим от тепла, которое не выносит его привыкшее к раскаленному плату тело.       Сознание бьется на части, острием скользит по призрачной душе, по эгоистичному самодовольному сердцу, по истерике собственных ожиданий, касаясь хладности ломких костей под промороженной плотью.       Клаус целует кончики пальцев, застывшие на его губах, мечется сквозь их решетку, пробивая путь к вырезанным изо льда устам. Он чувствует жжение, чувствует пульсацию разгорающихся внутри капилляров.       Пол под их телами искусственной теплотой сомкнулся над проводами. Северный ветер порывами огибает стены, создавая между иглами воды и бесцветностью ночи тяжелые провалы, бьющиеся о рамы старых окон.       Пятый медленно открывает глаза, ощущая нестерпимую жажду нежности, языками пламени пробирающуюся в его изломанное тело.

기다려 맑았던 하늘도 Даже чистое небо 다시보니 Gray Стало серым.

      Клаус улыбается в ставшие горячими губы.       Пятый открыл глаза спустя три дня.