Husband's Poison

      Когда Чимину было три года, и он был не выше колен матери, то у него умер отец. "Ничего не может быть проще", - услышал он голос матери между двумя тяжёлыми рыданиями. Его отец умер. Никто никогда не объяснял ему, как и почему, и он никогда не понимал, когда именно. Он оставался в неведении большую часть своей жизни, и Чимин обнаружил, что никогда по-настоящему не задавался вопросом о происходящем. Его мать быстро перестала плакать и использовала деньги на страховку, чтобы переехать в большой город, и Чимин не мог быть счастливее, как радостный маленький ребёнок, чтобы узнать, что такое жизнь в больших и шумных городах. После этого он больше никогда не видел, чтобы его мать пролила ещё одну слезу. Так что время шло, а Чимин оставался счастливым. Однако, чем громче город, тем меньше становится воображение, и Чимин быстро обнаружил, что подавлен и раздражён. Он всё спрашивал и спрашивал, но так и не получил от матери желанных ответов, а когда наконец добрался до её бёдер, выпрямился, прижавшись к её коротким ногам, и его маленькие пухлые ручки крепко вцепились в тугую кожу её юбки. Она ясно дала понять, что с неё довольно его постоянного любопытства. Она заставила его отпустить свою дорогую юбку, разглаживая красиво наманикюренными руками морщины на чёрной коже, и, не опускаясь к нему лицом, быстро отпустила его. Тогда Чимин понял, что чем больше город, тем менее важным он становится. И если на следующей неделе его забросят в дорогую частную школу, Чимин не удивится. Там, по крайней мере, он мог задать все вопросы, которые хотел, даже если ответы были скопированы из учебников и слишком сложных предложений. Он познакомился с Чонгуком меньше чем через месяц после поступления в частную школу. Ребёнок был не больше и не выше его, а из-за короткой стрижки он выглядел гораздо умнее, чем был на самом деле, но его дорогая одежда привлекла внимание всех, включая Чимина. Никогда ещё он не видел такой великолепно сшитой одежды, выглаженной до миллиметра, очищенной от всяких волос и пыли. Носки всегда на одной высоте на маленьких лодыжках мальчика, а туфли всегда сияли ярче, чем школьные огни по утрам. Но ребёнок, опять же, сильно отличался от его одежды. Шумный и неопрятный, слишком энергичный для такой престижной и дорогой школы. Часто Чимин видел, как мальчик бегает вокруг. Его чистые ботинки были испачканы, а аккуратные носки закатаны вокруг лодыжки. Его глаза лани смотрели повсюду, а язык выглядывал через неравные губы, проходя прямо через щель, образованную отсутствующими передними зубами. Чимин узнал имя ребёнка на следующий день после встречи с ним. Он никогда не забывал ни имени, ни лица такого интересного и забавного ребёнка. Ему потребовалось около семестра, чтобы поговорить с Чонгуком. Из застенчивости он держался в стороне от младшего, но не сводил с него любопытных глаз, недоумевая, как такой странный ребёнок мог поступить в такую знаменитую школу. Деньги, конечно же. Чимин никогда не был настолько слеп или невинен, чтобы следить за такими вещами. Но деньги не могли сделать всё, по крайней мере, он надеялся. Он убедился в обратном, когда наконец набрался смелости поговорить с Чонгуком позже, в самом конце первого семестра, когда зимние каникулы были уже не за горами. Был полдень, холодный и безжалостный, ветер выбивал воздух из его лёгких, морозная погода заставляла его дрожать, пробираясь сквозь толпу перед школой. - Эй! Почему у тебя синие губы? - крикнул чей-то голос, и от одного его звука по спине Чимина пробежала знакомая дрожь. Когда он обернулся, то его синие губы дрожали до предела своих возможностей. Он встретился с самим источником всех своих любопытств. - Прости? - он попытался ответить, но его губы не переставали дрожать, а зубы громко клацали. Его прищуренные глаза были прикованы к тёплому присутствию Чонгука; его пальто было слишком большим и пухлым, что делало его более толстым, чем он был на самом деле. - У тебя губы синие! Я такого никогда не видел! - парень не переставал бежать, позволяя своим волосам дико двигаться, а сильный ветер играл с чёрными прядями. - Мне просто холодно, такое случается со всеми, - сказал Чимин, но его тихий голос казался слабым по сравнению со звуком ветра. Чонгук, должно быть, всё же услышал его; его нос прищурился, а зубы показались сквозь приоткрытые губы, когда он ответил. Он выглядел точь-в-точь как кролик, подумал Чимин. - Мои-нет, наверное, потому, что мне не холодно. Хочешь дам свои перчатки? Они действительно тёплые, - сказал он, и прежде чем Чимин успел ответить, Чонгук вытащил руки из карманов и, палец за пальцем, вцепился в перчатки и вытащил свои маленькие руки. Он прошёл вперёд, взяв ещё более маленькие руки Чимина в свои, и дал ему свёрнутые, вывернутые наизнанку перчатки. - Вот увидишь, они обожгут тебе кожу. Они всё равно слишком тёплые для меня. Они мне не нужны, - с этими словами он улыбнулся и ушёл. Когда Чимин посмотрел вниз, то перчатки были у него в руках, тёплые от рук Чонгука, а кончики пальцев влажные от его рта. Он всё равно их надел. Хлопок на ощупь казался дорогим и мягким на фоне его замёрзших пальцев. Замысловатые узоры покрывали ладонь и тыльную сторону ладони, маки и певчие птицы, и Чимин задумался, были ли они сшиты вручную, видя, как эти узоры выглядели так красиво на фоне чёрного хлопка. Чимин держал их на руках, забывая о боли в дёснах каждый раз, когда его челюсть сжималась слишком сильно, или о том, что его губы были настолько заморожены, что казались запечатанными. Вернувшись домой, он быстро спрятал перчатки, аккуратно положив их под подушку. Он плохо спал этой ночью, ему снились мягкие кролики из хлопка и сильный ветер, треплющий жёсткую кожу, сдувающий маки один за другим. Чимин был жертвой таких затруднений; он проснулся, чувствуя удушье, как будто маковые зёрна были брошены в его горло слишком сильным ветром. Снаружи, ветер был громкий. Внизу стоны матери были ещё громче. Когда он снова заснул, не было ни кролика, ни ветра, ни маков, ничего. Он проснулся усталым и неудовлетворённым. В то же утро Чимин вернулся в школу, тщательно спрятав в карманах дорогие перчатки. Там он встретил Чонгука, и ребёнок широко улыбался. Он действительно был похож на кролика, и Чимин никак не мог выкинуть эту мысль из головы. Он вернул ему перчатки. - Спасибо за вчерашнее, - сказал он, улыбаясь ему. Это заставило Чонгука улыбнуться ещё шире, и Чимин покраснел при виде этого зрелища. - Твои губы сегодня не посинели. Тебе ведь больше не холодно? - Чимин кивнул ему, и Чонгук взял его за локоть, ведя внутрь. - Хорошо, если они тебе снова понадобятся, то ты можешь просто прийти ко мне, и я дам их тебе. Мне всё равно не холодно, я слишком большой для этого. - Слишком большой, чтобы мёрзнуть? - спросил Чимин, повышая голос. Как он может быть слишком большим? Он казался ниже его ростом, несмотря на тяжёлое и пухлое пальто. Чонгук яростно закивал, гордо улыбаясь. - Да, слишком большой, чтобы мёрзнуть, - Чимин действительно не понимал. Чонгук был загадкой в конце концов, а не только внешне. Тогда Чон повернулся к нему, отпустив его локоть. - Скажи, как тебя зовут? - Чимин, - ответил он, пристально глядя в большие глаза Чонгука. Ребёнок коротко кивнул. - Я Чонгук, - ответил он. Он добродушно улыбнулся, широко и ярко. Тогда Чимин поклялся, что отбросит свою застенчивость и станет лучшим другом Чонгука, если не больше этого. Со временем Чимин узнал всю красоту Чон Чонгука. От ребёнка до молодого взрослого Чонгука, предлагающего ему сокровища, которых у него никогда не было. Чимин лелеял эти мгновения, видел в них благословение, знак, даже божественное предзнаменование, что Чонгук станет его свободой, совершенным воплощением его собственного спасения. Его радость, его улыбка, кроличьи зубы и широкий рот, его глаза, идеальное воплощение детской невинности. Чимин поклялся своей жизнью никогда не сдаваться Чонгуку. Это была его собственная детская мечта, которую ни один суровый взрослый не мог у него отнять. Он рос вместе с Чонгуком, любил его, целовал в самых потаённых местах, за закрытыми дверями и тихими признаниями, и больше ничего. Однако годы спустя, когда прошло уже немало зим, Чимин узнал о взрослом мире. Тяготы жизни, сложные и запутанные детали любви и всего, что с ней связано. Но любовь была непостоянной, такой хрупкой, и мать никогда не позволяла ему испытать её. В восемнадцать лет Чимин был обещан кому-то другой. Любовнице настолько красивой, настолько завораживающей, что Чимин ни разу не слышал, чтобы его мать говорила о ком-то ещё. Богатство могло творить великие дела, обладало мощью целой империи, и Чимин обнаружил, что обещан ей. Кольцо надето на его палец, а веревка уже обвязана вокруг его шеи. - Так ты хочешь сказать, что должен жениться на ней? Чонгуку было любопытно, конечно же. Его милые, как у лани, глаза были прищурены, зрачки расширены в тусклом свете дня. Солнце било во все нужные места, делая его челюсть угловатой и сильной, а кожу мягкой и персиковой, с цветами сухих красных роз. Он выглядел цветущим, сказал бы Чимин, милым, растянувшись на кровати, которую они тайно делили каждую ночь. Его губы были влажными и распухшими. - Да, мама этого хочет. Это сделка между ней и богатой семьей из Пусана. Слышал, что она знала о них раньше, но никогда по-настоящему не пыталась поддерживать связь до сих пор. - У неё что, кончились деньги от поручительства? Она сказала, что найдёт работу, верно? - Да, но так до этого и не дошло, - вздыхает он, уронив голову. Его глаза блуждают вокруг, а его взгляд ласкает каждую картину, выбирая детали, которые он теперь знает наизусть. Сирень танцует, Иудино дерево цветёт, растут пурпурные и жёлтые гиацинты, красные и жёлтые розы танцуют вальс, а трава колышется на ветру. Когда Чимин снова и снова смотрит картины, которые рисовал Чонгук, целуя его между двумя мазками кисти, он действительно видит Чонгука цветущим, сладким и красивым, как самый завораживающий из цветов. - Значит, я женюсь на ней, как она и хочет. Может быть, тогда, как муж, я смогу вырваться из её хватки. Этот брак по расчёту почти на вкус напоминает свободу. Тишина вездесущая, тяжёлая и жестокая. Чимин не двигается, когда Чонгук ползёт к нему. Шелест простыней резонирует, перекрывая шум ветра снаружи. Когда Чонгук целиком ложится на него, прижимаясь грудью к его груди и нависая над ним, Чимин отводит взгляд от красиво затенённого иудиного дерева и закрывает глаза. Его дыхание горячее, тёплое и приятное, посылая мягкие и знакомые мурашки вниз к его бедру. - А если я захочу тебя? - говорит он голосом, пронизанным желанием, таким же восхитительным, как тёмный шоколад, таким же прекрасным, как чёрный бархат, таким же возбуждающим, как белый шёлк на потной коже. - А что, если я хочу, чтобы ты был моим, моим и только моим, и так до конца нашей жизни? – шепчет он, целует место, где сходятся правое плечо и шея Чимина, кожа мягкая и опасно соблазнительная. Он облизывает и кусает, покусывает ключицу. - Я сделаю тебя своим мужем. Я буду заниматься с тобой любовью каждую ночь. Я заставлю тебя почувствовать вкус свободы. Я сделаю тебя своим, - он целует его шею, под челюстью, прямо за ухом. Плоть краснеет, и Чонгук наслаждается этим зрелищем, - Мы убежим отсюда вместе. - Я не могу, Чонгук, - вздыхает он и тяжело дышит, позволяя своему дыханию смешаться с дыханием любовника. Он стонет, покачивая бёдрами вверх, открывает рот, позволяя вырваться непристойным звукам. Они заманивают Чонгука, заставляют его хотеть ещё больше. - Ты сделаешь это, - шепчет он в ответ, а его голос мягко касается губ другого. Он покусывает, кусает и работает с кожей, рисует кровью у поверхности плоти, разрывает кожу. Разрывает её на части, и Чимин радуется. Любит каждую секунду этого, когда он сосёт, кусает и целует всё больше. Его лихорадит, и комната расплывается, когда язык Чонгука путешествует по зубам Чимина, облизывает и мочится. - Я сделаю всё. Мы убежим, даже если нам придётся сражаться с миром за это, - он смеётся, мрачно и низко, как самый сладкий наркотик. Чимин просто кивает, позволяя своему лихорадочному и бредовому разуму взять вверх, и пока губы Чонгука блуждают, пальцы Чимина путешествуют вниз по их сталкивающимся телам, оставляя сладкую дрожь, слегка поглаживая кожу, с которой они сталкиваются, чтобы, наконец, упасть на их соединённые бёдра. Его пальцы танцуют на узких джинсах, наманикюренные ногти ловят молнии и расстёгивают брюки, освобождая тепло их тел, позволяя их коже сталкиваться и обниматься. Им движет похоть, Чонгук качает бёдрами, а Чимин стонет и лижет. Высокая температура в середине дня, прикосновения теряются и исследуют мир фантазий, похоти и похотливых звуков, смешивания слюны, следов, смачивающих губы и кожу, языков, показанных самым непристойным образом. Чонгук быстро снимает с них одежду, быстрым движением разворачивает Чимина, держа в руке голую задницу. Чон чувствует, как его рот наполняется слюной, а мысли пересыхают. Его сердце трепещет от самого восхитительного вида, греха, о котором он не пожалеет, розоватого оттенка, который никогда не забудется. Он опускается на землю, кусает кожу, отмечает каждую возможную поверхность. Его язык путешествует от одной щеки к другой, прежде чем последовать вдоль позвоночника вниз к его краю. Там он облизывает и сосёт, позволяет своему языку углубляться и двигаться вокруг, уходя от громких звуков Чимина, высоких стонов и глубоких скрытых стонов. Он рычит и выгибается, как кошка, широко раскрыв глаза, глядя в окно. И любой мог бы увидеть, думает Чонгук, поскольку шторы не задёрнуты и солнце всё ещё присутствует. Любой мог увидеть, и они были бы свидетелями самой красивой картины, которую когда-либо писал Чонгук. Раскрасневшийся, покрасневший и потный Чимин, ослеплённый и оглушённый похотью. Тело выгибалось под невиданными углами, язык свисал, губы распухли, а волосы растрепались и были испорчены розовым цветом заходящего солнца. Чонгук восхищается и улыбается влажной коже Чимина. Когда Чимин стонет громче, чем раньше, Чонгук вынимает язык и вместо этого впускает пальцы. Раз, потом два, потом три, костяшки пальцев глубоко, пальцы влажные и двигающиеся, ищущие идеальное место. То, которое заставляет Чимина плакать от боли и удовольствия. То, которое так трудно найти, но так приятно чувствовать. Они касаются плоти, тёплые и тугие. Чимин вскрикивает, широко раскрыв рот, и слюна капает из уголков его губ. Руки крепче сжимают простыни, сминая ткань. Чон ухмыляется, и появляется злой взгляд в его глазах. Он гладит глубже, позволяя Чимину страдать ещё немного, а голова потеряна в самых сладострастных мыслях. Его рука движется быстро, однообразно и сильно, каждый раз попадая в идеальное место. Чимин растаивает секундой позже. Кожа почти рубиново-красная, так сильно обработанная пальцами и ногтями Чонгука, а полумесяцы отмечены на коже, как татуировки. Тогда Чонгук решает не давать Чимину дышать. Он не даёт ему ни секунды, чтобы прийти в себя после первого оргазма. Он быстро выпрямляется, прижимает раскрасневшуюся голову к натруженному ободу, затем яростно толкает. Звук удара кожи о кожу приглушается криками Чимина. Громкими и кристаллическими, наполняющими комнату, как никогда раньше. Чонгук стонет от этого звука, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу. Он никогда не входит медленно, никогда не торопится, когда он беспокойно трахает Чимина. Его хватка на бёдрах становится всё крепче, сильнее, ногти впиваются и тянут кровь. Стоя на коленях, он трахает и двигается, прислушиваясь к каждому звуку Чимина, чувствуя каждое его движение. То, как он отвечает на его раскачивание самыми сексуальными телодвижениями, выгибая спину опасно низко. Чонгук наклоняется и нежно проводит пальцами по позвоночнику своего возлюбленного до самой шеи. Чимин мяукает, пытается оглянуться через плечо только для того, чтобы позволить своей голове упасть, когда Чонгук сильнее бьёт его по простате. Когда он прослеживает штопор, то делает это острейшими когтями, как лев, набрасывающийся на переодетого домашнего кота, а его острые, как нож, зубы только и ждут, чтобы вонзиться в свежую кожу. Чонгук ухмыляется, пыхтит и стонет, слушает музыку, которая является шумами Чимина, сбитыми с ритма, но всегда настроенными на мелодию. Идеальный тон. Он трахает и трахает его снова. Бёдра ускоряются. Ускоряются, чтобы никогда не замедляться. Он никогда не закрывает глаза, рисуя вместо этого этот вид. Мягкие цвета вспыхивают только на теле Чимина, отмечая идеальный контраст, который он хочет рисовать вновь и вновь. Его пальцы-это кисти, которые путешествуют по телу Чимина. Его пальцы-это жёсткие кончики, которые оставляют краску, красную и опухшую, по всей спине, по всему позвоночнику, по всей заднице. Когда Чонгук косится на спину Чимина, то шлёпает его, и Пак кричит, снова приходит в себя, трясясь и дрожа всем телом. Его всхлипы сломаны безвозвратно. Чонгук тоже кончает, чувствуя давление на свой член, чувствуя прекрасное тепло по всему телу. Чувствуя самую сердцевину Чимина. Это чистый экстаз, который они оба чувствуют, сильнее, чем что-либо прежде. Когда они спускаются со своих высот, они умываются, очищаясь с головы до ног, смакуя в последний раз свои общие вкусы. Чимин ложится, дышит медленнее, но всё ещё слишком быстро. Чонгук лежит рядом с ним, не сводя глаз с глаз Чимина, не отрываясь от открытого окна. Солнце зашло ещё немного, оставив розоватые цвета позади только для того, чтобы заменить их более тёмными оттенками, мрачными оранжевыми и тёмно-синими, с оттенками потускневших пурпурных и коричневых тонов. Чонгук почти нашёл бы смешение цветов отвратительным, но на коже Чимина нарисованы малиновый, тёмный византийский и английский вермиллион. Идеальный цвет флирта и пламени, а его глаза почти кроваво - красные. Они преследуют разум Чонгука. - Я хочу, чтобы ты был только со мной, Чимин, - говорит он громко и отчётливо, но Чимин только смотрит в окно. Свидетелей не было, Чимин благодарен судьбе, - Я сделаю всё, что должен, чтобы заполучить тебя, понимаешь? - Чимин не отвечает, только продолжает смотреть в окно. Больше нет солнца, чтобы ослепить его. Только его последние лучи окрашивают его в красный и фиолетовый цвета, как синяки, которые остаются. - Тогда убей мою мать, - просто говорит он. Тишина, которая следует за этим, не так тяжела, как должна быть. Настроение всё ещё тянется после секса и удовольствия. Чимин поворачивает голову, заглядывает глубоко в глаза Чонгука, и в них просачивается желание, - Убей её, и я буду твоим, - нос к носу, дыхание перемешивается и перемешивается, всё ещё горячее и почти обжигающее. Чонгук кивает. Это требует времени и много мыслей. Планируют, просчитывают до секунды, как всё получится. Но они молоды и полны идей, и пока Чимин думает о яде, Чонгук думает о ноже. Они оба расходятся во мнениях, выдвигая аргументы и обсуждая это, как простую любовную ссору. Что-то, что не должно быть, но заканчивается именно так. В их словах нет ни капли стыда, нет сожаления под кожей и нет страха, душащего их горло. Они готовы к худшему, которое наверняка не наступит; они думают. Молодые и неприкасаемые, они хотят того, что считают лучшим. Они говорят часами напролёт, всегда держа свои слова в голове, никогда не записывая их, чтобы не было найдено ни следа их будущего преступления. В конце концов они приходят к соглашению: они должны сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, независимо от того, кто за это заплатит. А потом, в бодрствующем голубом свете раннего утра, они оба кивают: она утонет, и всё. Но план сложный, запутанный во многих отношениях, своеобразный, и они должны быть осторожны в том, что они делают, что они решают. Чонгук заманит её, сладко уговорит плыть с ним по Пусанскому морю. Она знает его уже давно, и тот факт, что он происходит из довольно богатой семьи, заставит её следовать за ним почти вслепую. Чимин знает, что звук денег сделает её почти покорной. В конце концов, он вырос рядом с ней. Он тут же клянётся Чонгуку, что задание будет лёгким. Чонгук улыбается и гордо целует его. Они ждут почти целый месяц, чтобы наконец начать действовать. Это требует времени, но тёплым утром, прямо перед тем, как просыпается солнце, Чонгук тихо идёт по комнате Чимина, осторожно выходя из дома. Он закрывает за собой дверь, делает большой глоток воздуха, чувствуя, что тонет в тревоге, прежде чем громко постучать. Через несколько минут дверь открывает мать Чимина, одетая в шелковую ночную рубашку. С видом богатой вдовы она мило улыбается ему. Чонгук входит. Из дальнего конца вестибюля ему улыбается Чимин. Прямо здесь и сейчас всё начинается, и Чонгук уже может ощутить вкус свободы. - Какой чудесный пейзаж, ты не находишь? - женщина, богатая одеждой и телом, улыбается ему из-за тёмных очков. Её прямые чёрные волосы, завязанные сзади, развеваются, когда ветер ласкает её спину. Бретельки её платья развязываются, грациозно падая на жемчужную кожу. Чонгук видит красоту Чимина, начиная с округлости её губ и заканчивая изяществом её ног. - Да, - кивает ей Чонгук, прикрывая глаза рукой. Солнце стоит высоко в начале дня, тёплое и гостеприимное, идеально подходящее для купания. - Если бы не смерть моего мужа, мы с Чимином остались бы там. Пусан поистине прекрасен, как картина. Ты ведь тоже это видишь, правда? - она обмахивает лицо ладонью, любуясь из-за тёмных очков движением воды. Чонгук тоже смотрит вниз, прикидывая, насколько она глубока. Поверхность прозрачная, но глубокие концы её остаются затемнёнными. - Я бы сказала, Моне, - кивает она, и на её лице появляется гордая улыбка. Чонгук сказал бы, что это происходит от гордости за её ум, но, видя, как она смотрит на него с желанием награды, которую, как она ждёт, то он быстро думает иначе. - Такой умный мальчик. Твои родители должны гордиться тобой, - он кивает, и она продолжает: - И какой прекрасный мужчина. Ты должен заставить всех падать к твоим ногам! - она смеётся над его застенчивой улыбкой, а мягкий звук эхом отражается от воды вокруг них. Чонгук переориентирует маленькую лодку, на которой они плывут, поворачивает её так, чтобы солнце светило ей в глаза, а не ему. Она моргает несколько раз, прежде чем снова улыбнуться ему. В последующие минуты молчания она с ностальгией смотрит на море. Это застает Чонгука врасплох, то, как её глаза, даже скрытые, показывают меланхолию. - Всё в порядке? - спрашивает он её через некоторое время. Она не двигается, просто смотрит на горизонт. Её тёмные волосы, развеваемые морским ветром, падают на белые плечи. Он рисует её лицо острым, но мягким по краям. - Ты ведь хороший друг моего сына, верно? - она не ждёт его ответа и пропускает его кивок. Похоже, ей это всё равно не нужно, она кивает сама себе. - Он рассказывает тебе всё. Он признаётся и рассказывает тебе истории, которые никогда не рассказывал мне. Похоже, он доверяет тебе свою жизнь. Он когда-нибудь говорил тебе, какая я плохая мать? - Чонгук, поражённый, просто смотрит. Она снимает очки, и её глаза, более яркие, чем просто карие, отражают цвета моря. Они полны чего-то, он видит, полны чего-то, чего он никогда не видел. - Я хочу быть ему лучшей матерью. Кто-то, кому он может доверять, но как я могу сделать это, потратив столько времени? Нужно ли море, чтобы это увидеть? - она распрямляет ноги и кладёт их на край лодки. Её ноги болтаются на поверхности, пальцы ног уходят под воду. - После этого я буду для него лучшей матерью, - Чонгук не двигается, кладёт руки на колени. Он внимательно слушает, ждёт, широко раскрыв глаза. - После его свадьбы, я буду матерью, которую он всегда хотел. Ты останешься с ним до тех пор? - и тут же поверхность обрывается, время снова берёт своё. Гук качает головой и медленно встает. - Обязательно, - просто говорит он. Лодка движется, покачивается, следует за ним. Мать Чимина хватается за борта лодки, и хмурый взгляд внезапно нарушает её красоту. - Это опасно, пожалуйста, сядь, парень, - он не повинуется, вместо этого ковыляя к ней. Когда она поднимает глаза, то видит хищника, льва, осторожно приближающегося к своей жертве. - Что ты делаешь? Ты заставишь нас упасть, - её голос дрожит, но Чонгук никогда не слушает. Он идёт прямо перед ней, положив руки на её жемчужные плечи. Они кажутся дорогими, голыми под его руками, - Пожалуйста, в последний раз прошу тебя, сядь. То, что ты хочешь, я дам тебе, но сиди, - тогда она умоляет, а в её голосе звучит молитва. Чонгук ничего не говорит и, как настоящий хищник, набрасывается на свою жертву. Он яростно хватается за её волосы. Мягкие тёмные пряди крепко зажаты между пальцами, и дергает её голову назад. Она задыхается и шевелится, пытаясь освободиться, но лодка снова качается, опасно двигаясь по поверхности. Её глаза, дикие и испуганные, смотрят на него, не отрываясь. Он видит, что они молятся, но не обращает на это внимания и вместо этого толкает её голову. Его ногти впиваются ей в голову, словно когти, и тянут её голову к борту лодки. Она кричит, умоляет, слёзы уже падают, как проливной дождь, но он продолжает. Он забывает все её слова, все её признания и вместо этого настойчиво толкает её голову под воду. Она борется и борется, как муха, попавшая в паутину, пальцы ловят всё, что могут. Звук разбивающейся о поверхность лодки громкий, почти оглушительный, но Чонгук изо всех сил держит её голову под водой. Но она слишком много борется, недостаточно ослаблена, и когда она бросает своё тело над краем лодки, оно поворачивается, и Чон увлекается им. Они оба падают в воду, и на мгновение их охватывает спокойствие. Ни борьбы, ни крика, ничего. Днище лодки обращено к небу, и оба тела находятся под водой. Ничего, кроме затишья ветра и криков чаек. Чонгук поднимается, хватая ртом воздух, а тёмные волосы всё ещё зажаты между пальцами. Она до сих пор борется, и Чонгук тоже борется. Вода холодная, несмотря на тёплое солнце, и, хотя теперь он может дышать, он задыхается. Когда он смотрит вниз, мимо яркой поверхности, он видит, как она поднимается, как акула, царапая когтями его ноги. Они оба порочны, будь то от отчаяния выжить или от желания добиться успеха. Оба, как дикие звери, сражаются друг с другом. И когда она выныривает с полным горлом воды, она кричит, широко раскрыв рот, и падает на него. Чонгук, отбросив мысли в сторону, становится не более чем животным. Она кусает его кожу, прямо за шею, разрывает плоть, пытаясь выжить. Отчаянный каннибал. Чонгук кричит и дышит водой, булькает, пытаясь утопить её всё больше и больше. Руки отпускают её волосы, чтобы упасть на лоб, заставляя её лицо снова погрузиться под воду. Он кричит, и она тоже, но её рот находится под водой, и слова, которые вырываются изо рта, только образуют пузыри. Пузыри, которые лопаются, как только освобождаются, безмолвные крики агонизирующей жертвы. Чонгук заставляет, снова заставляет, всю свою силу вкладывает в их борьбу. Женщина не дышит, она не может, и она медленно начинает тонуть. Наконец, думает Гук. Но когда он опускает глаза, она смотрит на него. Широко распахнутые глаза преследуют, красные и мокрые. Она не должна ничего видеть, и всё же она смотрит прямо сквозь него, когда её лёгкие пусты и сухи. Между её зубами-кожа Чонгука. Его кровь уплывает, растворяясь, чтобы не оставить и следа. Она похожа на мёртвую акулу, навязчивый образ запечатлевается в его сознании. Когда она полностью перестает двигаться, только плавая с ироничной помощью Чонгука, то он позволяет своим пальцам погрузиться в её рот, снимая кожу. Он не оставляет следов, осторожно переводя дыхание, а когда всё кончается, он кричит. Он фальшиво умоляет о помощи, когда отпускает её тело. Не обращая внимания на то, как её труп оседает и оседает, серый и ужасный, глядя на него своими мёртвыми глазами. Они приходят, чтобы спасти его, но не её, оставляя её тело прямо под ним. Он не притворяется, что плачет, потому что её свежий и болезненный. Жало, которое напоминает ему о выборе, который он сделал. Он приходит домой к Чимину, рассказывает ему всё, кроме её слов. Они не празднуют, они не целуются. На следующий день приходят власти, заявляют, что его мать утонула, и Чимин плачет. Они празднуют только эту ночь, молодую любовь, свободную от мучений, свободную от всех препятствий. Через некоторое время Чонгук забывает о её признании. Пытается забыть её крики. Проходят месяцы, времена года умирают один за другим. Никто не приходит беспокоить их; они считают себя полностью свободными. Деньги, которые были у матери Чимина, падают на плечи Чимина, и это ощущение независимого богатства ново и ошеломляюще, но власть, которая приходит с ним, становится приятной. Они чувствуют себя неприкасаемыми, недостижимыми никем, кроме самих себя. Наконец, после долгих лет ожидания, они могут любить друг друга без каких-либо ограничений. С деньгами, которые у них есть, они уезжают, забывая город, в котором выросли. Сеул становится лишь блеклым воспоминанием, а Пусан-кладбищем. Вдали от этих мест ничто не могло их остановить. - Милый, не мог бы ты подойти сюда, пожалуйста? Утро уже давно прошло, когда Чонгук звонит ему. Чимин откладывает ручку в сторону, отпуская свои записи. Он всё равно не мог сосредоточиться, в голове крутились цифры. Он отодвигает банкноты и встаёт. Его ноги отяжелели, устали. Ощущение крови, стекающей вниз, щекочущее и вездесущее. Он ковыляет по коридору, лаская руками голые бежевые стены. Когда он подходит к Чонгуку, то коричневая деревянная дверь закрыта, по-видимому, закрыта. Он стучит один раз и ждёт ответа Чонгука. - Ты можешь войти, - отвечает он приглушённым голосом. Чимин толкает дверь и закрывает её за собой. Он сразу же ослепляется этой комнатой. Брызги красок окрашивают стены, незаконченные картины украшают сад. Разбитые осколки, разорванные портреты, редкие цветы, спрятанные за почерневшим холстом. Руки Чонгука дрожат, когда он держит маленькую кисточку, а жёлтая краска падает с кончика. Он выглядит измождённым, с тяжёлыми плечами, опущенными глазами, сухим, как мёртвый лист. Несмотря на свет, льющийся из широких окон вокруг, падающий прямо на него, окрашивая его кожу в золотистый цвет, лицо Чонгука кажется старым, отмеченным тенями и временем. Если бы Чимин описал эту сцену, он бы сказал, что это привидение. - Тебе что-нибудь нужно, милый? - спрашивает Чимин тихим голосом и осторожными шагами. Он медленно приближается, а пятки его ног никогда не касаются земли. Он на цыпочках обходит упавшие кисти и свежую краску. - Мне нужно, чтобы ты мне попозировал, пожалуйста. Я, кажется, ничего не могу нарисовать, - его голос хриплый, переутомлённый, несмотря на то, что он никогда не работал. Чимин никогда раньше не видел Чонгука в таком состоянии, и человек, которого он любил, кажется таким далёким. Что-то терзает его мысли. Чёрная смерть в его сознании. Чимин не спрашивает, а просто говорит, - Сядь перед окном, покажи мне свои глаза, - соглашается Пак и садится на грязный деревянный табурет у стены. Краска пятнает его плечи, Чимин не жалуется, - Подними для меня подбородок, любимый, смотри только на меня, - безропотно повторяет Чимин каждый свой приказ. Его вопросы остаются безмолвными, а горло сжимается. Он поднимает голову, гордо вздёрнув подбородок, смотрит на Чонгука мёртвыми глазами. Затем Чонгук кивает, его улыбка слабеет и исчезает. Тень, которая тянется от него, кажется больше, чем сама улыбка, и Чимин снова не спрашивает. - Не двигайся. Мне просто нужно, чтобы ты не двигался, - Чимин не кивает, он не двигается. Его плечи напряжены, мышцы скованы, и, несмотря на боль в ногах, он не двигается. Несмотря на мучившие его вопросы, он не двигался. Несмотря на часы, которые проходят мимо, необходимость вернуться к своей работе, желание спросить, он не двигается. И это часы, которые текут, солнце, которое всё ещё далеко за горизонтом, ночь, которая падает на них, время, которое поглощается. Чимин не двигается, Чонгук взволнован перед ним, двигаясь только для того, чтобы разместить удобные свечи вокруг неподвижной фигуры Чимина. Естественно окрашивая его кожу, маленькие солнца вращаются вокруг него. Тени не те же самые, но Чонгук делает то, что у него есть. Он рисует с преувеличением. Безумие берёт верх, и Чимин забывает свои вопросы. Страх занимает их место. Чонгук уже не тот, думает он, раньше он рисовал с любовью, не торопясь, чтобы сделать самые красивые вещи, изобразить свою собственную душу, так почему же он кажется преследуемым? Чим удивляется, и его мышцы сгибаются, вены кипят, кровь переливается через край, сердце учащенно бьётся. Тревога сжигает его изнутри. Когда он снова начинает дышать, поглощая гораздо больше кислорода, чем ему действительно нужно, его спина сгибается, плечи поднимаются выше подбородка. Он вздрагивает от этого движения, и кисть Чонгука падает. Синяя краска пятнает его пальцы, попадает прямо под ногти, брызгает на землю. Он проклинает громко, насилием в его словах. - Чёрт, чёрт, Чимин, чёрт, - кричит он, трясущимися руками хватаясь за раму. Затем Чимин встает, ноги как желе, слабые и хрупкие, когда он бросается к Чонгуку. Чонгук безумен, зрачки расширены, пот заливает его кожу. Когда он подходит, чтобы взять его за руки, то останавливается. Взгляд падает на картину, он задыхается, и наступает тишина. Его глаза кажутся шире, щёки полнее, лицо круглее, шея тоньше, а плечи меньше. Его губы накрашены, глаза украшены, волосы длиннее. Его черты женственны, а взгляд острый, кошачьи глаза смотрят прямо на него. Они следуют за ним, они никогда не отпускают его. Когда его глаза блуждают по картине, останавливаясь на деталях, которых он никогда не видел, его тоже трясет. Рядом с Чонгуком он раскачивается, как лодка в шторм, и ему кажется, что он тонет. Портрет-это он сам. Он узнает себя, но он видит и её, так ясно, её образ преследует его. Она смотрит, она наблюдает, она судит, не спуская с него глаз, и Чимин просто не может отвести взгляд. Она поглощает его глубоко в водах, в которых она остается. Чимин задыхается, громко задыхаясь, ища воздух, но не находя его, несмотря на отчаянное дыхание. Когда он чувствует, что падает, то руки Чонгука тянутся, ударяя картину прямо в центр. Картина рвётся, ломается, отделяется. Свежая краска окрашивает костяшки его пальцев, как синяки, и Чимин чувствует, что его глаза отрываются. Когда он поднимает взгляд на стены, она кажется снова там, стоит в каждом углу, на каждой картине. В редких цветах, в ошибках, в неубранных, в заброшенных. Она повсюду, и Чимин кричит, кричит, что у него пересохли лёгкие. Он спотыкается, падает. Чонгук не тянется к нему, просто признаёт его, продолжая рвать картину в клочья. - Чонгук, что происходит? Чонгук, - кричит он и умоляет, но Чонгук не останавливается. Он уничтожает картину, затем следующую. Когда он смотрит на Чимина, в его глазах усталость и страх, а в глазах-вина и сожаление. Чимин вздрагивает и прижимается спиной к закрытой двери. - Она не выходит у меня из головы, Чимин, ты не понимаешь, - его рука тянется к шее, прикрывая укус. Её зубы врезались в его кожу, красные, опухшие, как в первый день, почти гнилые на вид, заражённые. Она кажется привязанной, всё ещё кусается, и Чонгук морщится. Боль тоже свежая, она никогда не отпускает. - Она преследует меня повсюду, я не могу рисовать, не могу, - бормочет он что-то, дёргая себя за волосы. Чимин бросается к нему, берёт его руки в свои, - Пожалуйста, Чимин, заставь её уйти, - умоляет он, но Пак тоже видит её, прямо за глазами Чонгука. Он глубоко задумывается, но его мысли терзают, покрывают краской и её образ, осуждающий, суровый, неумолимый. - Мы закроем комнату, а ключ бросим в реку. Если она преследует твои картины, то никогда не рисуй больше. - Я сойду с ума, - возражает он, но снова дышит. - Нет, ты получишь меня, - отвечает он, беря его за плечи. Он быстро выталкивает его из комнаты и с силой захлопывает за ними дверь. Чонгук обмяк, прижался к стене и закрыл лицо руками. Краска всё ещё там, окрашивая всё, к чему он прикасается. - С каких это пор, Чонгук? - осторожно спрашивает он, стараясь казаться спокойным и собранным, но его собственный голос дрожит. Её образ до сих пор ясно виден в его глазах. Когда он моргает, он видит её, и чем больше он моргает, тем больше она судит. - Не знаю, я пытался забыть, но не могу. Она есть во всём, что я рисую… Во всём, что я рисую, - громко всхлипывает Чонгук, а его голос эхом отдаётся от каждой поверхности вокруг. Чимин сидит рядом с ним, прислонившись спиной к двери. Дерево тёплое, несмотря на холод, который пробегает по самой его сердцевине, и Чимин вздрагивает. - Пойдём, я тебя вымою, - он берёт руки Чонгука, пачкая их в процессе. Липкое месиво из слёз, соплей и краски окрашивает его пальцы. Чимин уводит его прочь, не позволяя оглянуться на закрытую дверь. Когда они пробегают угол коридора, то Пак оглядывается, щурясь в темноте. Он ничего не видит.

***

Через несколько дней они полностью закрывают дверь. Дважды повернув ключ в замке, Чимин убеждается, что дверь нельзя открыть, даже силой. Затем, положив ключ прямо на край их кухонного стола, он бьёт сильно и быстро, повторяя это снова и снова, сгибая ключ так сильно, как только может. Положив его в карман, он целует Чонгука, шепча ему успокаивающие слова. Он кажется уже более расслабленным. Все следы карандашей и красок спрятаны, небрежно брошены в теперь уже опечатанной комнате. Чим надевает ботинки, выходит из дома и направляется к ближайшей реке. Когда он приходит, то вода кажется тёплой, чистой и спокойной. Он видит в этом доброе предзнаменование и бросает ключ далеко в воду, где, как он думает, его никто не найдёт. Он кивает, затем поворачивается обратно, шаги становятся легче, плечи освобождаются от прежней тяжести. Наконец-то, думает он, они с Чонгуком будут счастливы. Когда он приближается к дому, то он видит круглую фигуру на ступеньках, прямо у двери. Подойдя ближе, он хихикает при виде этого зрелища. Кошка, круглая и пушистая, с тёмно-серой шерстью, на вид молодая, смотрит прямо на него. Её овальные глаза светятся жёлтым, большие и круглые, любопытные и внимательные. Чимин наклоняется и улыбается. Когда он дотрагивается до кошки, поглаживая её чёрный мех, то кот немедленно мурлычет, и Чимин хихикает. - Как мило, - воркует он, почёсывая кошке подбородок. - Малыш, скажи, у тебя есть имя? - у кошки нет ошейника. Ничего, что указывало бы на его принадлежность. Когда кошка не двигается из-под его пальцев, то большие глаза закрыты, а пальцы Чимина двигаются от подбородка к задней части ушей. Он берёт кошку и крепко держит её, открывая дверь в их общий дом. Тогда и там, решает он, эта кошка будет принадлежать им. Компаньон для Чонгука не может причинить никакого вреда ни одному из них. Поддержка, в которой они оба нуждаются. Чонгук оценит это, думает он. И ценю, что он это делает. Чонгук загорается, когда он смотрит на Чимина, глаза падают почти прямо на чёрный пушистый шар в его руках. Чимин подходит к нему, кладет кота к себе на колени, и Чон, не колеблясь ни секунды, идёт погладить кота. Он гладит его повсюду, и кот, кажется, в восторге, когда он громко мурлычет и мяукает. Когда Чимин поднимает глаза, он видит ребёнка. Он улыбается. - У него есть владелец? - весело спрашивает Чонгук, и Чимин качает головой. Чимин уже видит надежду в глазах Чонгука. - Значит, мы можем его принять? - Я думал, что мы могли бы, - быстро кивает Чонгук, целуя Чимина, прежде чем снова посмотреть на кота. Когда Чимин смотрит на него, он, наконец, видит это снова. Возможность того, что они оба будут жить счастливо вместе. Он забывает о запертой двери, забывает о незаконченных и порванных картинах, которые прячутся за запечатанным деревом. В течение дня оба никогда не отходят от кошки, радостно гладя её. Они не дают ей имени, и Чонгук называет её многими разными именами домашних животных, в то время как Чимин просто решает назвать его " кошкой’. В его глазах кошка-это инструмент, чтобы снова сделать Чонгука счастливым. И это работает. И Чимин снова чувствует себя благословенным рядом со своим возлюбленным. Когда они идут по коридору спать в их общей комнате, Чонгук держит кота на руках, воркуя каждую секунду, Чимин игнорирует краску, всё ещё размазанную по стенам. "Потом почистим", - думает он. Кот спит на кровати. Она следует за ними повсюду по мере того, как проходят дни, превращаясь в месяцы. Чонгуку становится лучше, но Чимин чувствует себя не в своей тарелке. Что-то не так, и Чимин винит в этом кошку. Она никогда не покидает их. Никогда не позволяет им иметь хоть каплю близости. Когда его оставляют в покое, он мяукает так громко, что может воскресить мёртвых, и Чимин чувствует себя на пределе. Милые глаза кошки становятся острее, когда она растёт, теряя свой мягкий тёмно-серый мех, когда он темнеет до глубокого чёрного, почти металлического синего цвета под луной. Когда Чимин просыпается ночью, крепко зажатый в тёплых руках Чонгука, он видит, что кошка смотрит на него пронзительными жёлтыми глазами, не отрывая взгляда. Чимин вздрагивает каждый раз, когда она смотрит мёртвым в тонкие зрачки. Кошка его раздражает в течение дня, преследует его в течение ночи. Чимин чувствует себя угнетённым. За ним постоянно следят, а кот никогда не уходит. Однако, когда он говорит об этом с Чонгуком во время одного из ежедневных кошачьих снов, Чонгук просто смеется над этим. - У тебя может быть стресс, любимый, - хихикает он, беря свои руки в свои и крепко сжимая их. Он целует его в кончик носа и снова хихикает над растерянным выражением лица Чимина. - Счета накапливаются, вот и всё. У нас есть деньги, не волнуйся, - он целует его ещё немного, и Чимин идёт, чтобы поцеловать его в ответ, но, когда его губы собираются коснуться его, кот мяукает. Он мяукает так громко, тон бьётся, как стекло, и они вздрагивают. Чимин оборачивается и видит её, эту злую кошку, стоящую на четырёх лапах, с высоко поднятыми и прямыми ушами. Его зрачки настолько тонкие, что почти исчезают, как крошечные бумажные разрезы прямо посреди ярко-жёлтых радужек. Чимин ругается в ответ, кот продолжает оглушительно мяукать. - Видишь? У этого проклятой кошки есть проблема, Чонгук! – кричит он, а когда снова оборачивается, то видит сомнение на лице Чонгука. Чонгук встаёт с дивана и подходит к кошке. Она шипит, когда Чон приближается к нему. Когда он идёт погладить его, то она цепляется когтями за его руку, грубо атакует кожу, почти как одержимая. Чонгук в замешательстве отступает. - Может быть, она просто спятила, милый, - говорит он, но в его голосе звучит много сомнений, и он уходит от кошки. - Не надо… Только не думай слишком много об этом, ладно? - Чимин, хотя и неохотно, кивает Чонгуку, и тот улыбается. На некоторое время они оставляют кошку в покое. Она успокаивается, больше не мяукает. Но тогда кошка меняется. Она не ищет ласки Чонгука, не просит её погладить. Она больше не преследует их, только смотрит издалека, и Чимин видит ястреба вместо кошки, терпеливо ожидающего подходящего момента, чтобы упасть на свою добычу. Взгляд острый, никогда не мигающий, она наблюдает и ждёт. Когда они входят в комнату, где находится кошка, она не двигается, только её глаза следят за их движением. Кошка выросла, полностью сбросив свой мягкий мех. Она стала чёрной, как чума, думает Чимин, и это преследует его, так как она уменьшается с каждым днём. Она больше не ест, только смотрит на них обоих. Когда они приближаются к ней, то она шипит, и Чимин каждый раз проклинает её в ответ. Однажды, когда Чимин идёт по коридору в их комнату, он слышит царапанье. Он замедляет шаги, идёт на звук. Его сердце сжимается, когда он слышит её отчетливее с каждым шагом. Он медленно следует за ней, страшась того, что увидит. Он смотрит на стены, видит сухую краску на них, когда сворачивает за угол. Она стоит неподвижно, как скала, и смотрит в глубокую темноту коридора. В конце его-закрытая дверь, запечатанная по краям, всё ещё покрытая сухой краской. Они пытались забыть об этом, но, когда Чимин смотрит вниз, он видит эту чёртову кошку, скребущуюся в дверь. Её маленькие когти впиваются в дерево, оставляя на нём беспорядочные отметины. Чимин не может дышать, сердце качает кровь и кислород слишком быстро для него. Он задыхается, и кошка, во всём своём тёмном великолепии, оглядывается назад. Её зрачки тонкие, несмотря на отсутствие света, и Чимин чувствует себя проклятым, когда кошка перестаёт двигаться, глядя прямо на него. Она сошла с ума, думает он. Безумный и одержимый самим призраком своей матери. Он кричит, проклинает кошку, когда идёт к ней и ловит её за хвост. Кот свирепо шипит и воет, цепляясь когтями за руки Чимина. Чимин швыряет её в противоположную сторону двери и толкает дальше ногой. Он чувствует, как страх забивает его разум, и, когда он идёт прямо на хвост кошки, то сильно давит его, выворачивает ногу. Кошка кричит проклятым голос. В её голосе отчетливо слышна агония, но Чимин не обращает на это внимания и бежит на кухню. Он в ужасе берёт рулон скотча и на обратном пути берёт простыню в ванной. Он игнорирует кошку, которая шипит и продолжает громко мяукать, сосредоточившись вместо этого на двери. Он заклеивает её полностью, накрывает простыней, заклеивает всё больше и больше, пока у него не кончается пленка. Он плачет, рыдает так громко, что перекрывает крики кошки. Когда позже в тот же день Чонгук возвращается, он видит, что Чимин спокойно сидит на диване, обхватив голову руками, и не двигается. Чонгук бежит к нему. Кошку нигде не видно. - Любимый, что случилось, ты в порядке? - в отчаянии спрашивает он. Чимин качает головой. Когда он смотрит на Чонгука, тот дрожит, ослеплённый собственными слезами и оглушённый собственными криками. - Эта... эта проклятая кошка, Чонгук, мы должны от неё избавиться, - громко всхлипывает он. Чонгук берёт его на руки и прижимает к груди. Он гладит свою голову, прижимает её к шее, глубоко в изгибе. Чимин всхлипывает и дрожит в его объятиях. - Забудь об этом, Чимин, - шепчет он ему на ухо. Чим собирается возразить, но Чонгук тихо шикает на него, целуя в макушку его тёмных волос. - Я отнесу её в ветеринарную клинику и посмотрю, что мы сможем сделать после этого, хорошо? - Чимин мгновение не двигается, но, когда Чонгук целует его ниже в затылок, Чимин молча кивает. Чонгук тихо хихикает, - Сегодня ночью позволь мне позаботиться о тебе, - учтиво шепчет он, и Пак чувствует, как внезапный прилив возбуждения берёт верх над его страхом. - Давненько не виделись, правда? - Чон почти мурлычет, а его голос низкий и серьёзный, бархатистый в своих краях. Чимин оборачивается, хватает любовника за волосы. - Да, - шепчет он в ответ, и, несмотря на грубость, слёзы всё ещё застревают в горле. Это звучит достаточно чувственно, чтобы Чонгук ухмыльнулся, самодовольно и сексуально. Он хватается зубами за нижнюю губу и прикусывает её так сильно, что Чимин морщится. Он встаёт, плоть всё ещё зажата между его зубами, и Чимин вынужден следовать за ним. Он всё равно подчиняется, поскольку его кровь течёт быстрее, а жар бежит по венам. Они ковыляют по коридору, достаточно неуклюже, чтобы наткнуться на стены, но оба хихикают. Чонгук толкает дверь в их общую комнату и кладёт Чимина на кровать. Он ползёт к нему, опасный и хищный, сузив глаза на Чимине. Пак вздрагивает, когда пальцы Чонгука чувственно ласкают его кожу, медленно освобождая от одежды. Старший позволяет ему сделать это, когда его голова откидывается назад и ударяется о матрас. Он смотрит в потолок, позволяя забытому теплу проникнуть в его кожу. Он горит глубоко в его сердце, заставляя его дышать быстрее, тяжелее. Он чувствует, как язык Чонгука ласкает его кожу, его зубы отмечают бёдра, рёбра, влажно посасывая соски, прежде чем подняться к шее. Он кусает ключицу, как собака кусает свежий кусок мяса, и Чимин ухмыляется, закрыв глаза, позволяя удовольствию медленно нарастать во всём его существе. - Чего ты хочешь, любовь моя? - его голос низкий, уже затуманенный от удовольствия, и Чимин стонет. Он забыл, как Чон мог быть таким возбуждающим, просто позволяя себе расслабиться, становясь диким, - Скажи мне, - шепчет он, кусая себя за шею, - Чего ты хочешь? - Я хочу, чтобы ты трахнул себя на мне, - отвечает он, заставая Чонгука врасплох на мгновение, но младший быстро берёт себя в руки и мрачно ухмыляется, а его глаза полны похоти, почти фиолетовые в лунном свете. - Как собака, которой я являюсь, любовь моя? - он смеётся, уверенность сочится из него, и Чимин мрачно хихикает. - Как зверь, Чонгук, я хочу, чтобы ты был жестоким, - рявкает он в ответ, и Чонгук кусает его с большей силой, оставляя на его шее пурпурные и красные отметины. Чимин рычит, хватает Чонгука за бёдра, царапает кожу. Гук стонет, избавляясь от собственной одежды. Ещё с минуту молчит, но, когда в темноте ночи раздаётся влажный звук, Чимин поднимает голову. Он сразу же чувствует, как твердеет, когда видит Чонгука во всей его красе, широко открывая себя для него. Затем Чимин трогает себя, поглаживая свою длину. Чонгук похотлив, может быть таким доминирующим на секунду, прежде чем стать покорным сразу после этого, и он выглядит моложе, готовый плакать по Чимину, когда он проникает в себя своими длинными пальцами. Он передвигает их, устраивает Чимину представление, всё время пристально глядя ему в глаза. Пак стонет, когда он отпускает свой член. Чонгук двигается вокруг, толкает пальцы глубже, прежде чем, наконец, ползёт обратно к Чимину. Он располагается прямо над членом Чимина, одной рукой держась за его ребра, а другой прижимая член к своей дырочке. Чимин пассивно наблюдает, как Чонгук опускается, сухой во всей своей красе. Он загипнотизирован внешностью Чонгука так же, как и ощущением того, как тот скользит по его длине. Он запрокидывает голову и хватает Чонгука за колени. Они сгибаются, Чонгук падает, крича от боли и удовольствия, которые бесконечно обрушиваются на него. - Боже, о боже, Чонгук, ты чувствуешь себя так... - он громко стонет, когда Чонгук двигается. Он ритмично двигает бёдрами, не обращая внимания на напряжение, которое создаёт в ногах и спине. Чонгук чувствует себя хорошо, мучительно, и Чимин громко плачет, когда Чонгук обхватывает его бёдра, лаская каждую часть тела. - Не останавливайся, пожалуйста, - умоляет он громко и отчетливо, высоким голосом, в котором нарастает наслаждение. Чон тяжело дышит над ним, постанывая при каждом движении, подъёмы и спады повторяются быстро. Они двигаются быстро, отчаянно преследуя свою кульминацию. Чимин цепляется когтями за колени Чонгука по бокам, а тот впивается в рёбра и бёдра старшего, отмечая его красным и злым. Их рты дико открыты, воздух никогда полностью не выходит из лёгких. Их сердца быстры, бьются так же быстро, как бурный поток, буря, смертоносная в своём течении. Чимин ослеплён наслаждением, его руки поднимаются, чтобы поймать собственный член Чонгука. Он гладит в бессознательном состоянии и наслаждается, слыша, как стоны Чона становятся всё громче, с каждым разом всё громче и громче. Они оба грубые, когда Чонгук трахает себя на Чимине, и Чимин следует за его движением, громким и влажным, отчаянно нуждающимся в этом чувстве любви и похоти, которого у них не было уже несколько месяцев. И Чимин тоже это чувствует, это вожделение, которое он упустил, растёт глубоко в его животе. Пламя, которое горит ярко, сжигая его внутренности всё больше и больше. Оно растёт. Растёт так сильно, что становится болезненным, но удовольствие поглощает его. Он чувствует, как Чонгук сжимается вокруг него, и Чимин громко стонет в бездне ночи. Они громкие, дикие. Чимин открывает глаза, следит за изгибами мускулистого тела Чонгука. От его закрытых глаз к распухшим губам, вниз к влажному подбородку, жилистой шее, потной груди, сжатому животу, рельефным бёдрам, тёмным узким зрачкам и ярким неоново-жёлтым глазам, которые смотрят прямо на него, плавая в темноте, прорезая ночь. Чимин останавливается. Кошка воет. Чимин чувствует, как его охватывает безумие. Он отбрасывает Чонгука в сторону, не обращая внимания на боль, которая пронзает его член. Он подходит к кошке, голой и потной, и с силой ловит её, крепко обхватив за шею. Он тонкий, костлявый и слабый, жалкий на вид, и всё же он вопит и воет так громко, что оглушает, пронзая его насквозь. Чонгук подбегает к нему, хватает за плечи, но Чимин с силой отшвыривает его. - Хватит с меня этой злой кошки! - он громко кричит, а гнев глубоко запечатлён в его голосе. Чонгук стоит в стороне, накрывшись грязной простыней, выглядя смущённым и испуганным. Чимин игнорирует его, вместо этого топает на кухню, пересекает её, даже не замедляясь. Всё ещё голый, он открывает дверь, оставляет её открытой, спускаясь к реке. Свежий воздух обдувает его ещё тёплое тело, и Чимин чертыхается. Кошка воет так громко, что разрывает тишину глубокой ночи. Воет, как разъярённый волк, будя мёртвых. Чимин не видит ничего, кроме красного. Ярость сжигает его глубоко. Он безрассудно удерживает кошку на весу, всё крепче и крепче держа её за шею. Кошка отчаянно вцепилась когтями в его запястья, выпуская кровь, пронзая плоть насквозь. Она пронзает его руку, предплечье, бесконечно метит его, когда она вопит богам, но Чимин не успокаивается, сжимая крепче, когда бежит вслепую. После нескольких минут бега вслепую он резко останавливается. Его босые ноги касаются реки. Вода спокойная, яркая в лунном свете, и, хотя Чимин должен чувствовать себя безмятежно, это только ещё больше разжигает его ярость. Кошка воет, когда Чимин наклоняется, загоняя его тело под воду. Как лев, он дерётся, но медленно, его крики становятся простым мяуканьем, влажным и маленьким, пузырящимся на поверхности реки. Наконец кошка обмякла, и Чимин отпустил её. Её тело уходит вниз по реке, обмякшее, жалко обвисшее. Сзади появляется чья-то рука и крепко хватает его. Чимин позволяет утащить себя, не сводя глаз с кошачьей фигуры, пока, наконец, не видит, как она тонет, мёртвый корабль в ночи. Чимин чувствует, как его переполняет огромное облегчение. Всё его тело устало сгибается под рукой, которая никогда не отпускает его предплечье. Как марионетка, он следует за ней, голый и холодный. Теперь его глаза следят за звёздной дорожкой неба. Он должен чувствовать что-то большее, чувство уверенности, безмятежности, может быть, даже признательности, когда звёзды сияют в ночи, ярче даже самой луны, но он не чувствует ничего, кроме облегчения. Такого сильного, что делает его медленным и слабым, дрожащим, как желатин, когда его кровь течёт по телу, оставляя его у ног. Адреналин угасает, пока ничего не остаётся. Он бы улыбнулся, если бы не сила, с которой его несёт рука. Он спотыкается несколько раз, но никогда не жалуется. Кошки здесь больше нет, так почему он должен быть здесь? - Какого хрена ты натворил? - внезапно его с силой швыряет на землю их дома, и голос Чонгука звучит громко, отдаваясь эхом глубоко в его душе. Он смотрит на Чона, полуобнажённого мужчину, который слишком сильно колотит в дверь, прежде чем обернуться. Его глаза широко раскрыты от ярости, рот приоткрыт, он тяжело дышит. - Какого хрена ты наделал, Чимин? - его гнев резок, он направлен только на Чимина, и больше ни на кого. Даже на эту чёртову кошку. - Что я такого сделал? Во всём виновата эта чёртова кошка! Неприятность была чертовски одержима, Чонгук! – кричит он в ответ, вставая, но Чонгук толкает его обратно на землю так же сильно, как он закрыл дверь. Чимин падает на спину первым, ударяясь головой о землю, и на долю секунды всё вокруг становится белым от боли. Его глаза широко открыты, но Чимин ничего не видит, ничего не слышит. - Чёртов кот виноват? Ты сошёл с ума, Чимин, ради бога, - Чонгук поворачивается, крепко зажав голову между ладонями. Он чешет голову, ерошит волосы в безумной попытке успокоиться, но ничего не помогает. Он не чувствует ничего, кроме гнева по отношению к человеку, лежащему на земле. - Это всё лезет тебе в голову, Чимин, всё возвращается, чтобы укусить тебя за задницу, и это всё твоя грёбаная вина! – кричит он, повышая голос с каждым своим резким словом. Он перестаёт поворачиваться, хватает Чимина за волосы, поднимает его за лицо. Чим морщится под его пальцами, а его руки дрожат, когда он вцепляется в пальцы Чонгука. - Отпусти, - выдыхает он. Голова всё ещё затуманена, но боль ясна, а мысли дикие. Он чувствует, что паникует под пальцами Чонгука, боясь человека, которого когда-то любил больше собственной жизни. - Отпусти, - говорит он громче, пытаясь казаться устрашающим, но его голос дрожит, а горло горит, когда он чувствует, как слёзы поднимаются к носу, заливая глаза. - Ты тоже был в этом замешан, это не моя... это не моя вина, ты убил её! - Я сделал то, о чём ты меня просил, и не виноват! - Чонгук сжимает крепче и поднимает голову Чимина выше. Он видит, как напрягается шея его парня, вздуваются вены, рвутся мышцы. Он слышит стоны боли Чимина, но игнорирует их, чувствуя, как его охватывает ярость. - Ты, блядь, манипулировал мной! - Ты сам напросился на выход, а я только предложил его тебе! Это ты так на него подействовал! - Чимин сопротивляется, всё больше и больше цепляясь за пальцы Чонгука, но его пальцы скользят из-за его собственной крови, и прямо под жестокой хваткой Чона он чувствует себя как та же кошка, которую он убил несколько минут назад. Жалкий, бесполезно сражающийся под руками чего-то более сильного, самого дьявола. - Я никогда не манипулировал тобой, ты грёбаный убийца! - Ты маленький... - Чонгук стукнул Чимина головой о землю раз, другой, прислушиваясь к крикам агонии своего возлюбленного. Звук удара головы о землю короткий, но мощный, и Чонгук отпускает голову Чимина, когда тот перестает шуметь. Его тело падает вниз, как пёрышко, глаза остаются открытыми, а рыдания беззвучно овладевают всем его существом. Человек дрожит, трясется, как одинокий лист зимой, и Чонгук просто видит жука, которого вот-вот раздавят. Странно, но он больше не чувствует угрызений совести, не чувствует гнева, а только страх. О его собственных действиях, о его собственных словах, о присутствии самого Чимина прямо под ним. Он тихо встаёт и торопливо уходит. Дверь их общей спальни тихо закрывается, и Чимин остаётся лежать голый на земле. Сирены звенят в его голове, мысли путаются. Он не понимает своего положения. Ему страшно, ему холодно, и когда наступает утро, ничего не меняется, кроме боли в голове. Это становится мигренью, от которой он не может избавиться, и когда он встаёт, он беззвучно плачет, чувствуя сухую кровь на своей руке, под скальпом. Когда он идёт в душ, шатаясь на собственных ногах, вода становится розовой, и Чимин видит звёзды. На этот раз ему не нужно поднимать голову. С этого момента ничто не остается прежним. В доме по-прежнему тихо. Никто не произносит ни слова, не вступает в интимный контакт, не обменивается взглядом. Оба живут под одной крышей, между одними стенами, но всё по-другому. И по мере того, как проходят дни, атмосфера становится тяжелее, напряжение громче и яснее. Любовь превращается в ненависть, привязанность-в страх, а комфорт собственного дома порождает новое чувство паранойи. Что-то должно произойти, но никто из них не знает, что именно. Но оно там, притаилось, ожидая их падения. И дело в том, что оба видят, как это происходит. По ночам страх преследует их, как страшная болезнь. Это заставляет их обоих страдать. Они никогда не спят, их глаза всегда широко открыты для ужасов ночи. Когда Чонгук закрывает глаза, он слышит и чувствует, как материнские крики тают в его коже. Крики, которые ощущаются как острые заострённые крюки, прикрепляющиеся, пронзающие и кровоточащие через его собственную горящую плоть. Это преследует его разум, глубоко укоренившиеся призраки позорного и преступного решения, о котором он медленно начинает сожалеть. Он никогда не спит, преследуемый своим собственным выбором, преследуемый женщиной, которую он убил, преследуемый человеком, которого он когда-то любил, тем самым человеком, ради которого он убил. Человек, который живёт под самой крышей, под которой он живёт, и Чонгук, по мере того, как дни идут, как недели превращаются в месяцы, а затем в ещё больше, чувствует жгучую ненависть этого человека. Если кто-то и придёт за ним, то это будет не полиция, не призрак его жертвы, не его собственные демоны. Это будет Чимин. А Чимин спит, но кошмары терзают его разум, и только солнце может успокоить его. Он начинает презирать ночь так сильно, что избегает её, прячась под грудами тяжёлых одеял, зарываясь всё глубже и глубже в складки дивана, на котором спит. А когда наступает утро, он уходит, держится подальше от дома, которого боится, позволяя солнцу жечь свою кожу, плавить её, делая её болезненной для ношения. Сначала он находит утешение в солнце, которое скрывает ночь, но по мере того, как часы становятся слишком длинными, чтобы считать, то солнце становится врагом, судьей, который пошлёт его на смерть. Пылающий красный глаз солнца. Он судит ночи подобно великому богу, несуществующему, но вездесущему существу, всегда горящему, согревающему жизни, не заслуживающие его лучей. И Чимин, несмотря на всю свою слабость, чувствует, что сгибается, падает на колени, потому что он знает свои ошибки. Он знает свои грехи, они преследуют его ночью и медленно приходят, чтобы преследовать его и днём, никогда не покидая его ума. Он знает, что медленно, но верно теряется в собственных мыслях и паранойе. Нет ничего более мерзкого, чем собственная голова человека, но Чимин знает, когда солнце медленно сжигает его, что это не будут дьяволы, которые прячутся в тени ночью, которые придут, чтобы наказать его. Это не будут руки его матери, которые придут, чтобы задушить его. Это не будет одержимый кот, который придёт, чтобы выцарапать его сердце во время его сна. Но это будет Чонгук, который сам поддастся своей собственной голове, наверняка безжалостный, как любовь, просачивающаяся из трещин в стенах. Враждебность сочится из каждого угла, и Чимин чувствует, как она подкрадывается к нему. Паранойя пожирает его живьём, но Чонгук тоже идёт. И вот, когда месяцы превращаются в год, то всё становится хаосом. Но хаос спокоен. Хаос неуловим, и оба, не подозревая о планах другого, готовятся. Хаос станет больше, бури должны прийти прежде, чем всё станет спокойнее. И если кровь и слёзы должны быть пролиты, то так тому и быть. И если среди этого хаоса ножи медленно исчезают из кухонных ящиков, а ранние утренние походы к местному аптекарю с течением времени становятся всё более частыми, то никто из них не обращает на это внимания, слишком глубоко погружённый в свои мысли. У них есть план, они следуют ему. Хаотичная рутина в самом тихом доме. И всё же, после месяцев молчаливой агонии, когда голос никогда не прорывается наружу, глаза никогда не встречаются, что-то ломается. Он пронзает ежедневную тишину, как острый нож, разрезающий мёртвое мясо, и, наконец, всё начинается. Исчезнувшая жизнь возвращается во всей своей боли, и дом оживает. Голос Чимина раздаётся как раз в тот момент, когда пробивает полдень, и приходит Чонгук. Он медленно идёт, закрывая за собой дверь спальни. Он торжественно идёт по коридору, не обращая внимания на запертую дверь, не обращая внимания на высохшую краску, не обращая внимания на зловещее зрелище, которое встречает его, когда он входит в кухню. Вражеская территория, думает он, когда его возлюбленный стоит перед ним, а передник украшает его тонкий силуэт. Мужчина улыбается, и Чонгук понимает, что ему нужно как можно скорее привести свой план в действие, прежде чем всё снова станет нормальным. Прежде чем трусость укусит его с большей жестокостью, чем само сожаление. - Чонгук, - говорит Чимин почти шёпотом, - Чонгук, я хотел... Я хотел, чтобы мы помирились, - говорит он, двигаясь по кухне. Он кружит вокруг круглого кухонного стола, как ястреб кружит вокруг своей жертвы, прежде чем спуститься. Он расставляет тарелки раз, другой, кладя в каждую свежесрезанные кусочки мяса. Блюдо пахнет изысканно, и у Чонгука текут слюнки. - Хватит с меня сожалений, я хочу, чтобы мы снова полюбили друг друга, - говорит он. Он пододвигает бокалы с вином ближе к каждой тарелке, жидкость красная и тяжёлая. Чонгук чувствует запах перегара от вина, видит рясу жидкости. Он прочищает горло. - Я тоже этого хочу, - отвечает он и наслаждается улыбкой Чимина, которая становится всё шире. - Но сначала позволь мне одеться. Особый случай заслуживает особой одежды, верно? - он улыбается, когда Чимин нетерпеливо кивает, а Чонгук разворачивается и идёт обратно по коридору. - Подожди меня. Там, вне поля зрения, его улыбка исчезает. Он чувствует, что снова влюбляется в этого человека, чувства возвращаются медленно, но верно, и он сожалеет, что даже улыбнулся ему. Он обгрызает ногти до крови и спешит в свою комнату. Он медленно закрывает дверь, оглядываясь назад, прежде чем закрыть её полностью. Чон бегает по комнате, набрасывает причудливую одежду и дорогие на вид аксессуары, прежде чем остановиться, дышит раз, другой, наполняя лёгкие до краёв. Его сердце бьётся быстрее, чем когда-либо, когда он присаживается под кроватью, вытаскивая тяжёлую коробку. Внутри ножи стучат друг о друга, и Чонгук выбирает оружие по своему выбору. Кухонный нож, тяжёлый, но достаточно тонкий, чтобы оставаться незаметным. Он прячет его под рукав, позволяя только кончику блестеть на свету. Закончив, он закрывает коробку и задвигает её обратно под кровать. Он встает, отряхивает штаны и выходит из комнаты. Он снова закрывает дверь, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и идёт на кухню. Там Чимин приветствует его с улыбкой на лице, отложив фартук. Он уже сидит за столом, колени склеены, руки почтительно сложены на коленях. Его ноги подпрыгивают, заставляя дрожать всё его маленькое тело. Он кажется напряжённым. Чонгук садится перед ним. - Я приготовил твоё любимое блюдо. Подумал, что мы могли бы поговорить об этом, - говорит Чимин, открывая глаза немного шире. Он идёт за вилкой и ножом, неуклюже двигаясь. Он отрезает кусок мяса, подносит его ко рту. - Скажи мне, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? - Обязательно, - отвечает Чонгук. Негнущийся, только одной рукой он берёт вилку и втыкает в неё кусочек мяса. Он подносит его ко рту, неуклюже прилаживая весь кусок. Некоторое время он жуёт, не обращая внимания на пристальный взгляд Чимина. Они не разговаривают. Всё тихо, кроме их жевания. - А ты… Как ты поживаешь? - спрашивает Чимин. Чонгук смотрит на него, быстро отводя взгляд под его пристальным взглядом. - Я был здоров, - просто отвечает он. Он протыкает ещё один кусок мяса и снова жуёт, не торопясь. Чимин делает то же самое. Через некоторое время он сглатывает, не обращая внимания на то, как его горло должно расходоваться из-за огромных порций мяса. Он слегка кашляет. - Я слышал, что ты гуляешь по утрам, - говорит он, и Чимин на мгновение застывает. Мужчина оглядывается, прежде чем снова посмотреть на Чонгука. Чонгук снова избегает его взгляда. - Да, я гуляю, - просто говорит он. Он идёт за бокалом вина, но в последнюю минуту отдёргивает руку. Вместо этого он откашливается, снова берёт вилку и протыкает ею кусочек овоща. Он подносит ко рту нарезанную морковку, и тут Чонгук понимает, что ел только мясо. Нервы сделали его рецепторы нерабочими, - Это расслабляет меня, - Чонгук просто кивает. После этого все снова замолкают, и Чонгук блуждает, действительно ли Чимин хотел помириться с ним. Атмосфера слишком тяжёлая, чтобы быть полезной, и, когда он подносит ко рту кусочек моркови и кусочек гриба, он видит, что еда пресная, плохо приправленная. Овощи неуклюже нарезаны, а мясо сырое в центре. Он быстро смотрит на Чимина, стараясь не обращать внимания на тяжёлый взгляд мужчины. Вместо этого он смотрит в окно кухни, где небо серое. - Может, поднимем тост? - спрашивает Чимин, и Чонгук поворачивается к нему. Его глаза широко раскрыты, улыбка кривая. Этот человек, когда-то полный красоты, стал не чем иным, как оболочкой самого себя. Человеком, которого боится Чонгук. - Прямо сейчас? - в замешательстве спрашивает Чонгук. Чимин игнорирует его, вместо этого беря свой бокал вина. - Зачем ждать? Это всё исправит, - просто отвечает Чимин, и Чонгук неловко тянется к стакану. Чимин улыбается ему, поднося стакан к губам. Край стакана касается его губ, но он никогда не пьёт. Вместо этого вдыхая пары, и когда Чонгук делает то же самое, он снова поворачивается к окну. Там что-то блестит. Чонгук щурится. Случайно спрятанная коробка с крысиным ядом стоит у края окна, опустошённая прямо рядом с винной бутылкой, и Чонгук в своём оцепенении роняет нож. Он гремит, и Чимин вздрагивает, глядя вниз на ноги Чонгука, где лежит оружие. На мгновение всё замирает. Затем уродливая сторона хаоса берёт верх, и всё становится жестоким. Бокалы с вином падают из их пальцев. Бокал громко звенит, разбиваясь на миллионы осколков. Жидкость разбрызгивается повсюду, пятная землю, стены, их обоих. Чимин вскакивает, отталкивая стол в сторону, не обращая внимания на то, как он падает. Обед испорчен, как и все его планы, думает он, спрыгивая вниз и хватаясь за нож. Но Чонгук отталкивает его в сторону, и всё превращается в драку. Они закрывают глаза на свою человечность, рыча и сражаясь друг с другом, царапая плоть друг друга. Ногти впиваются так яростно, что разрывают кожу, разрезают вены, выпускают кровь. Они становятся битами, пытающимися выжить, неукротимыми и дикими, потерянными в своих собственных головах. Они кричат так громко, что их голоса смешиваются, превращаясь в оглушительный визг. Всё становится беспорядком. Они превращаются в бурю, разрушающую всё на своем пути. Растения бросают, стулья переворачивают, всё, что они хватают, становится оружием, когда они борются за выживание. Они бегут за ножом, но он продолжает ускользать, как вино в их ладонях, и вскоре яростная борьба становится отчаянной, а их умы наполняются отчаянием. Крики матери кричат Чонгуку, что наконец-то его время пришло, и солнце снаружи, скрытое облаками, наконец-то наказывает Чимина за его проступки. Оба, когда их борьба утомляет до чего-то жалкого, знают, что их счастливый конец никогда не был вещью, и так с самого начала. Они обрекли себя на гибель, одурачили свои собственные головы, и они оба понимают, когда душат друг друга, что если один умрёт, то умрёт и другой. Их руки расслабляются, лица вытягиваются. Слёзы текут бесконечно по их лицам. В глазах друг друга они видят свою гибель, и любовь давно уже потускнела. - Прости, - бормочет Чимин. - Ты меня тоже прости, - отвечает Чонгук. Чимин встаёт, берёт бутылку вина с кухонного стола. Он ковыляет к шкафам, берёт два чистых бокала вина. Он неуклюже держит их между пальцами и снова направляется к Чонгуку. Он садится, позволяет себе упасть. Несчастный, он даёт Чонгуку стакан. Тот берёт его. И когда Чимин наполняет оба бокала до краёв, когда он трясется так сильно, что проливает большую часть содержимого бутылки повсюду, Чонгук знает, что смерть пришла забрать их души. Судьба была свидетелем их падения с самого начала, и, наконец, всё приходит к концу. Чимин ставит бутылку и берёт полный бокал отравленного вина. Они молча пьют его, не глядя друг другу в глаза. У них во рту отвратительный вкус вина. Но по мере того как проходят минуты, вкус становится мягким. Их вены горят, а кровь кипит. Через некоторое время всё останавливается, и хаос снова становится тихим.