jocularity.

      …вокруг Альфреда вновь собиралась толпа. сложно сказать: нарочно ли он привлекал к себе столько внимания или же это выходило у него случайно, однако факт оставался фактом — он был настоящим центром вселенной под названием «класс 1-A». стоило ему только в очередной раз начать вдохновенно рассказывать о чем-то, как все тут же окружали его, развесив уши. даже самые гордые, поломавшись несколько минут и показав тем самым характер, в конечном счете присоединялись к остальным: интерес брал вверх над гордыней и принципами.       чем Джонс так заворожил всех? — ребяческой горячностью, искренней увлеченностью собственными рассказами, отсутствием ощутимого тщеславия и, главное, — мастерским умением влипать в различные истории. он был из тех, с кем поход в магазин за хлебом запросто мог обернуться увлекательным приключением на несколько страниц. Альфред постоянно находился в движении, за что успел получить прозвище «вечного двигателя», плохие отметки по поведению и множество шрамов, что, впрочем, его нисколько не огорчало. даже сейчас на его носу красовался пластырь, а на руке, чуть выше локтя, цвел немалых размеров синяк…       однако речь теперь шла не о «боевых ранах» (хоть отдельные личности и любили расспрашивать Джонса о них), а о палеонтологии. многие в детстве увлекаются динозаврами и их костями. Альфред же сумел дотащить любовь к ним до старшей школы и, казалось, с такой же легкостью намеревался донести ее вплоть до гробовой доски. ровно как и любовь к астрономии. ровно как и одержимость всякого рода героями и борцами за справедливость. в такие моменты все обыкновенно вспоминали о том, что «вечный двигатель», как это всегда и бывает, совершенно не вечный. да, даже в жизни Джонса имелись спокойные дни, когда он не искал на свою голову приключений, не рвался в бой с бесчестьем, не выдумывал грандиозных планов по спасению человечества от пришельцев или ос — словом, не занимался своими привычными «великими делами», а запирался в комнате и часами безвыходно сидел там, читая различные книги, комиксы или смотря фильмы Marvel. но все это лишь дома. в школе же ему было жизненно важно оставаться в эпицентре всех событий. в школе он оправдывал свое прозвище на 100% с лишним.       …итак, все присутствующие, по обыкновению, были сосредоточены вокруг Альфреда. однако, «в семье не без урода», — говорит известное высказывание. и в классе «1-А» был тот, кто всегда находился в стороне от всеобщего веселья. тот, кого большинство в ответ предпочитало не замечать из-за неописуемого чувства стыда и неловкости, непременно охватывающего каждого при одном взгляде на него… слишком живы были в памяти воспоминания об одной пренеприятнейшей истории, которую забыть желали, но не могли.       началось это незадолго после окончания первой учебной недели и продолжалось нескольким больше двух месяцев. в то время, как все новоиспеченные одноклассники стремились скорее перезнакомиться друг с другом, «урод» одиноко сидел за своей партой, уткнувшись в учебник или какую-нибудь иную книгу, в крайнем случае — смотря в окно и размышляя о чем-то недостижимом. сперва на это не обращали особого внимания: только недоуменно перешептывались между собой, строя догадки. несколько раз его пытались разговорить, однако все попытки заканчивались крахом, и «урод» оставался неразгаданным. так проходил день за днем, неделя за неделей. вопросов и догадок становилось все больше, а ответов по-прежнему не было. иначе говоря, своим упрямым молчанием «урод» только и делал, что неосознанно дразнил общественное любопытство. а общество, что стая собак: дай лишь повод — загрызет, не подавится, и не вспомнит.       повод нашелся быстро и спонтанно: кто-то вдруг озвучил мысль, что «урод» — типичный гордец, и что он не желает общаться с другими лишь потому, что они, по его мнению, этого недостойны. причины для такого заявления никогда не имелось, однако мнение это прижилось и беспочвенно жило достаточно долго. в конечном счете, классным судом было решено, что «урод» неминуемо обязан поплатиться за свою надменность. так началась травля.       «урод» переносил ее стойко и почти что бессловесно. казалось, никто другой так и не узнал бы о происходящем, если бы однажды общественный самосуд не перешел границы разумного. некто совершенно отчаянный решил проучить «урода» максимально кардинальным способом: путем отрезания языка. «пусть навсегда лишится способности говорить, раз ему так сильно нравится молчать», — говорил он. многие в тот момент смутились, однако ни один не возразил: боялись осуждения, а точнее — друг друга. лишь в день осуществления «казни» среди толпы нашелся герой, не испугавшийся почетного звания предателя: несомненно, им стал Джонс.       спрашивается: почему сей благородный субъект не образумил своих одноклассников раньше, если уже тогда имел над ними немалую власть? ответ прост. «народный герой», он же «вечный двигатель», большую часть событий банально не застал: пока «урод» расплачивался за приписанную ему гордыню, Альфред расплачивался за действительно свойственную ему гиперактивность — лежал в больнице в гипсовых кандалах после очередного «подвига». одноклассники навещать Джонса, конечно, приходили, однако об «уроде» решительно не рассказывали, будто заранее предчувствуя неодобрение с его стороны. таким образом, выписанный лишь накануне торжества кровавого «правосудия» Джонс ничего ровным счетом не знал, а узнав, ужаснулся до глубины души и поставил себе цель немедленного все это прекратить.       странно, ни странно, но «урод» был спасен, а конфликт — вскоре исчерпан. ко всеобщему удивлению выяснилось, что причиной молчания было далеко не высокомерие, а низкая самооценка, стеснительность и заикание…       перед «уродом» извинялись всем классом. искренне. долго. особо совестливые даже плакали. извинялся и не причастный к травле Альфред: за то, что так не вовремя загремел в клинику и потому смог придти на помощь лишь в «последний момент». «урод» от такого, казалось, опешил и в тот же миг великодушно всех простил. однако осознание того, как сильно они ошиблись и какой ужас из-за этого чуть было не сотворили, настолько поразило всех, что класс «1-А» еще долго не мог оправиться и войти в колею. то один, то другой по несколько дней не появлялся в школе, боясь показаться остальным на глаза и переживая адские муки совести… все вернулось на круги своя только спустя месяц с лишним.       поначалу с Мэтью — а именно так звали «урода» класса «1-А» — какое-то время пытались заново подружиться. как говорится, начать «с нуля» да «с чистого листа». однако это тоже не вышло, и после нескольких неудачных попыток Уильямса, в конце концов, решили оставить в покое, да перестарались: вчерашняя жертва стала сегодняшним призраком. он по-прежнему сторонился всех, но это более совершенно никого не волновало. кроме разве что «великого героя» Альфреда, который первое время после того инцидента практически от него не отходил, а позже — забылся и отстал, но непременно появлялся рядом всякий раз, когда Мэтью нужна была помощь…       справедливости ради, стоит, наконец, заметить, что уродом Уильямс, на самом деле, ни внешне, ни внутренне нисколько не был. напротив, он отличался той самой болезненной красотой, которая при всем своем истинном ужасе очаровывает и притягивает, поражая сердце и острой болью, и трепетным восторгом: худощавый, бледный, с тонкими запястьями, с выступающими на руках венами, с впалыми щеками и темными кругами под глазами… если Джонс был создан сломя голову кидаться в самую гущу событий и выбираться из нее целым и невредимым (а если даже и «вредимым», то ненадолго — на нем все заживало, как на собаке), то домашнему Мэтью, казалось, самой природой было предназначено лишний раз не показываться на свет.       но свет сам показался перед ним. не только показался, но и ослепил. обжег. — …чтобы вам было легче представить, как он выглядел, вообразите цаплю размером с жирафа. — Альфред зачем-то вытянул руку вверх, словно бы это всерьез как-то могло помочь представить описываемого им птеранозавра. — только вот, цапля передвигается на одних ногах, а кетцалькоатль (Джонс так привык ко всем этим замысловатым названиям, что выговаривал их без малейшей запинки) помогал себе крыльями. вот так! — он положил руки локтями на парту и сделал несколько «шагов», после выпрямляясь и мечтательно произнося: — такая махина была!.. а знаете, в честь кого его так назвали?       «в честь ацтекского бога, — подумал про себя Уильямс, то и дело украдкой поглядывавший на Альфреда все это время, однако вслух ничего не сказал, и мысли его, оттолкнувшись от всплывшего в голове образа громадного птеранозавра, тут же хаотично разбрелись: — кетцалькоатль — «оперенный змей». кетцаль — символ свободолюбия. птица, не живущая в неволе… совсем как он…» — смутившись этой беспорядочно возникшей аналогии, Мэтью поспешил перевести взгляд на окно, но лучше не стало: голубое небо слишком явственно напоминало его глаза. это сходство отмечали многие, но вряд ли кто-то из них придавал ему столько значения и смысла, как это делал Уильямс. единственный, кому небо не вселяло надежду, а только лишний раз напоминало о том, что все они заперты…       яркое весеннее солнце болезненно «ударило» по глазам, стоило лишь случайно взглянуть на него. но Мэтью не отвернулся, с каким-то мазохистским удовольствием продолжая смотреть, пока это не стало совсем невыносимо.       точно так же он смотрел и на Джонса. правда, тот жег не глаза, а сердце.       дурацкое правило противоположностей… глупое, банальное, дурацкое и множество других нелестных эпитетов. Уильямс никогда не думал, что оно действительно может сработать. что оно действительно может сработать с ним. чем больше он размышлял об этом в дальнейшем, тем сильнее укоренялся в мысли, что это чувство (как, впрочем, и вся его жизнь) — просто чья-то несмешная шутка. другого разумного объяснения происходящему Мэтью, как ни старался, отыскать не мог. его наивная, последняя надежда на то, что хотя бы в старшей школе все будет по-другому, бесповоротно разбивалась в прах у него глазах. черт с ней с травлей — он достаточно привык к подобному, чтобы не замечать. но влюбленность в того, с кем быть вместе невозможно даже в самой смелой фантазии… эту муку Уильямс испытывал впервые. против нее не было ни лекарств, ни привычки.       сперва он страдал только морально. каждая встреча с Альфредом, каждое воспоминание о нем сопровождалось молчаливым криком души и сердца, который легко оборачивался слезами, если Мэтью был один. постепенно он невольно научился находить Джонса в различных повседневных мелочах, что только усилило его терзания. а потом…       в один вечер Уильямсу внезапно стало плохо. физически. что-то так и разрывало грудную клетку изнутри, причиняя адскую боль. он метался по кровати, в исступлении хватаясь за все подряд, царапая кожу… потом закашлялся так сильно, что, казалось, вот-вот выплюнет наружу все органы и тем раз и навсегда все закончит. однако внутренности остались на месте…       лишь пара перепачканных кровью лепестков упала на пол. — …почему ты постоянно рассказываешь лишь о летающих динозаврах? — Альфред запнулся; он явно не ожидал этого вопроса, однако вскоре собрался и ответил. — потому что однажды я тоже поднимусь в небо! — несколько ребят скептически усмехнулось. — можете не верить, — ничуть не огорчившись, продолжил Джонс, — однако именно так все и будет. зуб даю, что буду пилотом! хотите — два!..       ханахаки. болезнь, не поддающаяся ни научному объяснению, ни медицине. в большинстве случаев приводящая к гибели. вылечиться можно лишь при одном условии: тот, кого любишь, должен ответить взаимностью… но Мэтью никогда не был дураком. Мэтью слишком хорошо понимал, что это невозможно.       в самом деле, Альфред — неоспоримый лидер. центр вселенной под названием «класс 1-А». он не был объят грехом видимого тщеславия, и потому его лидерство не мозолило глаза. и потому все продолжало неосознанно вращаться вокруг него, как планеты — вокруг Солнца. он и был солнцем: так же ярко светился, так же бескорыстно согревал всех окружающих. его энергия и жизнелюбие покоряли, сбивали с ног, и не было среди его знакомых человека, который не отозвался бы о нем как о «хорошем парне»…       …Уильямс же не был даже луной.       он был никем, по собственному мнению: никем родился, никем жил, никем и должен был умереть. а если вдруг никем быть никак невозможно, то у него имелись и другие, «запасные» определения для самого себя: призрак жизни. или лучше: пародия на человека. или… после множества бессонных ночей этих до безобразия схожих между собой «или» скопилось так много, что все и не перечислить. да и нужно ли?.. в конечном счете, кем бы Мэтью себя не назвал, все сводилось к будущему корму для червей. а раз так, то он покорится судьбе и будет молчать.       один только короткий вопрос извечно не давал Уильямсу покоя: за что? чем за свою короткую жизнь он успел так сильно прогневить Всевышнего, что тот так жестоко его наказывал?.. ах да, точно: это ни наказание. ни кара. это просто шутка. ведь, как известно, громче всего люди смеются тогда, когда кто-то неловко падает у них на глазах. вот Мэтью и обречен на падение. прямиком на дно земного ада. ха-ха-ха. интересно, что с ним будет, когда он наконец его достигнет?       ему и самому временами становилось смешно. ни горько, ни больно, ни страшно — безудержно смешно. вот только смех всегда заканчивался судорожным кашлем и отхаркиванием кровавых, разноцветных лепестков… сперва их было немного. один-два-три, максимум — шесть. но со временем их число постоянно увеличивалось. так, спустя два месяца после заражения Мэтью насчитывал уже несколько десятков. а в начале третьего — вместо лепестков откашлял первый целостный цветок…       Уильямс был ботаником во всех смыслах этого слова. люди часто пытаются компенсировать нехватку тепла и любви бесконтрольными покупками, как будто вещи всерьез способны заполнить пустоту в их душах. Мэтью же заполнял пустоту знаниями. в частности, знаниями по ботанике (и так горячо любимыми Джонсом палеонтологией и астрономией). поэтому, как только его перестало мутить, он осторожно, с любопытством ученого отмыл цветок от крови и принялся его рассматривать.       ветреница. в этот раз чисто белая, судя по количеству и форме лепестков — канадская, хотя Уильямс мог и ошибиться. «анемоны очень хрупкие растения, и потому во многих культурах они символизируют быстротечность жизни, хрупкость, печаль, горе, смерть…» — непонятно зачем позже прочитал он в справочнике. прочитал, не поверил, прочел еще раз и… тотчас залился нервическим хохотом, случайно падая со стула, но не прекращая смеяться. лишь спустя время Мэтью смог придти в себя, однако с пола все равно не поднялся и еще долго лежал так, смотря в потолок. глаза его неумолимо слезились, но Уильямс не обращал на это никакого внимания: внезапное спокойствие вдруг приняло его в свои теплые объятья, нашептывая на ухо что-то ободряюще-успокоительное.       печаль, горе, смерть — это действительно многое прояснило. в этом был ответ на все его вопросы. в этом была и вся его жизнь, и ее исход. он умрет. да, это было известно уже со дня рождения, однако именно сейчас Уильямс как будто вдруг понял истинное значение этих слов. не только понял, но и прочувствовал его всем существом. да, он умрет. но не когда-нибудь, а уже совсем скоро — судя по симптомам, жить ему осталось еще каких-то два-три месяца. а пока…       а пока что Мэтью продолжит ходить в школу. продолжит отлично учиться. продолжит сторониться всех. продолжит скрывать свою болезнь. продолжит украдкой смотреть на Альфреда и отворачиваться прежде, чем тот успеет поймать на себе его взгляд. продолжит делать вид, что ничего не изменилось. продолжит вздрагивать каждый раз, когда Джонс называет его имя. продолжит краснеть, когда тот подходит к нему слишком (по его мнению) близко. продолжит проклинать себя за это. продолжит притворяться. — …а почему ты так сильно хочешь стать именно пилотом? разве это не страшно — быть высоко над землей и нести ответственность за жизнь множества людей? — да, это нелегко… — согласился Альфред. — но в то же время так захватывающе! вы только представьте себе, что…       и он принялся рассказывать, как это здорово — быть высоко в небе. причем, рассказывал так, будто сам уже не раз испытывал это чувство, хотя на деле — ни разу не летал даже в качестве пассажира. причем, рассказывал так, что не только у него самого, но и у всех окружающих захватывало дух.       …да, Альфред, взаправду, был Солнцем. так же ярко светился, так же бескорыстно согревал своим теплом всех подряд. так же недостижимо далеко находился. вот только… все, кроме Уильямса, почему-то постоянно забывали о том, что Солнцу плевать, смотрит ли на него кто-то или нет. все, кроме Уильямса, почему-то постоянно забывали о том, что Солнцу плевать, согревает ли оно своим теплом или убивает. Солнцу плевать. всегда. на всех. на все. оно было, есть и будет, несмотря ни на что. и вопреки всему. оно светит, потому что создано таким. ничего личного, ничего необычного.       Джонс был отзывчивым, жизнелюбивым и простодушным, потому что родился таким. потому что сам для себя решил быть таким. захотел бы иначе — был бы грубым и жестоким; держал бы всех в страхе и плевал на чужое мнение с высоты птичьего полета… но он так не хотел. он хотел широко улыбаться каждому встречному — и улыбался. хотел помогать другим — и помогал. потому что у него было на то время и силы. ничего личного, ничего необычного.       и никакой привязанности. ни к кому.       да, именно так. протянул руку помощи, лучезарно улыбнулся, а на следующий день и думать забыл о том, кого поддержал, кому помог. а Уильямс, как дурак, запомнил, и после берег в памяти каждый случай, как сокровище. а Уильямс, как дурак, влюбился…       при том, что ему стоило бы его возненавидеть.       чем больше Мэтью думал об этом, тем сильнее удивлялся тому, что он его полюбил. казалось бы, в Альфреде сосредоточились все отталкивающие, с точки зрения Уильямса, черты: шумный, громкий (от этого всего так болит голова!), вечно куда-то спешащий, непостоянный… более того, Мэтью — сколько мог себя помнить — всегда с предвзятым недоверием относился к излишне общительным и чрезмерно доброжелательным людям: они всегда имеют так много знакомых, приятелей, товарищей, друзей и прочих, и прочих, и прочих, что сроду и не поймешь, кем из них они всерьез дорожат, а кто — так, «на один раз». ты можешь отдать такому человеку все сердце, а он решит, что ты просто старался быть милым, и не более того…       он полюбил того, кого при другом раскладе запросто мог возненавидеть (и это было бы куда более объяснимо). чем больше Уильямс думал об этом, тем сильнее не понимал себя. тем сильнее убеждался в очевидном: чувства не поддаются ни логике, ни здравому смыслу. впрочем…       это все еще просто несмешная шутка.       несмешная шутка, из-за которой Мэтью вынужден корчиться от боли, кусать до крови руки, чтобы хоть как-то сдерживать крики, пока его выворачивает наизнанку, и снова, и снова, и снова отхаркивать чертовы «букеты» ветрениц — белых, пурпурных, красных… чертовы цветы, разрывающие легкие и сердце. однажды, в один из таких адских вечеров, ему в голову пришла безумная идея собрать их, отмыть и подложить Джонсу под дверь. и вместо того, чтобы тотчас выбросить эту дурь из головы, он принялся развивать ее дальше: не смывать кровь, а прежде использовать ее для написания письма. для большего эффекта следовало приложить к подарку кусок легкого, который Уильямс недавно обнаружил в «букете».       идея так ему понравилась, что он чуть было ее не исполнил: вовремя остановился. вместе с тем, было и другое, более жестокое желание: как-нибудь ухитриться и подложить это Альфреду в еду. чтобы он заразился. чтобы он не имел иного выхода, кроме как неминуемо умереть с ним или полюбить в ответ…       в минуты прояснения Мэтью ужасался самому себе. тогда в ход шли весьма странные методы самонаказания… к сожалению или счастью, все слишком привыкли к тому, что его руки постоянно в бинтах, и не придавали этому значения.       …раздавшийся звонок вынудил Джонса замолчать и вернул Уильямса из вороха его мыслей в реальность. начинался урок литературы. Мэтью любил и ненавидел его одновременно: он обожал читать, но с трудом переживал ответы у доски и просьбы учителя прочесть или проанализировать какой-либо отрывок вслух. к счастью, это происходило не так уж и часто — многие учителя по известным причинам боялись тревожить его лишний раз.       к сегодняшнему уроку нужно было выучить «Сонет к науке» Эдгара Алана По. первым по традиции вызвался Альфред. рассказывал он не то, чтобы очень хорошо, но и не плохо — словом, как и всякий среднестатистический ученик. правда, даже здесь он все же находил, чем отличиться: произведения в его исполнении всегда звучали особенно торжественно. в целом, слушать его было достаточно приятно. особенно для Уильямса, который в такие минуты мог не скрывать своей заинтересованности и в открытую смотреть на Джонса. хотя бы потому, что так делали все.       сонет строчка за строчкой постепенно подходил к концу; вот-вот место Альфреда должен занять кто-то другой… но привычный распорядок вещей был нарушен: Мэтью почувствовал знакомое жжение в груди, а затем и в горле. «почему? — вихрем пронеслось в его голове. — почему это случилось вдруг школе? за что? за что?! все могут заподозрить…»       от неожиданности и животного страха Уильямс так растерялся, что не сразу сообразил, что нужно делать, запоздало зажимая рот ладонью и кое-как отпрашиваясь лишь тогда, когда цветы уже были у гортани. еле-еле подавляя кашель, он полубегом добрался до школьного туалета, открыл первую попавшуюся из свободных кабинку и рухнул на колени, тут же закашлявшись и излив «белому другу» всю душу…       «букет» не один. два-три, как минимум. теперь нужно привести себя в порядок и вернуться в класс… но сил не осталось. никаких. да и Мэтью внезапно стало абсолютно плевать: сидя на холодном полу в полусознании он думал только о том, что его тело после смерти еще долго можно будет использовать в качестве клумбы. ему внезапно впервые за все время болезни стало интересно: сколько вообще в нем цветов? как они все умещаются внутри такой костлявый туши? и как только они успевают постоянно вырастать вновь? ответов не нашлось. но, к удивлению, Уильямсу скоро стало плевать и на это. им завладел другой, более волнующий вопрос: неужели это и есть конец?..       «только не здесь, только не здесь…» — тревожно зазвенело в голове. да, в школе умирать никак нельзя. столько внимания привлекать к себе никак нельзя. даже после смерти. никто, никто, никто не должен узнать. особенно он. да, особенно он…       «нужно идти», — Мэтью предпринял было попытку подняться, как вдруг… — ты здесь, Мэтт? — раздался слишком узнаваемый для того, чтобы его с кем-то спутать, голос. — я отпросился, чтобы помочь…       надо было догадаться раньше, что «великий герой» Джонс не сможет остаться в стороне. теперь уже слишком поздно. оставалось только проклинать себя и либо топиться, либо врать. сердце колотилось, как бешенное, а тело будто парализовало, мешая сделать и то, и другое. Уильямс в отчаянии понадеялся на то, что он сможет отмолчаться и его не заметят (по крайней мере, это всегда работало), но в эту самую секунду дверь в кабинку с легкостью отворилась… Мэтью только сейчас вспомнил, что забыл запереться. да и было ли у него время на это?..       увиденное, очевидно, повергло Альфреда в шок: даже такой герой, как он, совершенно не был готов к подобному. Уильямс растерялся настолько, что забыл не только о двери, но и о кнопке слива, и о стекающей по подбородку крови — словом, обо всех уликах своей болезни. — т-ты… — всего только и смог выдавить из себя Джонс. — б-боже, что с-с тобой?! надо вызвать скорую… — руки принялись шарить по карманам, но телефон не нашелся: стало быть, остался в классе, в портфеле. — я сейчас, я мигом! подожди!..       он не мог его отпустить. непонятно, откуда взялся этот стремительный прилив сил, однако Уильямс резко приподнялся и поймал Альфреда за руку, чем тот ушел. «н-не надо…» — охрипшим голосом произнес он, боясь посмотреть в глаза и потому не поднимая взгляда. — «не н-надо…»  — но… у тебя же кровь… тебе же плохо… — пораженно залепетал Джонс, оборачиваясь к нему и пугаясь сильнее прежнего. Мэтью, казалось, о чем-то задумался, но вскоре странно усмехнулся, и наконец отпустив его и утерев с лица кровавую дорожку, все-таки посмотрел на своего несостоявшегося — в этот раз — спасителя. — от этого… вс-се равно н-нет лекарства. — все тем же убитым голосом сказал он. — при-присмотрись…       лицо Альфреда исказилось еще сильнее, когда он, не без усилия над собой, исполнил-таки просьбу и разглядел в кровавом месиве цветы. белые, хрупкие, нежные цветы ветреницы. в перемешку с небольшими кусочками легкого и сердца. словно в больной фантазии какого-нибудь садиста-извращенца… было видно, что природа чуть не взяла над ним вверх, однако Джонс все же подавил в себе тошноту и, отвернувшись, нажал злополучную кнопку, напряженно выдыхая. Уильямс внимательно следил за ним, неожиданно для себя замечая, что страха больше нет. «от этого все равно нет лекарства», — эхом отозвалось в его сознании. — это… — Альфред запнулся, нервно принимаясь теребить одежду. — это та самая цветочная болезнь, да? ханахаки, кажется… я мало знаю о ней, но…       по-прежнему смотря на него в упор, Мэтью лишь молча кивнул в ответ. спокойно, ровно. как будто говорили не о нем. «а не признаться ли перед?.. какая глупость! в самом деле, о чем я!..» — на бледном лице загорелся легкий румянец. пришлось отвернуться. к счастью, Джонс ничего не заметил. — но как же так… — лихорадочно продолжал он. — а я и не знал!.. почему ты молчал? почему? я думал, что мы друзья… и как давно? как давно это у тебя? может… может, еще возможно вылечить… может, еще возможно… ты признался? тебя отвергли? совсем отвергли? или есть шанс? а может… скажи же хоть что-нибудь!..       потревоженное глупой идеей спокойствие не вернулось в полной мере, но и не исчезло до конца. между тем, в сердце Мэтью, подобно чертовым цветам, распускалось новое, доселе неизведанное им чувство: вспыхнувшее было сочувствие к Альфреду омрачалось злостью на самого себя (он так не хотел, чтобы кто-то узнал, так долго скрывал, и все напрасно!), но в то же время Уильямс как будто даже рад был тому, что все сложилось именно так. что он сейчас мучался перед ним. отчаянно искал способ его спасти…       …не подозревая о том, что он и был источником его проблемы. причиной его болезни. его погибелью. — под-ни… подними меня. — после долгого молчания вдруг попросил Мэтью, протягивая руку. Джонс не сразу, но взялся за нее, осторожно потянув на себя, помогая подняться. Уильямс все еще был слаб, но от дальнейшей поддержки решительно отказался.       «ты так взволнован не потому, что мне плохо. а потому что ты не способен ничего с этим делать. солнце… проклятое солнце». — знаешь… — тихо начал Мэтью. — я так давно хотел тебе сказать… — резко пропавшее заикание навряд ли можно было счесть за хороший знак. ровно как и возникшую на губах Уильямса нездоровую улыбку. — ты даже и представить себе не можешь, как… как я тебя ненавижу.       в глубоких фиолетовых глазах блеснуло безумие. настоящее, искреннее безумие. Альфред инстинктивно отступил назад, чем Мэтью не повременил воспользоваться: нечаянно толкнув его напоследок, он резко вылетел прочь из кабинки и бросился бежать в только ему известном направлении. оставалось лишь догадываться, откуда у полуживого взялось столько сил…       его искали весь день. учителя, одноклассники, добровольцы из других классов… родители оказались в другом городе, на заработках, в неведении. полиция подключилась к делу только по истечению трех дней. на четвертый нашли безжизненное, мертвое тело…       …из которого росли белые, хрупкие, нежные цветы ветреницы.